Потому что ты звезда

Если начистоту, выпускной — та еще тоска. Нил цедил из стаканчика пунш, кем-то втихаря разбавленный водкой, и без всякого интереса глядел на изрядно поредевший за последние полчаса танцпол — а точнее баскетбольную площадку, переделанную под танцпол по случаю празднества. В пух и прах разодетые парочки, еще не успевшие разбрестись по темным углам, топтались по разлитому пуншу, прилипшим к сладким лужам конфетти, перьям, блесткам и воздушным шарикам. Было темно и душно, сине-фиолетовые пятна прожекторов сонно ползали по стенам, время от времени слепя ярким светом глаза. Нил в который раз спросил себя, зачем он вообще пришел сюда. Ему не с кем было разделить выпускной вечер: все его друзья уже закончили школу и пойти с ним сегодня не могли. — Приедешь? — спросил он Эндрю по телефону неделю назад. — В тот день игра, я… — Ничего. Я понимаю. — И больше они об этом не говорили. За два часа до начала вечера дядя все-таки уговорил его напялить узкий неудобный пиджак, и даже галстук. Перед самым выходом он предпринял отважную попытку отвоевать у Нила наушники, но был отброшен назад яростным сопротивлением и ультиматумом: Нил пойдет на выпускной или со своей музыкой, или не пойдет вообще. И к чертям собачьим новый костюм, заботливо приобретенный дядей еще месяц тому назад. Был уже поздний вечер. Играл медленный танец. Стены, задрапированные серебристым и розовым «дождиком», загадочно посверкивали перед глазами в слабой дымке, вызванной скорее духотой и алкоголем, чем дышащей на ладан дым-машиной. Нил, спрятавшийся в тени на третьем ряду трибун, чувствовал себя актером массовки в школьной мелодраме. Когда пунш в его стаканчике кончился, на танцполе осталось человек десять-двенадцать — у Нила никак не выходило их сосчитать, и после четвертой неудачи он без всякого сожаления махнул, в конце концов, рукой на свои бесплодные попытки. Оставив стаканчик на соседнем сиденье, он соскочил вниз и прямо через танцплощадку направился к выходу. Нил еще дома решил, что обратно пойдет пешком. Во-первых, все знали, что, несмотря на хлопоты преподавателей, пунш обещает быть совсем не детским, а во-вторых, ночи стояли теплые, да и за час пути водка успеет выветриться. По темным школьным коридорам сновали, шурша пышными юбками, цокая каблуками, хихикая и шушукаясь, неясные тени. Приклеившись к какой-то незнакомой компании, Нил без происшествий преодолел это бурное течение и вышел на школьную парковку. Прохлада приятно лизнула щеки. Нил глубоко вздохнул — в воздухе витал тот самый неописуемый ночной запах: остывающего асфальта, бензина, непролившегося дождя. Казалось, желтые фонари над парковкой, и те издают едва уловимый, наэлектризованный, оседающий на кончике языка аромат. Слабые порывы теплого ветерка сбивали на глаза челку, голова у Нила приятно кружилась, рубашка липла к вспотевшей спине. Он отошел подальше от входа, завернул за угол и с наслаждением прислонился к холодному кирпичу. Нил не пожалел, что прихватил с собой сигареты; спрятать полупустую пачку за ремень брюк, пока карманы пиджака осматривали на предмет запрещенных фляжек и всяких других причудливых емкостей с алкоголем, оказалось проще простого. Он запалил сигарету, затянулся и задержал дыхание, смакуя на языке горький привкус дешевого табака. В кармане брюк пиликнул телефон; с недавнего времени у него появилась привычка таскать мобильник с собой повсюду, даже в ванную. Раньше Нил не испытывал в нем никакой потребности, но с тех пор многое изменилось. Он прикусил сигарету, чтобы случайно не прожечь пиджак, и выудил телефон из кармана. На маленьком экранчике светилось сообщение: «Раньше не пил, а теперь еще и не куришь?» Сердце подпрыгнуло к горлу, Нил вскинул голову и, не веря еще до конца своей счастливой догадке, обежал глазами парковку. В тот ее конец, где он обычно оставлял машину, Нил посмотрел в последнюю очередь. Что-то подсказывало ему, что именно там он найдет то, что ищет, и он одновременно жаждал и боялся заглядывать туда. На его парковочном месте стоял «Мазерати». Но не его угловатый, составленный сплошь из квадратов и неправильных трапеций, видавший виды Кариф, а новехонький — серебристый, гладкий, с обтекаемым кузовом и характерным «прищуром» Кватропорте. Нил не заметил, как выронил сигарету. Ноги сами понесли его вперед, и уже через несколько мгновений он зарывался лицом в ворот такой знакомой старой байкерской куртки и вдыхал головокружительный запах тела: теплой кожи, отдушки от шампуня и одеколона, — перемешанный с неотвязной вонью сигарет, которую он и любил, и ненавидел. Руки обвили чужую шею, пальцы зарылись в легкие, гладкие, как шелк, волосы на затылке. Если бы Нил мог повиснуть на Эндрю, он бы обязательно это сделал, но это было бы страшно неудобно, поэтому он просто влетел в него с силой пушечного ядра и навалился всем телом, словно хотел свалить его на землю. К счастью, провернуть такое было практически невозможно. Эндрю немного отстранился, позволив, однако, ладоням Нила остаться на его плечах. Он не улыбался, но выглядел довольным. Тяжелые широкие ладони легли Нилу на спину поверх пиджака, но ему нисколько не было жарко, от прежней духоты не осталось и следа. Нил не мог на него насмотреться. Из-за плотного расписания команды университета Пальметто и выпускных экзаменов в Чарлстон-Хай* они не виделись больше двух месяцев. Нил на автомате подмечал изменения: стоявшие торчком волосы Эндрю отросли и теперь передние пряди романтически падали ему на лоб; а вот под глазами, в которых сейчас удивительно сочетались усталость и какое-то почти кошачье довольство, залегли тени, — если подумать, за прошедшие сутки у Эндрю было два перелета и трудная полуторачасовая игра, а после он еще часа три провел за рулем. — Как игра? — спросил Нил. — Уверен? Это — первое, что ты мне скажешь? Нил попытался собрать мозги в кучу, но получалось у него из рук вон плохо. — Привет! — наконец, на выдохе произнес он. А потом, повинуясь какому-то ребяческому порыву, наклонился и коротко поцеловал Эндрю в щеку. Во взгляде Эндрю промелькнуло веселое удивление. Нил почувствовал, что краснеет: то ли от алкоголя, то ли от смущения, то ли от радости. — Ну? Вы выиграли? — Да. — Поздравляю! Эндрю не ответил. Он повел плечами, намекая, чтобы Нил отпустил его, и достал из внутреннего кармана куртки небольшую коробочку. — Уже поздно, конечно, но… — он неловко покрутил ее, как будто не знал, что с ней делать, и протянул Нилу. — Аарон сказал, это обязательная традиция. Коробочка была сделана из обычного прозрачного пластика, но Нил взял ее бережно, как хрустальную. Внутри, в специальном зажиме, не позволяющем ему помяться, помещался живой цветок. Нил не знал его названия, но бутон у цветка был пышный и чем-то напоминал розу. — Ты преодолел целый штат, чтобы вручить мне бутоньерку… — тихо проговорил он. — А где тогда твой корсаж? — Нил хотел улыбнуться, но вышло у него как-то криво и неубедительно. Странное чувство теснило грудь. — Я не девчонка, чтобы мне полагался корсаж. Открой. Нил щелкнул замочком на коробочке и осторожно достал цветок. То, что он сначала принял за один крупный бутон, оказалось двумя скромными бутоньерками — нежные лепестки, приложенные один к другому так аккуратно, будто их создали искусственно, в окружении маленьких зеленых листочков. Много позже Нил думал, что если бы Эндрю в тот момент не взял у него из рук одну из бутоньерок и не вставил в петлицу на его пиджаке, то он бы так и остался стоять там, как дурак, не в силах поверить происходящему. На куртке Эндрю петлицы, конечно, не оказалось, зато Нил отыскал среди ее многочисленных карманов самый крошечный, застегивающийся большой металлической кнопкой. В него-то он и вставил вторую бутоньерку. — Спасибо. Они стояли на огромной, пустынной парковке под самым дальним фонарем, где-то очень далеко хлопала стеклянная дверь школьного корпуса, в котором подходил к концу Выпускной бал. Оба молчали. Эндрю, чуть склонив к плечу голову, заторможенно моргал, его рассредоточенный взгляд скользил вниз по лицу Нила, к его небрежно завязанному галстуку и цветку на лацкане пиджака, потом снова вверх, к губам и глазам — таким же затуманенным. Рука Нила так и осталась лежать у Эндрю на груди, он касался кончиками пальцев то гладких лепестков, то холодного замка куртки, то шершавой ткани рубашки под ней. Они оба больше никуда не спешили и могли простоять вот так до самого рассвета, не замечая, как летят часы. Но когда вдалеке тяжелая дверь особенно громко ударилась о стену, а парковка наполнилась нестройным пением большой компании, они одновременно вздрогнули и опустили руки. Нил вдруг заметил, что вокруг шумят деревья, а фонарь над головой то и дело мигает, издавая прерывистое электрическое гудение. Шумная компашка быстро заняла целых четыре машины и укатила вниз по улице, аккомпанируя реву моторов громким смехом, криками и все тем же развязным пением. Когда четвертый автомобиль скрылся за поворотом, Нил с Эндрю снова остались на парковке только вдвоем. — Ну ладно! Бутоньерка — есть. Традиция соблюдена. — Нил улыбнулся. — Но это лишь одна из многих. Эндрю состроил вопросительное лицо. Он всегда делал это одинаково, будто ему не хотелось тратить энергию на разнообразные выражения эмоций. Вопрос у него всегда шел в комплекте с долей насмешки. Нил не хотел ему подсказывать, и с полминуты они абсолютно безмолвно, но жарко торговались. В конце концов, Эндрю сдался — несомненно, в качестве исключения. — Тачка есть, — начал перечислять он, указывая подбородком на свою машину, — костюм есть, — он кивнул сначала на пиджак Нила, потом на свои брюки, которые надел сегодня вместо джинсов, — цветы есть. Остается… — тут он замолчал и нахмурился, — стой, серьезно? Ты и танцы? Он сказал это с таким изумлением, что Нил прыснул. Что ж, действительно, он и танцы были вещами категорически несовместимыми. И все же он справился с новым приступом глупого хихиканья и посмотрел Эндрю в глаза. Нил был уверен, что выглядит, как безнадежно влюбленный болван, но ему было все равно. Он уже забыл, о чем оно было, но с того самого момента, как он прочитал то сообщение, его просто распирало необъятное, яркое и не имеющее никакого отношения к пуншу счастье. — Каждому на Выпускной полагается медленный танец, — вкрадчиво произнес он. Эндрю хмыкнул. — Что, правда? — Да. Сегодня их было даже слишком много. — И неужели тебя никто не пригласил? — Мне не хотелось танцевать. Беззлобная ухмылочка совсем сползла с лица Эндрю, вертикальная морщинка между бровями разгладилась. Вполголоса он спросил: — Была такая плохая музыка? — «Iris» ставили три раза. — О нет. — А мне она нравится. — Тогда почему не стал танцевать? Нил осторожно потянул Эндрю за руку, и когда тот не выказал несогласия, переплел их пальцы. — Мне не хотелось, говорю же. Танцевать с ними мне нисколько не хотелось. Свободной рукой Нил нашарил во внутреннем кармане пиджака плеер и наушники. Его старые, с тонким пластиковым ободком, еще два года назад сменились на проводные вкладыши; с такими слушать музыку можно было вдвоем, поэтому Нил, как ни жалел расставаться с любимыми вещами, обновке был рад. Один наушник он дал Эндрю, а второй надел сам. У него было загружено несколько треков «Goo Goo Dolls», в том числе та, которую без конца крутили сегодня вечером. Она была в самый раз для слащавой атмосферы школьного медленного танца, и вполне вписалась бы в качестве финальной композиции классического подросткового фильма с поцелуем в конце. Нил даже невольно улыбнулся: ну вот, он, и правда, оказался в кино, только с третьего плана вдруг переместился на первый. Они все еще стояли рука об руку, когда в первом куплете Джонни Ржезник пел о вечности и рае. У Нила вскипала кровь, а вот пальцы Эндрю слабо подрагивали, как у человека, который давно хорошо не высыпался. Еще три минуты, и мы поедем домой, думал Нил. — Многие считают, это одна из самых романтичных песен в истории. — Ага. — И она… — Просто молчи. Эндрю резко привлек его к себе за пояс, так что они едва не столкнулись лбами. Он сгреб в кулак пиджак у Нила на спине и ощутимо боднул его в висок, но Нил только улыбнулся: в жесткой линии рта Эндрю, в его крепко зажмуренных глазах не было боли или злости — просто что-то, чему он сам боялся заглядывать прямо в лицо. Нил не боялся. Он мягко провел ладонью вверх по открытой шее Эндрю и остановился на затылке. Он наслаждался моментом, как завещала музыка. Что-то о слезах, о глупом мире. Нил думал о том, что все человеческие судьбы придуманы одним и тем же придурком-писакой, иначе почему они так похожи одна на другую?.. А было ли это столь важно? Да черта с два. I just want you to know who I am… Аудиодорожка кончилась. Эндрю открыл глаза и задумчиво сказал: — Какая говорящая песня. — В своей лжи ты не способен сопротивляться правде, — Нил процитировал по памяти. Они частенько так делали, слушая музыку вместе. — Ты истекаешь кровью, только чтобы почувствовать себя живым. Интересно, почему я запомнил именно эту строчку? — словно обращаясь к самому себе, бесцветным голосом пробормотал Эндрю. Сердце у Нила упало. — Вот черт, я вовсе не для того ее включил, извини… — он сокрушенно покачал головой. — Я идиот. — Только иногда, — Эндрю взял его за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Или ты думаешь, что я расплачусь из-за какой-то сопливой песенки? — Нет? — Нил покосился на него с подозрением, за что получил болезненный тычок под ребра. — Эй! — Он со смехом толкнул Эндрю в плечо. И уже через секунду понял, что это было ошибкой. — Зря, Джостен, ой зря. Минуту или две они ожесточенно боролись, каждый стараясь повалить противника на спину, пока Нил, которому, откровенно говоря, не слишком хотелось сопротивляться, не оказался пришпилен к дверце «Мазерати». При этом цветы в бутоньерках каким-то чудом не оказались помяты или растоптаны. — Ты выиграл! — признал он, выставляя перед собой руки. У Эндрю сбилось дыхание, он раскраснелся, глаза блестели. Нилу казалось, что сам он просто взорвется, если сейчас же не поцелует его. Они стояли очень близко, надо было лишь наклониться… — Не знаю, что бы я делал, если бы тебя здесь не было, — хрипло прошептал он Эндрю в самые губы. — Плакал бы из-за песенки. — Рот и щеки обдало жаром. Нил снова отчетливо почувствовал одеколон и сигареты. — Я не для того отмахал двести миль по долбаной трассе. Поцелуй меня уже. — Как скажешь.