улицы ждали

Хенджин сразу понимает, что Сынмин другой. Не в плане экстраординарности или исключительности, резко бросающейся в глаза. Сынмин просто отличается. По-тихому и тайно. Учитель привел его посреди весеннего семестра. Сынмин представился сухо, без излишеств. Театрально-натянуто улыбнулся. В общем, любой подросток, противопоставляющий себя остальному миру. Окинул взглядом класс. Учитель приказал ему сесть рядом с Хенджином. Зря. Это запретное место. Хенджин знает, как выглядит в глазах Сынмина. Весь из себя бандюган. Правила ему не писаны, слова учителей на хую вертел. Но Хенджин на самом деле правильный мальчик. А пирсинг и окрашивание школа не запрещает — Хенджин уточнял. С Сынмином же все наоборот. Внешне ответственный и аккуратный. В тетради все как по линеечке, чистота и красота. Очки протирает не рукавом, а специальной тряпочкой. Воротник идеально накрахмален. И пахнет от Сынмина детским мылом. А на деле может руку отгрызть по локоть. Проглотит тебя да не подавится. И слова его ядовито-токсичные. Но Сынмину не жаль. Он любит быть занозой. За первый урок они не обменялись ни единым словом. В классе царила напряженная атмосфера. Воздух словно стекловатой наполнен, глухое эхо коридоров, все голоса сливаются в шелестящий гул. На Сынмина бросали хмурые взгляды, он здесь лишний. Очередное напоминание истины «все заменимы». — Тебе придется поменять место, — сказал ему Хенджин, как только прозвенел звонок. — Я хотел, — Сынмин изучил его внимательным взглядом. — Но как только ты попросил, что-то резко перехотелось. — Потом захочется снова, поверь. Что-то в речи Сынмина странное. В том, как он строит предложения. И немного в произношении звуков. Будто акцент, но не совсем. Позже Хенджин узнает, что Сынмин использует необычные слова и, кроме того, изъясняется на замысловатом диалекте чужаков. — Ты угрожаешь мне? — Сынмин усмехнулся. — Типа, местный крутой парень. Злой, большой и рядом с тобой лучше не появляться? — Нет конечно, — Хенджин почувствовал, как к лицу прилила краска. — Все наоборот. — Значит, ты груша для битья? Мальчик на побегушках? И если я с тобой сойдусь, то стану таким же. Спасибо за предупреждение. — Не настолько наоборот. — Тогда объясни мне. — Может, потом. Пару раз к Сынмину подходили одноклассники. Не пытались познакомиться или завести диалог. Просили пересесть. Если Сынмина просят, он делает наоборот. Кажется, Хенджин все-таки немного изгой. На него смотрят с презрением, с сочувствием. Но никто его не трогает. С ним просто не говорят. Хенджин явно не хочет рассказывать, чем так особенно то место. И Сынмин догоняет его после школы. — У тебя нет друзей, — Сынмин просто констатирует факт. Что такого? — У тебя тоже. — Но я сам так решил. А ты — нет. Хочешь со мной дружить? — Сынмин щурится, заглядывает Хенджину в глаза. Что за вопросы? Он таких с детского сада не слышал. — Дружить с тобой? Не особо. — Тогда решено, — Сынмин схватил руку Хенджина и оплел его мизинец своим. — Лучшие друзья. Вместе навеки веков. — Мечтай, — Хенджин выдернул руку. — Зачем? Это ведь уже реальность. Если у тебя всего один друг, значит, он автоматически лучше остальных твоих друзей. Простая логика. — Сынмин не знает, куда идет. Просто следует за Хенджином. — Итак, может, просвятишь своего лучшего друга, что у вас в классе случилось? И Хенджин сдается. Он рассказывает Сынмину о ней — дружелюбной, доброй, общительной. О девочке, с которой Хван сидел за одной партой, но едва ли был знаком. В конце прошлого семестра она призналась ему в любви. Хенджин отказал, как он думал, мягко. Без последствий. Девочка попыталась повеситься в музыкальном классе, перекинув через балку шнур от электрогитары. Все решили, что из-за Хенджина. Потом она перевелась, оставив Хенджину письмо с извинениями и пустое место за партой. Хенджину сказали, что его никто не винит, но объявили своеобразный бойкот. Не сговаривались. Просто так получилось. Для Сынмина деталями эта история обросла чуть позднее. После объяснений Хенджина — а тон его сообщал, что рассказывает он это назло — повисло молчание. Хенджин пытался давить Сынмину на совесть, мол, чего лезешь. Но совесть, кажется, отсиживалась скраю и немела. — Откуда ты перевелся? — Хенджин свернул к автобусной остановке. — Я корё-сарам, — пожал плечами Сынмин, будто это проливало свет на очевидную истину, но на деле не говорило Хенджину ничерта. Хван понимающе кивнул. Не хочется выставлять себя идиотом, потом разберется. Дружба срослась как-то сама собой. Может, сработали сцепленные мизинцы. Или роль сыграло то, что они оба были одиноки. Хенджин начал побаиваться людей. Сынмину же люди были просто-напросто не нужны. Глупость, когда оказываешься в новой для себя стране. Про корё-сарам Хенджин узнал-таки от Сынмина. Тот пересказал ему историю своей семьи. Говорил о пра-пра-прадеде, оказавшемся в царской России. Про постоянные усобицы и гонения. Про угнетение и реабилитацию. Сынмин семнадцать лет прожил в небольшом российском городке. А потом его родители добились получения гражданства, и вот он здесь. Угощает Хенджина странной жвачкой, пока они прогуливают физкультуру в раздевалке. — Love is… — читает Хенджин, разворачивая цветастый фантик — черная обертка с желтыми краями. Не похожа на корейские, здесь используют другие ароматизаторы. И тем не менее — вишня с лимоном. Странно. Хенджину нравится. Благодарный взгляд на Сынмина. Тот довольно смотрит в ответ, глаза у него хитрые, магматические. Хенджин расправил фантик и увидел вкладыш. На картинке — девочка, удивленно взирающая на шесть разноцветных сердечек. Подпись снизу на трех языках. Один Хенджин узнает сразу — русский. Сынмин часто использует его, чтобы подразнить кого-то. В минуты, когда Сынмин с улыбкой выливает на человека ушат неприятностей и смотрит прямо в глаза, Хенджин по-странному восторгается им. Любуется и обожает. Еще две надписи. На английском и на каком-то странном языке, напоминающим инопланетные каракули. Люди, видящие в этих узловатых сплетениях слова, должно быть, сумасшедшие. — Love is sometimes confusing, — Хенджин читает по-английски, потому что другие языки для него сравнимы с наречием древних Египтян. — Можно я оставлю это себе? — Нравится? — поддразнивающе спрашивает Сынмин. Хенджин, не стесняясь, кивнул. После этого Сынмин приносит Хенджину жвачки каждый день. Будто ритуал — Сынмин сидит и всматривается в лицо Хенджина, с восторженным интересом переводящего новую фразу и рассматривающего вкладыш. Хенджин, благодаря Сынмину и дублирующей подписи, запоминает несколько русских слов. — Откуда их у тебя столько? — Хенджин отталкивается ногой, ритмично раскручивая карусель из стороны в сторону. Они сидят на детской площадке недалеко от компьютерного клуба, откуда их только что выгнали — Мы закрываемся! Сынмин достал из кармана целую горсть разноцветных жвачек, но отдал Хенджину только одну — хорошенького понемножку. — Мой дядя присылает. Он… — Сынмин задумался, подбирая верное слово на корейском — … «крышует», — не удалось. — Я не знаю, как сказать. Бандит, короче. Отжимает у бедных ларечных дамочек коробки с жвачками и присылает их любимому племянничку. А племенничек отдает их тебе. — Они ворованные? — Но от этого только вкуснее, верно? Ночь блещет влажной моросью фонарного света. Фары скользят струями лучей по их лицам и оставляют наедине. Шорох шин стих. Дороги опустели. Хенджин видит Сынмина, сидящего на противоположной стороне карусели, и к нему тянут силы, превышающие центробежную. Хенджину нравится в нем все — манера речи, язык жестов, профиль, выточенный из бетонной резкости и мягкости розовой сахарной ваты. Теплота и грубость. Когда Сынмин улыбается, все, что остается сделать Хенджину, — задержать дыхание. И хочется быть причиной этой улыбки. Быть нелепым и глупым — все равно — лишь бы он сиял, испуская искрящиеся волны смеха. Сынмин напевает что-то тихо-тихо. Но Хенджин различает слова. Старая песня о любви, ее пела еще бабушка Хенджина. Наверное, у таких песен нет границ. Только общая история людей, скрепленных и связанных единым счастьем. Хенджин развернул жвачку и остановил карусель. Голова кружилась, но он не уверен от чего. Рядом с Сынмином такое бывает. Внутри першит легкость. — Love is someone to carry your skies, — Хенджин поднял возмущенный взгляд на смеющегося Сынмина. — У тебя есть лыжи? — Нет. Только коньки, — отрицательно покачал головой Хенджин. Они же сходят зимой покататься вместе? — Эй, ну чего ты как ребенок, — Сынмин протянул ему еще одну жвачку. — Не расплачься только. — Сегодня какой-то праздник? — Хенджин с недоверием посмотрел на Сынмина. — Тебе не понравился вкладыш. Не могу же я тебя расстроенным оставить. Тогда в этих жвачках нет смысла. — Давай ты открывай. Кстати, почему никогда сам не ешь? Тебе не нравятся вкусы? — Да нет. Просто твой восторг радует меня больше, — Сынмин пожал плечами. Хенджин, краснея, указал на жвачку. — Открывай давай. Хенджин ерзал в нетерпении. У него было несколько повторок, вдруг новое? — Love is… — Сынмин наклонился вперед, придвигаясь ближе к Хенджину и засовывая жвачку ему в рот, — … a song in your heart. Он протянул обертку с послание Хенджину. Сынмину иногда кажется, что тот — ужасный ребенок. Но Хенджин разумный, один из самых мудрых людей, которых знал Сынмин. Доказательство его мудрости — умение радоваться мелочам. Вряд ли он сможет сформулировать свое кредо, но Хенджин живет этим. Все, что может сделать для него Сынмин, наполнить жизнь Хенджина мелочами. — Не оставишь себе? — Хенджин удивился. Для него это все — большая ценность. Каждый вкладыш — воспоминание. День с Сынмином. Спрятав вкладыш в карман джинсов, Хенджин надул пузырь. Сынмин, перекинувшись через металлическую оградку, разделяющую их, лопнул пузырь языком, резко притянув к себе Хенджина. Сынмин схватил его за ворот рубашки, целуя и выбивая стон удивления. Хенджин сейчас с ума сойдет. А если это шутка, провалится на месте и просочится в магму. Сынмин целует его. Прикусив губу, ждет, пока Хенджин расслабится. И для него это уже лучшее на свете чувство. Но Сынмин размыкает языком его губы и проникает меж зубов, толкаясь языком о язык, перекатывая сладковатый привкус жвачки. Хенджин скользит руками по его спине, вверх по шее, впутывается в волосы. Ослабляя напор, Сынмин в последний раз целует его верхнюю губу и отстраняется, самодовольно усмехаясь. — Кажется, я проглотил жвачку, — выдыхает Хенджин, не зная, что еще сказать. И хочется притянуть, вернуть Сынмина обратно, вернуть его руки на свою шею, вернуть прикосновения губ. — Звоним в скорую, — Сынмин одергивает рубашку вниз. Хенджин когда-нибудь доведет его до безумия. Нельзя быть столь нежным и напористым, красивым и смешным, столь желанным и желающим — Сынмин может перечислять без конца, и знание всех языков мира не поможет описать то, какой Хенджин внешне и внутренне, для всех остальных и для одного Сынмина. Если совместить все черты, которыми обладает Хенджин, разве не воплотится в реальность идея об идеальном человеке? Философы утверждают, что люди несовершенны. Тогда, мать твою, кто ты, Ким Сынмин? И Хенджин утопает, уплывает и течет ближе, вязко притягивает к себе Сынмина — объять необъятное. — Можно я буду твоей песней? — Что? — Хенджин понимает, что части его мозга, предназначенные для восприятия речи, отключены. И вся мощность отдана сердцу, которое внимает Сынмину. — Песней в сердце. Хотел предложить встречаться романтично, чтобы как на жвачке, но ты, похоже, слишком придурок. Но знаешь, все равно мне нравишься. Кажется, мне никто не нравился до тебя. Мама говорила, в первый раз тяжело осознать влюбленность. Но у меня получилось. Благодаря тебе. И знаешь почему? Хенджин, прижавшись к макушке Сынмина, вдыхает запах мыла. Он любит его. Ночь отступает, и город тонет в розовом пожаре рассвета. Только для них. Улицы ждут, все еще молчат и пустеют — позволяют быть ближе, быть наедине. — Почему? — Хенджин слабо вторит Сынмину, горячо шепча в ухо и колыхая дыханием легкие пряди. — Потому что я чувствую все то, что написано на вкладышах Love is’а.