reversibility

I'm going under and this time I fear there's no one to save me This all or nothing really got a way of driving me crazy I need somebody to heal Somebody to know Somebody to have Somebody to hold It's easy to say But it's never the same I guess I kinda liked the way you numbed all the pain

Lewis Capaldi — Someone You Loved

— Чонгук? — Слышу, как кто-то громко входит в квартиру и, несмотря на её маленькие размеры, не сразу может разыскать меня в темноте. Я бы подал какой-нибудь сигнал бедствия, да только силы все закончились как будто ещё в самом начале пути. — Чонгук? — Потом щёлкается выключатель, комната озаряется светом, и меня наконец находят. Находят свернувшимся в позу эмбриона и абсолютно разбитым. Ко мне приближаются ускоренным шагом. — Чонгук! Боже, Чонгук… — щурюсь от яркости света, глаз не могу разомкнуть, но чувствую мягкое прикосновение к руке. Такое внезапное, осторожное. А кожа, как хрусталь, будто звенит. У меня проверяют пульс, потом — температуру. Не обнаружив ничего подозрительного, облегчённо выдыхают. — Какого чёрта здесь происходит? — Я тоже очень хотел бы знать. Почему было так больно, а теперь… просто никак? Почему чужие шаги и голос звучат в отдалении? Это они — далеко, или… я сам? — Почему звонишь на ночь глядя, а потом отключаешься посреди разговора? Мы жутко за тебя испугались! Да-да, хён, прости. Знаю. Я… Подождите, что? М…ы? — Да дай ты ему прийти в себя, — разносится вдруг по квартире, как гром среди ясного неба. Как разносящийся дождь. Голос хриплый, колючий. Красивый. — Ты на него так навалился, что он и вздохнуть свободно не может. Отойди-ка, — сквозь щель приоткрытых глаз вижу, как одна картинка сменяется на другую, как на месте Намджуна появляется кто-то другой. Сознание не может его воспринять. Оно не готово, оно просто не верит! — Чонгук-и, ты в порядке? Что-то болит? Может, поедем в больницу? Резко подрываюсь на месте, группируясь в испуганную кучку, и отступаю назад к стене. Упираюсь в неё, и судорожно мотаю в страхе головой. Это всё невозможно, просто невозможно. Прижимаю колени к груди, обнимая себя за локти. Мне так страшно, что за моими веками скрывается совсем не то, о чём я сейчас думаю. Мечтаю. Что, если это не он? Что, если… Резко открываю глаза, лишая себя бесполезной возможности накрутить. Передо мной сидит Юнги. Юнги. У него чёрные волосы. Такие же, какими и были, когда я единственный раз видел его со своей девушкой Миён. Это было пару лет назад, когда мама решила, что собрать всех своих друзей и знакомых под одной крышей в свой юбилей — хорошая идея. На деле идея, может быть, действительно была хорошей. Вот только я после этого «праздника» несколько дней ходил собирал ошмётки своей души. У Юнги в тот день как раз были чёрные волосы. Я ненавижу этот цвет на нём из-за этого! Он всегда ассоциируется с моими оставленностью и несчастьем. — Дожили, — тяжело вздыхает Намджун, который ходит по комнате из стороны в сторону в ожидании, когда с ситуацией разберётся его… Кто? Кто ты в этой реальности, хён? — Он теперь ещё и пугается нас. — Не нагнетай! — Юнги беззлобно ругается, отворачиваясь в сторону Намджуна на несколько секунд. Не знаю, чудится мне или нет, но во взгляде обоих будто пробегает нежность. — Мы сейчас во всём разберёмся. Когда Юнги возвращает внимание мне, я неотрывно смотрю на то, что вижу перед собой. Не моргаю, боясь упустить даже малейшую деталь. Он закинул одну ногу на другую, корпусом чуть наклонился ко мне. В глазах залегли мягкая обеспокоенность, забота. Но, самое главное, в них горит жизнь! На меня, несмотря на отсутствие изменений во внешности, смотрит отзеркаленная версия того Юнги, который выслал мне приглашение на свою свадьбу с Миён. Две капли воды с абсолютно разным содержимым. — Хён, это правда ты? Мои глаза невольно наполняются слезами. Я тяну руку к лицу хёна, часто дыша. Осторожно прикасаюсь, не веря собственным глазам. Неужели у меня получилось? Неужели тот короткий разговор, произошедший для меня буквально пару минут назад, а для Юнги — почти с десяток лет, действительно смог всё изменить? Так вот что за воспоминания крутились в моей голове, причиняя адскую боль? Это так ко мне возвращался Юнги? Все те картины, что я увидел, это наше новое настоящее? Наше изменившееся прошлое? Юнги, смотря на мои слёзы, выглядит удивлённым. Каким, наверное, выглядел бы и любой другой человек. Никто не любит, когда дорогой им человек плачет. Но удивление Юнги всё равно чем-то отличается от обычного. В нём, помимо страха и испуга, кроется что-то ещё. Некая тайна, которую он для себя медленно познаёт. — Намджун, сходи-ка, пожалуйста, за пивом и курочкой во «Фрайс», — говорит машинным голосом Юнги, не отрывая от меня взгляда ни на секунду. Между нами будто происходит немой разговор, суть которого мы оба пока не до конца осознаём. — Что? Во «Фрайс»? — слова звонко ударяются о стены. — Туда километра два идти, не меньше! — Детка, пожалуйста, — продолжает давить Юнги, пока я, как и Намджун, всё ещё не понимаю этой внезапной необходимости в еде и алкоголе. Да ещё и сознание ускоренно плавится маслом от такого короткого, но значимого «детка». — Эта ситуация полностью лишила меня сил. Я хочу есть. — Чёрт, ладно, — Намджун никогда не отказывал Юнги, он просто не мог, я это хорошо, несмотря на давность срока, помню. И превращение этого времени из «прошлого» в «настоящее» становится для меня главнейшим лекарством. Боль от каждого произнесённого Юнги в прошлом слова медленно, но верно отступает. — Пока проверь, не нужна ли ему медицинская помощь. Юнги лишь кивает. Намджун недолго копошится в карманах, потом обувается. А затем дверь закрывается с обратной стороны, оповещая нас с хёном о том, что мы с ним, наконец, остались наедине. — Зачем ты прогнал Намджун-хёна? Он молчит. Тяжело вздыхает, трёт устало глаза. Затем, достав из нагрудного кармана своего бомбера паспорт, а из него — какую-то бумажку, протягивает её в мою сторону. — Подумал, что тебе есть, что рассказать, — пауза. — Мне. Опускаю взгляд на собственные руки, сжимающие клочок. Разворачиваю подпортившуюся из-за течения времени бумагу. Узнаю собственный почерк:

«Можешь мне не верить (я бы не поверил тоже), но я пришёл из будущего, прямиком из 2023-го года. В этом будущем мать найдёт тебе ужасно милую девушку. Её зовут Миён, вы с ней почти сыграете свадьбу. А ещё мама вынудит тебя стать менеджером по продажам. Ты даже дослужишься до должности старшего, представляешь? И перестанешь копаться в тачках. А ещё больше не сможешь писать песни, потому что своё главное вдохновение оставишь позади. Звучит, как твой персональный Ад, верно? Так вот сделай так, чтобы написанное мной так и осталось всего лишь бессмысленным набором слов, второпях написанных на найденном около мусорки тетрадном листе. И, когда при виде тебя я расплачусь и не смогу нормально дышать, знай: я вернулся в настоящее. То настоящее, в котором ты, надеюсь, наконец-то, будешь рядом со мной».

Мне не нужно дочитывать текст до конца, чтобы понять, что происходит. Та записка, которую я оставил Юнги в качестве подстраховки на случай, если нашего разговора ему будет недостаточно, прямо сейчас находится в моих руках. Он не просто поверил мне, но даже сохранил эту бумажку, чтобы в нужный год протянуть её мне, только-только вернувшемуся из своих невозможных путешествий. Но как… Как эта записка сохранилась, почему мир не испарился, как только Юнги её прочитал? Я отдал её ему и попросил прочитать после моего ухода именно ради этого, чтобы Вселенная не успела среагировать и что-то изменить, однако я никогда по-настоящему не думал, что это сработает. Это была целиком и полностью спонтанная, совершенно глупая и бесперспективная идея. Почему он вообще мне поверил? — А теперь расскажи хёну, что здесь происходит, — говорит Юнги, когда замечает, что ситуация для меня прояснилась. — Нет! — на эмоциях кричу. Мне нельзя говорить об этом вслух. Пусть моя уловка с запиской каким-то образом и сработала, я не могу больше рисковать. Теперь на кону стоит реальность, в которой оба мои хёны наконец-то счастливы. Мне ни в коем случае нельзя её потерять. — Я… я не могу, — отвожу взгляд, верчу головой из стороны в сторону. Руки в хаотичных движениях, ими управляет дрожь. Эмоции скручиваются жутким страхом. — Если я всё расскажу, то реальность исчезнет. А мне нельзя, хён, понимаешь! Мне теперь не… — Чонгук, — одно его слово меня прерывает, вселяя в душу успокаивающую прохладу. Он тянется ко мне, опускает руки на плечи, несколько раз встряхивающим жестом проводит вверх-вниз. Потом берёт меня за руки. Юнги-хён рядом. — Чонгук, успокойся, — повторяет он ещё раз. Я киваю, прикрываю глаза, стараюсь дышать чаще. Его пальцы переплетаются с моими. Тепло. — Вот так, хорошо. А теперь послушай меня, ладно? — Снова киваю. Открываю глаза, смотрю на оплот своего умиротворения. Хён… действительно здесь? — Ты уже рассказал мне о своих перемещениях во времени, — это верно. Исчезнуть должна была встреча в две тысячи пятнадцатом году. Но она не исчезла, и сидящий напротив Юнги — отличное тому подтверждение. — Дважды ничего не мокнет. Да и куда всё исчезнет, если мы и так уже в настоящем? — Я… не знаю, — вздыхаю, устало опускаю голову к груди. Переплетённые с хёном пальцы остаются в прежнем положении. Теперь, когда он ко мне вернулся, отпускать его — последнее, что я стал бы делать. — Всё так сложно. Он, подсаживающийся ко мне ближе и поудобнее сцепляющий наши пальцы, всё-всё понимает. Моё отсутствие в его жизни измеряется часами, тогда как его в моей — долгими-долгими годами. Он это видит и чувствует. — Меня не было рядом, да? — Мотаю головой. Он кивает. — Как долго? Тысячу дней печали. Сотни бессонных ночей. Литры выплаканных с солью слёз. Несколько десятков срывов. Три влюблённости. Два расставания. Три чужих смерти. Одну любовь. — Бесконечно долго, хён. Он вздыхает. Снова кивает. Слова в таких ситуациях подбираются с трудом — не каждый день узнаёшь о способности друга менять реальность. Это должно уложиться. Юнги долго молчит, продолжая крепко держать меня за руки. Это становится моим новым способом подзарядки. Прежде я был во всём этом один. У меня не было возможности рассказать кому-то о том, через что мне приходится проходить. — А Намджун? — Он ничего не знает. Но он помогал мне всё это время. Косвенно, совершенно не имея понятия, что происходит, но помогал. — Теперь настала моя очередь помогать, Чонгук-и. Расскажи мне, как обстоят дела, и я попробую сделать всё, что в моих силах. В конце концов, я обязан тебе всем. Если написанное тобой правда, то только благодаря тебе я нашёл в себе силы разорвать те цепи, что меня сковывали. И вернуться к своим настоящим истокам, — на последних словах он слабо, но искренне улыбается. Кровные узы стали цепями, а наша дружба и любовь с Намджуном — истоками. Юнги вернулся домой. И я рассказываю ему. Всё. Как узнал о разрыве их отношений, каким подавленным был тогда Намджун, и что он никогда от той боли так и не оправился. Не утаиваю ничего, даже если знаю, что Юнги это причинит боль. Так или иначе, он должен знать, какой поистине ужасной была та реальность, и что сожалеть о ней смысла нет. Я пересказываю ему события своей жизни, начиная с окончания школы и заканчивая трудоустройством в юридический офис. Юнги периодически уточняет, что в реальности, в которой мы сейчас находимся, моя жизнь проходила практически так же. Лишь пару раз он меня исправляет. Один из них — на моменте с должностью Намджуна. Он больше не старший инспектор — всего лишь полицейский. Оказывается, всё это время усердно работать его заставляли боль и отсутствие в жизни Юнги. Только так — нагружая себя по максимуму и не вынимая головы из бумажных и электронных отчётов — он с этим справлялся. И пусть теперь мой хён не занимает высокую должность и не имеет возможности помочь мне с Тэхёном, он по-настоящему счастлив. На большее я не мог бы рассчитывать. Второй момент связан с моим одногруппником, учившемся у нас по обмену из Канады: оказывается, Юнги подтолкнул меня к тому, чтобы всё-таки не бояться и сходить на свидание. У нас были поцелуи и петтинг. Юнги, рассказывая мне это, улыбается. Я радуюсь, что ему доставляет удовольствие возможность рассказать мне что-то тоже, заявить о своём участии в моей жизни и о нашей с ним вечной дружбе, которой я в прошлом мире был лишён. В его представлении свидание с красавчиком Максом, удавшееся благодаря Юнги — известие положительное, полное хороших и приятных эмоций. Во мне же — это вызывает лишь лёгкое отвращение и полное непринятие. Всё внутри меня протестует и возражает, органы будто выталкивают из головы и сердца эту новость. Они принадлежат другому. Они знают его, помнят. И очень ждут. И тут мы доходим до главной сути. Сначала немного теряюсь. Мне так тяжело собраться с мыслями, чтобы уместить всю историю Тэхёна в слова. Их кажется недостаточно, чтобы передать пережитые им боль и страдания. Они кажутся слишком маленькими, слабыми и незначительными, чтобы описать, как много он начал для меня значить. Но я всё же пытаюсь. Первая встреча, мои грубость и безразличие, его очарование и улыбки. Не упускаю ни одной детали, расползаясь в долгих и красочных описаниях. Цвет куртки, точное время, заполонившие помещение запахи, каждая моя мысль. Рассказываю про двери, радостные и долгожданные встречи, поцелуи, наркотики и смерти. Множество смертей. Юнги внимательно меня слушает, не прерывая, и лишь на тяжёлых моментах, каких оказывается не мало, он порывисто отворачивается или вздыхает. По нему видно, как трудно простому человеку получать такой большой объём негативной информации. Но хён искренне старается ничего не упустить и понять. Я упоминаю Хосока, все наши встречи, Джина и несчастный случай, сумасшедшую маму, а также мой первый секс с Тэхёном. Оказывается, произошло так много всего. Целая жизнь, и не одна. Даже смерти. Она, к сожалению, не одна тоже. А сколько прошло времени на самом деле? Несколько дней? Или долгие годы? Когда завершаю рассказ, то думаю, что получилась какая-то каша из горечи, боли, сожалений и ошибок. Я не уверен, что во всех этих моих бесконечных перемещениях и исправлениях реальностей Юнги-хён понял хоть что-то. Наверное, его мысли и чувства — особенно чувства — слишком сильно перегружены, чтобы как-то адекватно среагировать. Он не только узнал, что на долгие годы оставил любимого человека, обрекая того на мучения, но и в подробностях услышал про множественные самоубийства, несчастные случаи, а также последствия наркотиков. — В общем-то, это всё, что ты пропустил, хён, — этими словами ставлю в своём монологе точку. Опускаю взгляд на покоящиеся на коленях руки. Они у меня дрожат. Я весь уже трещу по швам. Юнги тянется ко мне, чтобы обнять. Удивительно, но за то время, что мы тут сидим, это первая выпавшая нам возможность. Теперь и требуемые быть произнесёнными слова, и все сопутствующие им удивления остаются позади. Им на замену приходит молчаливая поддержка. Банальное прикосновение, содержащее в себе слишком много всего: и понимание, и жалость, и горечь. Юнги опускает мою голову себе на грудь, позволяя носом беззащитно уткнуться в тёплую шею, и гладит меня по волосам. Молча, ласково, трепетно. С каждым движением и даже всем общим молчанием мне передаётся его всеобъемлющая поддержка. В носу начинает щипать. Шепчу хёну в шею: — Теперь у меня одна цель: или спасти Тэхёна, или умереть вместе с ним. — Обалдел? — Юнги реагирует мгновенно, отстраняя меня от себя и небольно толкая в бедро. Он рассержен моим заявлением не на шутку. Я вижу это по сведённым бровям, по участившемуся дыханию. — Что ты такое говоришь? Мы что-ни… — А ты думаешь, что я после всего этого смогу махнуть на всё рукой и продолжить жить нормальную и спокойную жизнь? — Перебиваю с явным сарказмом и долей раздражённости — так на мне сказываются усталость и боль, которые не заканчиваются уже слишком долгое время. Хён не обижается — всё понимает. И усталость в глазах видит, и боль, сковавшую душу. Они ему передались ещё с первым прикосновением. — Нет. Либо невозможность спасти Тэхёна меня убьёт, либо тело откажет ещё раньше. Юнги долго смотрит на меня нахмуренным взглядом. Глаза туда-сюда в панике бегают, пока его мысли, вероятно, пытаются найти решение проблемы. Он хочет сказать мне что-то подбадривающее, выдать какой-нибудь гениальный план по спасению не только Тэхёна, но и всего мира, или хотя бы дать мне капельку надежды, которая поможет не задохнуться в этом кошмаре. Но он, опуская голову в пол, лишь тяжело вздыхает — сказать ему совершенно нечего. В этот неподходящий — или, напротив, подходящий, поскольку слова у нас у обоих закончились — момент возвращается Намджун. Натянуто улыбаясь, он размахивает в воздухе двумя пакетами, в которых звенит стекло. — Пиво и курочка, — напоминает он, разуваясь и проходя на кухню. — Как заказывали. Юнги смотрит на меня несколько долгих секунд взглядом, полным сочувствия и сожаления. Затем, опираясь устало на собственные бёдра, встаёт с места. — Ты должен поесть, — строго наставляет хён, хлопая меня по плечу. — Хотя бы ради него. А я ради него — действительно всё. Даже если это «всё» в данную минуту включает в себя еду, одна только мысль о которой вызывает у меня дикую тошноту. Я и её, и весь негативный настрой в себе упорно давлю. У меня всё получится. Обязательно получится, Тэхён. Ты только дождись. Ужин — или сколько сейчас вообще времени — с моими хёнами проходит настолько комфортно и спокойно, насколько в данной ситуации это в принципе возможно. Эдакий пир во время чумы. Старшие много шутят и смеются, рассказывают разные истории, некоторые из которых становятся для меня совершенной новинкой, а также всё время «милуются». Юнги, наслушавшись моих рассказов о той реальности, которую я некоторое время назад именовал «своей настоящей», окружает Намджуна повышенными вниманием и заботой. Он кормит его со своих рук, постоянно пытается лишний раз прикоснуться и практически ни разу не отводит от него своего взгляда, улыбаясь с особой мягкостью. «Практически ни разу» означает, что взгляды с особой периодичностью бросаются и на меня. Содержание у них всегда разное: порой это нескрываемая гордость и детское обожание, когда-то — искренние радость и умиление. Но чаще всего это сожаление. Юнги наконец обрёл своё долгожданное счастье, но его потерял я, и ему за это почему-то стыдно. А мне с одной стороны очень совестно, что я ему обо всём рассказал — в его бочке с мёдом из-за меня теперь появилась огромная ложка дёгтя, а с другой — по-настоящему радостно: в плечах действительно становится чуточку легче. Спустя несколько часов душевных разговоров и до отвала набитых животов, меня начинает клонить в сон. Не знаю, всему виной алкоголь или же банальная усталость, но мы с хёнами принимаем решение расходиться. Юнги помогает мне собрать весь мусор, пока Намджун вызывает им обоим такси. Оказывается, они живут вместе с тех самых пор, как Юнги поставил свою маму в известность, что он возвращается к Намджуну. Это вспомнилось им же самим в момент разговоров совершенно случайно, но мне подарило неописуемое тепло прямо в сердце. И много уверенности: всё не зря. Тэхён однажды тоже будет сидеть со своими друзьями за одним столом, попивая пиво и предаваясь долгим разговорам о жизни. Я сделаю для этого всё, чего бы мне это ни стоило. — Чонгук, — когда Намджун, обняв меня на прощание и пожелав спокойной ночи, спускается вниз, Юнги ненадолго задерживается. — Завтра утром, когда Намджун уйдёт на работу, я приеду к тебе. Мы обязательно придумаем, что теперь делать. А сейчас хорошо отдохни. Тэхён будет жить, слышишь меня? — Уверенно киваю, не имея ни причин, ни желания не соглашаться. — Иначе на кой чёрт тебя вообще одарили этой способностью. Всё будет хорошо. Верь хёну. — Спасибо, хён, — я примыкаю к нему с объятиями. Крепкими, долгими. Он сжимает меня в своих руках практически до хруста костей — каким-то образом его тоска по мне была искренней, будто меня все эти годы по-настоящему не было рядом с ним. Мой хён всегда отличался особенной эмпатией. — Я рад, что ты теперь рядом. — «Теперь» превратится во «всегда», — он отрывает моё лицо от собственной груди, к которой я прижимался, чтобы заглянуть мне в глаза с особенной уверенность и заверить: — Даю тебе слово, Чонгук.

***

Следующее утро, как Юнги и обещал, начинается с нашей с ним встречи. Он будит меня в половину десятого неприятно звенящим звонком в дверь. Этот мерзкий звук задаёт настроение и всему последующему разговору. Кое-как разомкнув веки и заставив себя подняться с постели, сонно плетусь к двери, чтобы впустить хёна в квартиру. Он врывается в пространство, как ураган, сносящий всё на своём пути. Раздражённый, колючий, холодный. Чем-то сильно задетый. Я невольно вспоминаю, как порой находил его в таком же состоянии в собственном гараже. Это теперь мне известно, что это были последствия его разговоров с матерью, которая, что-то подозревая, задавала сыну много вопросов и подводила его тем самым к краю отчаяния и безвыходности. А тогда... я пугался. Юнги, не снимая куртки, присаживается за кухонный стол, пока я, совершенно растерянный, призраком встаю рядом с ним. Он просит меня налить ему воды, чему мгновенно повинуюсь, выпивает из стакана всё до последней капли, будто его мучила бесконечная жажда, а потом произносит строгое: — Сядь, — строгостью в привычном виде здесь совсем и не пахнет, однако мне становится ясно, что вместе с Юнги в мою квартиру пришла какая-то ужасная новость. Именно она и сделала состояние моего хёна таким плохим. Необходимость сесть становится для меня очевидной. — В общем, я навёл справки. Не спрашивай, через кого и как, тебе эти знания сейчас совершенно ни к чему, — он, смотря меж своих широко разведённых ног вниз, отмахивается от этих мыслей нервным взмахом руки. — И… Мне очень жаль, Чонгук, но Тэхён… — ему своё предложение, прерываемое рваным дыханием, даже не обязательно заканчивать — я и без слов всё понимаю. — В общем, два дня назад он покончил с собой. Сонливость мгновенно испаряется, лопаясь над моей головой огромным мыльным пузерём. Я отчётливо вижу, как вместо воды на моё лицо капает алая кровь. Это надо мной до слёз смеются Небеса. Может, нет никаких новых миров и перемещений во времени, нет никакого дара, данного мне для спасения чужой жизни? Всё это — самый настоящий Ад, в котором я каждый день проживаю одно и то же трагическое событие. День Сурка в жанре ужасов. Ведь если Преисподняя действительно существует, не было бы логичным подарить его обитателям своеобразную надежду на спасение? Надежду, которой никогда не суждено осуществиться. Юнги, проведя несколько долгих десятков секунд в молчании, первым приходит в себя. Он был человеком с повышенной способностью к эмпатии, всегда точно и быстро определяющим эмоциональное состояние окружающих. Вместе с тем природа наделила его умением быстро ориентироваться в ситуации, подстраиваясь под её обстоятельства. Несмотря на то, что и ему эта трагедия в эмоциональном плане даётся с трудом, — подобное кого угодно свело бы с ума — он предпринимает попытку меня отвлечь. — Только, прошу тебя, не заводись, ладно? — «Заводиться» предполагает наличие источника энергии. А во мне нет ничего, кроме сгоревших дотла городов. — Ты ведь знал, что так будет. Ты никогда и не рассчитывал на то, что в один момент Тэхён сам собой резко передумает себя убивать и вдруг станет счастливым, — знать и рассчитывать можно о чём и на что угодно — это всё равно не отменяет появления в момент взрыва адской боли. — Так что не трать свои ресурсы на ненужные сожаления. Не оплакивай его. Ведь очень скоро, — хён делает странную паузу, такую задумчивую, неуверенную, — ты его вернёшь. — О чём ты говоришь? — Энергия на этот вопрос добывается из систем резервного снабжения, и вся тратится на то, чтобы податься корпусом вперёд и растормошить Юнги требовательной интонацией. Если он что-то придумал, но не уверен в этом на сто процентов, то я всё равно должен знать. Пусть вероятность успеха его плана составляет меньше половины, это всё ещё лучше, чем моё «ничего». — У тебя есть какие-то идеи? — Да, есть, — встав с места, он прочищает горло и зачёсывает взъерошенные волосы назад. Юнги знает, как много стоит на кону, потому жутко волнуется. Внимательным взглядом я слежу за каждым его движением, боясь упустить малейшую деталь. — Я всю ночь не спал, безостановочно прокручивая в голове всё то, что ты мне вчера рассказал. Ты говорил, что мама Тэхёна заставила его верить, будто Джин умер исключительно из-за его беспечности и неосторожности, — киваю. Я пытался развеять эту иллюзию разговорами, но провалился. — Это чувство вины, как снежный ком, продолжало в нём жить и с каждым днём становиться всё больше и больше, — продолжает он, взволнованно ходя из стороны в сторону. — Именно из-за этого он начал искать счастье и расслабление в наркотиках. Ты исключал из его жизни и их, и пытался вести диалог с ним в юности, но что, если… — Юнги вдруг замолкает. У меня от волнения замирают и сердце, и дыхание. Он поднимает на меня взгляд, одновременно полный надежды и сомнений. — Что, если спасать нужно не Тэхёна, а… Оказывается, всё это время ответ лежал на поверхности. Хёны наглядно мне его демонстрировали долгие годы. Всё дело в истоках и кровных узах. — Джина, — договариваю за него я. — Всё верно, — хён кивает, подтверждая мысль. — Когда что-то горит, ты определяешь источник огня и тушишь именно его. Только так можно избежать повторного возгорания, понимаешь? Если спасти Джина, предотвратив ту ужасную аварию, то можно избавиться сразу от всех производных. Безумство матери, отъезд отца, непреодолимое чувство вины, наркотики. Всё это просто исчезнет, даря Тэхёну возможность построить свою жизнь совершенно в иных обстоятельствах. — Да, понимаю. — Тогда почему я не вижу на твоём лице радости, Чонгук-а? — Юнги, сдержанно улыбаясь, присаживается рядом на корточки и пытается развеять окутавшие меня задумчивость и мрачность. — Разве не в этом решение всей нашей проблемы, м? — Да, хён, это потрясающая идея, но… — яркость светящегося в моей душе солнца тускнеет под градом холодного дождя. Я ведь должен радоваться тому, что мы с хёном подобрались к предполагаемой разгадке этой проблемы, однако мои беспокойные мысли всё равно скачут в другом направлении. — Почему я сам не смог догадаться об этом раньше? Если бы только моя голова работала лучше, Тэхён столько не страдал. Я ведь вновь и вновь обрекал его… — Чонгук, послушай, — словесный поток упрёков и сожалений прерывается чужим прикосновением к бёдру. Меня тормошат, заставляя обратить на себя внимание. Бездонные глаза, полные любви и поддержки, смотрят на меня снизу вверх с целью вразумить: — Перестань себя обвинять и терзать. Чтобы мы смогли всё понять и придумать, тебе пришлось отыскать Хосока и выпытать у него информацию про аварию. А ещё тебе пришлось прыгнуть аж на девять лет назад, чтобы притащить мою задницу в этот мир. Без тебя ничего бы не вышло. И по-настоящему спасти Тэхёна тоже можешь только ты. В конце концов, это твой дар. Кто бы ни наградил тебя им, он был уверен, что это под силу только тебе одному. Не винить и не терзать себя сейчас очень сложно, ведь всегда проще обрасти к себе корнями ненависти, нежели взять ситуацию под контроль и начать действовать. Поэтому я долго молчу, позволяя сказанным словам проникнуть под кожу поглубже. Чтобы осели на внутренностях толстым слоем пыли, который, как ни отмывай, на следующий день появляется вновь. Ведь, как бы самоуверенно это сейчас ни звучало, кто мне и Тэхёну поможет, если не я сам? Юнги, конечно, внёс неоценимый, просто огромный вклад в общее дело, но, как он и сказал, по-настоящему спасти Тэхёна могу только я. Мне нельзя расклеиваться, поддаваясь унынию. Иначе перемещаться на одиннадцать лет назад и предотвращать смерть будет некому. Юнги, будто уловив направление моих мыслей, задаёт вопрос: — Кстати, как ты всегда попадаешь к тем самым дверям? Мне кажется, я всегда умираю. Или нахожусь на грани смерти. Я всё ещё не до конца уверен. В самый первый раз я потерял сознание и упал на асфальт, а в другой — прыгнул вниз с горы в Ансане. Может, я тогда оба раза умер, то есть — достиг состояния Тэхёна. Наша связь прослеживается и отражается даже в этом. Но были и другие ситуации, когда я, например, просто ложился спать и уже просыпался в тех самых дверях, — может, в те дни я тоже всё-таки умирал. Ведь каждый из них — был после тэхёновой смерти. Теряя его снова и снова, я всегда лишался огромной части себя. Так что, хороший ты задал вопрос, хён. Он напомнил мне о важном, необходимом. Молча встаю с места, вызывая на лице хёна растерянность, и подхожу к столешнице. Деревянная браш-подставка притягивает к себе, как магнит. Легким и быстрым движением в моей сжатой руке оказывается кухонный нож. — Чонгук, — осознав, что происходит, хён, мягкой поступью, поднимается на ноги и медленно движется ко мне с вытянутыми вперёд руками. — Что ты делаешь? — То, что должен. Как иначе мне попасть к Тэхёну. — Убери, пожалуйста, нож. — Ты придумал отличную идею, хён. И мне нужно как можно скорее её реализовать! Джин-хён ждёт меня. И Тэхён. Они оба. Нужно только… — опускаю взгляд к блеску лезвия ножа. Потом перевожу его к шёлку собственных запястий. Не самая хорошая, но вынужденная комбинация. — Нужно только умереть. Достигнуть состояния Тэхёна. Так я попаду к дверям. — Чонгук, — повторяя моё имя из раза в раз, Юнги звучит очень мягко. Будто не только моё имя, но и я сам — средоточие невообразимых хрупкости и нежности. Повысь голос или измени тон — и всё, весь я, осыпется разбитыми осколками. — Тебе не нужно умирать. У меня есть идея получше. Такая же гениальная, как и спасение Джина. Ты веришь мне, Чонгук? — Заметно дрожащие руки, что тянутся ко мне в примирительном жесте, заставляют немедленно опустить нож острием вниз. Чёрт. Я пугаю его. Пугаю своего хёна. — Сможешь убрать сейчас нож и выслушать меня? Оружие в твоих руках меня пугает. Я и сам себя порой, если честно, пугаю. Иногда даже не понимаю, что творю, будто мной овладевает кто-то другой. Мне не знаком человек, в теле которого я нахожусь. Или наоборот — моё тело не может поверить в отдаваемые мозгом приказы. Снова смотрю на нож — в его сиянии рассматриваю своё отражение — кукла, похожая на пугало, с пустотой вместо внутренностей. А глаза… глаза от безумца. Чёртов нож с шумом приземляется на пол, а сам я скатываюсь по фасаду тёмной столешницы. Безумец. Безумец. Безумец. Или отчаянный. Вы знали, что это отчаяние и безумие — две стороны одной медали? Одно порождает другое. За одним всегда следует второе. — Всё хорошо, Чонгук, — Юнги облегчённо выдыхает, а потом падает на колени рядом со мной, обнимая и прижимая меня к себе. — Я знаю, что ты хочешь сделать всё как можно лучше и быстрее. Ты молодец. Правда. Но я не могу позволить тебе… — он пинает нож ногой, заставляя его отлететь от нас обоих подальше, — навредить себе. У меня и правда есть другой способ, — он вдруг встаёт с места и протягивает мне руку, призывая пойти за ним. В отчаянии или безумии — разницы никакой — не сопротивляюсь, вкладывая свою ладонь в его. — Пойдём. Я всё объясню. Мы с хёном подходим к кровати. Он взбивает подушки, укладываясь на них в сидячем положении, а одну из них размещает у себя на груди. Юнги хлопает по ней: — Давай, укладывайся поудобнее. Скептическим взглядом оглядывая старшего, продолжаю стоять на месте. Что он задумал? Уложить меня… спать? — Хён, это… — Чонгук, — немного строже повторяет Юнги. — Просто иди сюда и ложись. Ты всё поймёшь. Я всё расскажу. Тяжело вздохнув, повинуюсь чужим словам и с нескрываемым неудовольствием ложусь на кровать. Хён заставляет меня опустить голову на подушку, что лежит на его груди, и начинает медленно поглаживать меня по волосам. — А теперь попытайся расслабиться и уснуть. — Как это поможет? — Разве ты не заметил, как тот, кто наградил тебя этим даром, всегда тебе помогает? Ты вышел из моего гаража и оказался здесь, в две тысячи двадцать третьем году. А в другой раз, когда ты оставил Тэхёна в будущем, смог спокойно оказаться в коридоре дверей, не возвращаясь в «настоящее». Тебя подталкивает к нужным дверям, кто-то открывает и закрывает их в подходящий момент. Иными словами, Чонгук, не ты один пытаешься спасти Тэхёна. Кем бы ни было это создание, оно на вашей с Тэхёном стороне. «Оно». Иногда мне кажется, что я просто лежу, спрятанный в смирительную рубашку, в какой-нибудь психушке. А всё происходящее — лишь плод моего воображения. Перемещения во времени, прошлое и будущее, «некто» меня наградивший и теперь помогающий. Полная чепуха. Но потом я вспоминаю Тэхёна. Первое чудо света и моё самое главное подтверждение того, что это всё-таки реальность. Таких, как он, невозможно просто «выдумать». Это кропотливая и долгая работа самой Вселенной, не иначе. В его создание, я уверен, была заложена сила тысячи галактик. Он добрый и понимающий, не по годам мудрый. Красивый. И я сейчас не про внешние данные, хотя ими он не обделён, конечно, тоже — Тэхён красив изнутри. Пока я держу его за руку, у меня ничего не болит. Ни тело, ни душа. Всё плохое в его присутствии разрушается. С ним я чувствую себя по-настоящему счастливым. Будто я… дома. В детстве я спрашивал у бабушки, существует ли Бог. И если да, то почему он возложил столько трудностей на её плечи, тогда как она постоянно молится в храме и делает много добра. Разве не заслужила она хоть сколько-нибудь снисхождения? Бабушка отвечала, что: «Он никогда не посылает человеку те трудности, с которыми тот не может справиться. Бог знает, что эта ноша мне под силу». Мне показалось это чушью. Зачем вообще посылать человеку трудности? Вот еду я на велосипеде, а Он вставляет мне палки в колёса, и я падаю. Спрашивается: к чему всё это? Одиннадцатилетнему мне казалось, что Он жутко несправедлив и холоден к нам. А потом я узнал, что это Джихун из параллельного класса специально что-то сделал с моей цепью. Она слетала, а я постоянно падал. И тогда осознал, что это люди холодны и несправедливы друг к другу, а не Бог. Именно люди посылают друг другу трудности и испытания. А Бог, если он вообще существует, возможно… просто устал нас любить. Когда Он спустился к нам последний раз, все его попытки творить чудо и добро обернулись для него распятием. Мы называем это жертвой. Христос страдал за наши грехи. А как по мне, он всего лишь окончательно в нас разочаровался. Он хотел нести свет, добро и любовь в созданный им мир, а люди творили войны. Я не пытаюсь доказать или опровергнуть существование Бога — меня этот вопрос, лишённый подтверждаемого ответа, интересовать перестал уже давно. Наверное, ровно в тот момент, когда я понял, что в компании людей он чаще всего перетекает в громкие и озлобленные споры. Людям уже даже неважно, донесут они свою мысль до собеседника или нет — им главное выйти из перепалки победителями. Иными словами, в погоне за победой и собственной правотой, мы перестали заботиться о самой сути Бога. И сам я не хочу размышлять на тему того, от кого именно ко мне пришла моя новая сила — от Бога, инопланетян или какого-нибудь марвеловского персонажа. Мне главное ею воспользоваться и суметь спасти Тэхёна. То есть послушаться сейчас хёна и попытаться уснуть. — Знаешь, Чонгук, меня всё ещё не покидает чувство, что ты просто сошёл с ума, — хён беззвучно смеётся. Мне хотелось бы задрать голову повыше, чтобы получить возможность увидеть его сейчас, но я упорно пытаюсь расслабиться и поскорее заснуть. — Но потом… я вспоминаю, что когда ты рассказал мне о ваших с Джун-и днях… без меня, мне показалось, что я действительно все их прожил тоже. Где-то на задворках моей души будто бы хранилась точно такая же боль. Я не знал, откуда она взялась, но по-настоящему её чувствовал. — Возможно, мы оба сошли с ума. — Возможно, — он снова смеётся. — Знаешь, я задолжал тебе извинения. Прости меня, Чонгук, что я тебя оставил. Мне казалось, что я заставлю тебя метаться меж двух огней — мной и Джуном, если останусь рядом. Я не мог допустить, чтобы тебе пришлось выбирать. И слышать или видеть его — тоже не мог. Это убило бы во мне всю уверенность в принятом решении. — Хён, всё в порядке. Прежде я… злился на тебя. Сильно злился, хён. Я даже пытался тебя ненавидеть. У меня никогда не выходило. А сейчас я… просто рад тому, что ты в конечном итоге рядом. И что ты жив и здоров — я тоже безумно рад. Сначала я думал, что ужас смерти, свидетелем которого я стал, в будущем станет для меня невидимым барьером, отделяющим в минуты отчаяния от непоправимого решения. А потом я понял, что не хочу, чтобы чужая смерть останавливала меня от собственного конца. Хочу, чтобы жизнь стала настолько ценной и прекрасной по своей сути, что этих мыслей никогда и не возникнет. Я не хочу презирать и бояться смерти. Хочу ценить и любить жизнь. Пальцы Юнги виртуозно и мягко вплетаются в мои волосы, приятно массируя голову. Он напевает себе под нос какую-то красивую успокаивающую мелодию. Зверь, живущий внутри меня, под этот звук расслабляется, постепенно впадая в спячку. У хёна всегда был красивый голос. В его душе хранились слова, способные изменить этот мир. Но он всегда прикусывал язык, увязая в молчании. Я счастлив, что теперь он не подавляет свой голос, позволяя мне и всему миру выучить его песни. Пусть они сегодня станут моей колыбельной, а завтра — гимном нашего нового начала. — Чонгук? — М? — мычу, не разлепляя глаз. — Когда вернёшься, отметим твой выпуск из школы? — Хён практически шепчет, и его глубокий хрипящий голос действует ещё лучше, чем музыка. — И окончание университета? — Сколько лет-то прошло с тех пор, хён. — Хочу быть во всех твоих воспоминаниях, Чонгук-и. Верно. Пусть эти новые воспоминания и хранятся безжизненной ячейкой в моём мозгу, я никогда их не проживал. По крайней мере — не этот я. Но всегда можно создать новые. Можно сколько угодно раз начинать сначала. Падать, но подниматься. Дарить себе шанс на новое будущее. Даже на новое прошлое — в какой-то степени тоже можно. Мы с хёнами как минимум попытаемся. Не знаю, кого благодарить — хёна или какое-то божественное создание, но у меня действительно получается заснуть. И когда я открываю глаза, то вижу привычный коридор дверей. Точнее, как хён и говорил, кто-то мне действительно помогает, ибо от привычного коридора дверей остаётся одно только название. Теперь тут всего одна дверь. И она уже приоткрыта.