Карта на удачу

Казуо замолкает, окончив рассказ. Не могу видеть его глаз – приходя на кладбище, он скрывает их за тёмными очками. - Мне так жаль, - только и могу я посочувствовать. – Я вас хорошо понимаю... Среди залитых солнцем надгробий, укрывшись тенью склепа знатного рода, мы сидим в полнейшей тишине. Не слышно даже птиц. Такое чувство, будто наши голоса тревожат чей-то мёртвый покой. Или наоборот, скрашивают одиночество. - Комната, в которой ты сейчас живёшь... Мы мечтали взять ребёнка из приюта, - он улыбается уголком губ. - Думаю, Нана была бы рада узнать, что там всё-таки поселился сирота. Раздумываю, задать ли крутящийся в голове вопрос, и не прозвучит ли бестактно. Нерешительные слова сами просятся на волю: - А если бы вы послушали мастера Ханзо? Ни о чём не жалеете? Казуо качает головой. - Сильный не должен попирать слабого. Он должен защищать и учить. Я бы никогда этого не понял, не запрыгнув на мотоцикл. Просто не ожидал, что цена будет столь высока... Я отвожу взгляд, всколыхнув собственные воспоминания. - Когда мамы не стало, её сестра продала нашу квартиру. Чтобы расплатиться за похороны. Часть денег она оставила себе, но теперь я хотя бы могу приходить сюда, а не смотреть на прах. Отца я почти не помню, а вот маму... - Расскажешь о ней? - Она была очень доброй... - помолчав, начинаю я, стараясь не придавать тону негативной окраски. Как бы ни было больно, но память о маме осталась светлая. – Помогала всем, кому могла, особенно сестре. Жили мы из-за этого бедно. Она называла бедность "душеспасительным аскетизмом", и очень много работала. - Вот как? – прислушивается учитель, изогнув бровь. – Не христианкой ли была? - Вы знакомы с этой верой? - Был знаком, - морщится он. - Не обижайся, Канеки, но христианство – вера глупцов. Она не учит защищать себя. - Я не в обиде. Вы абсолютно правы, - соглашаюсь я. – Сомневаюсь, что Богу нужно мученичество... Я никогда не думал о своей вере, как о списке заветов и обязанностей перед невидимым строгим дядькой. Просто нравилась мысль, что кто-то присматривает за мной. К тому же... Если есть Бог, значит, никто не умирает окончательно. Я не верю ни в Рай, ни в Ад. Но мои родители где-то там, очень далеко, скучают по мне, как я – по ним... Казуо неприязненно кривится. - Этому ублюдку ничего не нужно, кроме чужих страданий. Бог, дьявол... Одно лицо, одна жестокость, разные мифы, - он фыркает, смиряя свой богохульный порыв. - Я так понимаю, вера твоей маме на пользу не пошла? Я вздыхаю. - Она умерла от переутомления, когда мне было десять. Помню, я даже тогда боялся за неё. Я был маленьким, но чувствовал – что-то не так. Она работала сутки напролёт, на трёх работах, успевая делать что-то по дому. Человеку нужно отдыхать, нужно спать, почему она не спала?.. Казуо кивает. Я ожидаю утвердительной тирады, мол, вот видишь, всё из-за христианства! Но морщинки меж его бровей тускнеют. Взгляд опускается. Выражение... виноватое? - Насчёт усталости... Я собирался поменять твою программу тренировок, Канеки. Я вижу, тебе тяжело. Он берёт на себя ответственность за произошедшее? Почему?.. Его раны, до сих пор заживающие, его ужасная работа... Всё из-за меня. - Нет, - качаю я головой. - Не делайте этого, мастер Казуо. Меня довели те извраты, а не ваши графики. Я хочу стать сильнее. Я смогу, - прежде чем он успевает что-то сказать, задерживаю пристальный взгляд на его лице, на очках. Это странно – видеть своих двойников в чёрных стёклах. – Но я не хочу, чтобы вы последовали за моей мамой. Учитель указывает пальцем на небо. - Не волнуйся. Я ведь уже говорил, гули выносливы. Чтобы забрать меня, придётся постараться. Снова его "не волнуйся". И её... "Не волнуйся, малыш. Я не устала." Зарываюсь в ладонях, гадая, как вычислить его нанимателя. Как сделать моё пропитание менее... смертоносным. Боже, до чего всё было просто до встречи с Ризе... Я мог заскочить в магазин и купить поесть. Теперь, даже придя в "Антейку" за мясом, рискую уйти с пустыми руками и упрёком в обжорстве. Они тратят запасы экономно, и мои спортивные нужды мало кого будут волновать. Срезанные пальцы отросли на следующий же день после той поездки. Но ощущение грязи не исчезло. Я облился кровью, и теперь её не смоешь ничем. Не хочу повторять этот ужас... Взгляд падает на серебристый кругляшок циферблата. Я купил наручные часы, как у мастера, чтобы следить за режимом и соблюдать расписания. При этом, поймал себя на мысли, что считаю минуты до следующей порции мяса. Как наркоман, ждущий дозы. Казуо говорит, мол, снизятся нагрузки на тело - уйдёт и постоянный голод. Но, где-то глубоко внутри... Зверь по имени Ризе смеётся надо мной. "Я не спортсменка, милый. У меня хороший аппетит." Какое-то время мы ещё говорим о наших ушедших близких. Затем шагаем к выходу с кладбища, решив более не докучать мёртвым людям и гулям. На полпути учитель останавливается, воровато оглядевшись по сторонам. Принюхивается, выискивая затаившихся "голубей". Он говорил, CCG иногда следят за посетителями кладбищ. И он явно что-то задумал... - Я тебя догоню, Канеки. Проведаю кое-кого. Мне ничего не остаётся, кроме как послушаться и ждать у витых железных ворот. Читаю надписи на ближайших надгробиях. Некоторые довольно примечательны: "Он был отличным следователем. Съеден, но не забыт!" "Нет, дорогая. Это не Врата Балдура." "Его сгубила гордость. И неумение плавать." "Не стучите. Не ответит." "К чему грустить? Спойте мне песню." "Только попробуй её разрыть!" Но очень скоро пагубное любопытство берёт верх. О чём я сию секунду жалею, увидев вдалеке учителя, приспустившего штаны. Он мочится на чью-то могилу. Щедро орошает надгробие и вазу с букетиком белых лилий. До жути стыдно спрашивать, какой враг удостоился этого ритуала, потому для вернувшегося Казуо мой вид несведущ, как у ягнёнка. Интересно, а куски того следователя тоже где-то здесь закопали? Брр, даже вспоминать не хочу... - Ты знал, что гули могут есть мясо с душком? – кивает учитель в сторону могил, безжалостно повысив градус моего отвращения. – RC-клетки довольно живучи. - А можно я расскажу вам о Ницше? Или о Юнге? – умоляю я, позеленев. - Могильщики здесь ушлые - цену набивают за пропадину. Если у человека не было родни и близких, считай, его уже сожрали. – О Хиде?.. - Кстати, на вкус не так плохо, как кажется. Пока нет червей. - О погоде?.. Казуо посмеивается. Циничная он личность. На выходе с кладбища нам встречается знакомая из Антейку. Госпожа Рёуко Фуегучи - худая длинноволосая женщина в юбке до пят - приветливо обменивается с нами поклонами. Первое впечатление о ней было приятным – светлая, кроткая и вежливая, овдовевшая мать Хинами, такой же скромной тихони. Познакомься я с ними до несчастного случая – никогда бы не заподозрил в обеих гулей. - Почему ты одна, Рёуко? – спрашивает мастер. – Я слышал, за тобой следили "голуби". После новостей об убитых детях и случая со "Sparky Candies" CCG начали рыскать по всем районам, проверяя, кто и что ест, где и с кем бывают, как ведут себя. Я уже чувствовал на себе эти цепкие, проницательные взгляды, когда они наведались в фитнес центр. Один мужчина был похож на Смерть без косы – маленький, тонкий нос, впалые щёки, жидкие седые волосы и полубезумный прищур одним глазом. Второй – молодой, привлекательный и очень высокий. Рельефные мускулы проглядывались под серым пальто. Казуо бесстрашно похвалил его фигуру, заинтересовавшись физподготовкой CCG. А наш менеджер жутко расстроилась, что не смогла навязать "голубям" услуги центра. Эту проныру волнуют лишь деньги. - Они всегда за кем-нибудь следят, - грустно улыбается Рёуко. – Я оставила маску Асаки. Чтобы... двигаться дальше. По рассказам Комы, баристы "Антейку", её мужа вычислило CCG. "Голуби" с врагами не церемонятся, обычно убивая на месте, и только изредка кого-нибудь отправляют в "Кокурию" - центр содержания гулей. Увы, Асаки Фуегучи не был в числе последних... Казуо скептично оглядывает её с ног до головы. - Тебя бы к нам в спортзал. Хочешь, выпишу абонемент? Бесплатно подвигаешься. Если менеджер думает о чужих кошельках, то мой учитель – о несовершенстве тел. Слова "бодипозитив" и "естественность" - страшные ругательства для фитнес-тренера, ведь он - скульптор, которого окружает ходячая глина. Женщина смущённо смеётся. - Нет, спасибо. Я не спортивная персона, Казуо. - Нравится быть глистой? – беззлобно подкалывает он. - Отстань, - отмахивается она, но с улыбкой, будто бы уже привыкла к этим колкостям. Как старая подруга. – У женщин это называется "утончённость". За разговором она немного оживает. Возможно, циничные выпады Казуо – своеобразная попытка отвлечь от грусти? - Идём, мы тебя проводим до "Антейку", - предлагает он. - Что "утончённые", что "утолщённые", вы, женщины, совсем себя не бережёте. Она тихо вздыхает, но соглашается. А я бросаю взгляд на своего учителя. Кто бы говорил...