Звенящий аккорд

                    — Здравствуйте, профессор Зоэ!       Ханджи рассеянно кивала, сжимая в потной ладони свёрнутые в трубку бумаги. Тонкие каблуки, слишком экстравагантные для паркетных полов Митрасской государственной консерватории и уж тем более не подходящие для солидной должности проректора, отбивали звонкую дробь. Но Ханджи всегда было плевать на условности, и её яркие, стильные образы тщетно пытались копировать будущие виолончелистки. Остальные даже не пытались рискнуть. Серая плиссированная юбка колыхалась, обнимая колени, чёрная шёлковая блузка приковывала взгляд к подпрыгивающей при ходьбе небольшой груди, а медные волосы были собраны в высокий пучок на затылке. Глядя поверх очков в дорогущей железной оправе, Ханджи шла, не останавливаясь, отвечая на приветствия студентов. Без стука она ворвалась в кабинет ректора, захлопнула дверь и стремительно прошла к столу.       — И тебе доброе утро, — донёсся укоризненный голос от стеллажей с наградами.       — Эрвин, ты уже слышал?!       — Слышал что? Как фальшивят первогодки или вчерашнее фиаско твоего якобы лучшего ученика?       — Профессор Шадис умер. Инфаркт.       В образовавшуюся паузу пролезло потрясение и уставилось на Ханджи голубыми глазами ректора, Эрвина Смита.       — Отлично, — пробормотал он, постучав ногтём по ближайшей грамоте. — Просто замечательно. И кто теперь будет готовить выпускников к конкурсу Ройса? Не мог подождать немного?       — Скажешь так инфаркту, когда он подберётся к тебе. — Ханджи в волнении прошлась по кабинету. Она успела найти замену, но надо, чтобы Эрвин додумался сам.       — Мы можем попросить Мика подготовить виолончелистов.       — Контрабас, серьёзно? — Ханджи хохотнула. — Как ты себе это представляешь?       — Мда. — Эрвин подошёл к окну, засунул руки в карманы голубых брюк и развернул широкие плечи. Он в своё время блистал саксофонистом, хотя Ханджи часто говорила, что талант растрачен зря, и мечтательно закатывала глаза, представляя Эрвина с трубой. При этом всегда добавляла: «Ты был бы такой душкой, надувая щёки и выпучивая глаза». Чувство юмора у неё было специфическое, в отличие от профессионального чутья.       — Моблит?       — Скрипка. Может, не будем перебирать всех профессоров кафедры струнных? Ты отлично знаешь, что замены Шадису в консерватории нет.       — Нам никто не даст профессора даже на полставки перед выпуском. Все натаскивают своих на конкурс, сама знаешь, какая там конкуренция.       — И что ты предлагаешь? Сказать ребятам: простите, мы вас выпустим, но о конкурсе не мечтайте?       Эрвин повёл плечами, а Ханджи мысленно взмолилась: «Ну же, Эрвин, ты не хуже меня знаешь, что других кандидатов нет и быть не может!»       — Я не хочу его просить, — тяжело уронил он в ответ на её мысли.       — Кого? — натурально удивилась Ханджи, крепче стиснув папку в руке.       — Ханджи, я знаю, ты тоже подумала про него. Мой ответ — «нет».       — Нет так нет, — легко согласилась Ханджи. — Ладно, попрошу собрать выпускников и объявлю о том, что в этом году от нас никто не едет.       Она развернулась на каблуках, шагнула к двери и не сдержала дьявольскую улыбку от короткого:       — Стой! Ладно, — Эрвин тяжело вздохнул, — если он согласится — я не против. Но только уговаривать будешь сама.       — Не могу поверить, — Ханжи посмотрела на него, распахнув глаза, — Эрвин, неужели ты до сих пор не простил ему ту скрипачку?       — Кларнетистку. Она играла на кларнете. И ты, кажется, тоже ему её не простила.       — Милый, — хохотнула Ханджи, махнув рукой, — если бы я была так же чиста и непорочна, как ты, может и не простила бы. Но у меня своих грешков накопилось, так что…       — Отлично. Вот иди и уговаривай. Что у тебя там?       Улыбаясь, Ханджи протянула свёрнутую папку. Эрвин открыл её и хмыкнул:       — С самого начала знала, что я соглашусь, да?       — Я? Знала?! Эрвин, я понятия не имела, что ты сам его предложишь. Просто на всякий случай сделала вырезку из статей о его заслугах. На всякий случай.       — Я следил за его карьерой, — угрюмо сказал Эрвин, открывая папку. Шумно вздохнул.       «Леви Аккерман. Мировая звезда, гений виолончели, лучшее звучание века. Вы влюбитесь в рок и переосмыслите классику…»                     Ярко-жёлтый кроссовер Ханджи знала половина города: одни — как проректора консерватории, другие — как сумасшедшую бабу за рулём. Ханджи неслась, подрезая, под оглушительные аккорды марлийского марша, и широко улыбалась. Леви давно пора вытаскивать из затворничества, и нет ничего лучше, чем группа учеников, оставшаяся без присмотра.       Гений Аккерман пропал с радаров почти год назад после оглушительного скандала, устроенного на сцене академического музыкального театра Хизуру. Три тысячи зрителей, премьер-министр и его жена, сотни тысяч поклонников и… Пьяный дебош, сорванный концерт, несколько разбитых инструментов. Кто-то говорил: перегорел. Кто-то — что корона стала слишком давить. Но Ханджи знала Леви, пожалуй, лучше всех — для него музыка была единственной страстью. Целью, к которой он шёл несмотря ни на что. Покорённые вершины ничего для него не значили, он просто ставил новую цель и двигался дальше. Что-то случилось, но Леви впервые не захотел делиться. В какой-то момент послал и больше не выходил на связь. Самое время прервать молчание.       Его квартира находилась на третьем этаже четырёхэтажного клубного дома в центре Митраса. Ключи Ханджи до сих пор хранила — когда пыталась вернуть, прозвучал ответ: «хочешь выкинь, хочешь оставь» — засунула куда подальше и порой его навещала. Их роман остался в далёком прошлом, и она не лгала, говоря, что простила. Леви не нужны были отношения, он любил лишь себя и музыку. А остальным просто позволял себя любить. Нет, Ханджи была даже рада, что тогда он залез под юбку той девчонки и спалился. По прошествии времени она была почти уверена: он позволил себя спалить.       Широкий холл был выложен серым мрамором с зелёными прожилками. В углах стояли пышные монстеры и драцены, уютный лобби занимали велюровые фиолетовые диваны и низкие столики, на которых стояли круглые плафоны. Портье за стойкой проводил взглядом, но не сказал ни слова: то ли узнал, то ли его остановил решительный вид, с которым Ханджи направлялась к лифту.       Массивная железная дверь легко поддалась, когда ключ повернулся в замке. Войдя внутрь, Ханджи поморщилась: воздух был пропитан табачным дымом и перегаром. Она переступила через пару женских туфель, отпихнула носком неоновую тряпку, вероятно, бывшую чьим-то платьем, прошла через полумрак коридора и покачала головой, глядя на некогда идеально чистую гостиную. Панорамные окна выходили на реку, утреннее солнце открывало вид на бардак, от которого в страхе умчались бы уборщицы с криками, что приплатят сами, лишь бы ничего здесь не делать.       Серый диван подковой был скрыт под слоями мятой грязной одежды, на полу валялись пустые банки и бутылки, ковёр засыпан пеплом. Стеклянный стол в потёках алкоголя выглядел получше, но Ханджи разглядела две заботливо собранных дорожки и нахмурилась. Нет, таким она Леви точно не знала. Идея вернуть его уже не казалась такой светлой.       Брезгливо переступая через мусор и одежду, она зашла в спальню и, тяжело вздохнув, покачала головой. Кроме кровати, тумбочек и торшера не было ничего. Шторы блек-аут распахнуты. В ворохе чёрных атласных простыней лежали трое: на изогнутой спине ближайшей к Ханджи девушки темнела татуировка в виде нот и скрипичного ключа. Прошагав на кухню, Ханджи набрала полный кувшин воды и вернулась. Остановилась у изголовья, скептично рассматривая картину маслом: Леви спал посередине, закинув руки за голову. По обеим сторонам — блондинка и брюнетка. Ноги всех троих переплелись, простыня сбилась где-то внизу, не оставляя ничего для воображения. Ладонь блондинки лежала у Леви на груди, брюнетки — на животе, почти над линией роста волос. Недолго думая, Ханджи выплеснула воду на Леви и отошла в сторону.       — Какого хуя?! — Он моментально сел, девицы взвизгнули и прыснули по сторонам. — Очкастая, ты что ли?       Ханджи посторонилась, пропуская брюнетку, прижимавшую к груди свои тряпки. Подобрав трусы, та выскочила следом за блондинкой. Вскоре хлопнула дверь. Всё это время и Леви, и Ханджи молчали, мрачно глядя друг другу в глаза.       — И что это было? — Леви широко зевнул, свесил ноги с кровати и прошёлся по Ханджи долгим оценивающим взглядом от щиколоток до глаз. — Решила вернуться в мою постель? Так нехуй было её мочить.       Не дожидаясь ответа, он встал и, как был голым, направился в кухню. Тут было гораздо чище, только горы грязных стаканов уставляли все поверхности, и воняла переполненная пепельница. В некоторых стаканах тоже плавали окурки.       Ханджи прошла за ним и прислонилась к дверному косяку. Леви достал из холодильника бутылку Перье, открыл и начал жадно пить. Она смотрела, как двигается его кадык под кожей, а капли падают на грудь, и думала: когда-то часто видела его точно в такой же позе у этого холодильника. Давно это было, в прошлой жизни.       — Ты мне нужен, — сказала коротко, когда он бросил пустую бутылку в мусорку.       — Моблит стал плохо лизать? — хмыкнул Леви и вытер рот тыльной стороной ладони. Склонил голову набок, прищурился. — Нет. Я не вернусь к музыке.       — Леви…       — Даже не начинай.       Он едва не задел её, выходя из кухни. Распахнул дверь в ванную, остановился на пороге, бросил через плечо:       — Хочешь присоединиться — загляни через пару минут. Нет — уходи.       Дверь захлопнулась. Впрочем, Ханджи и не ждала тёплого приёма. Пока он мылся, кое-как освободила кухонный стол, протёрла его и поставила чайник. Достала чашки, заварила крепкий кофе, добавила каплю сливок. Себе бросила чайный пакетик. И приготовилась ждать.       — Я даже не сомневался, — процедил Леви. Он выглядел значительно свежее, даже удосужился надеть махровый серый халат. Вздохнув, сел и притянул к себе чашку.       — Профессор Шадис умер.       — Тот дряхлый старик? Я думал, он давно на кладбище.       — Он умер сегодня утром. Инфаркт.       — Пришли от меня открытку вдове.       — Тебе не идёт сарказм.       — Раньше ты считала иначе.       — Леви. — Ханджи выдохнула и сосчитала до пяти, прежде чем продолжить: — У нас конкурс Ройса на носу. И нет преподавателя.       — Дай объявление на сайте «Ищу таланты». — Леви отхлебнул кофе и блаженно выдохнул.       За полгода после их последней встречи его волосы значительно отросли, чёлка падала на глаза тонкими мокрыми прядями. Ханджи подпёрла щёку ладонью, закинула ногу на ногу и сняла туфлю, заставив ту повиснуть на кончиках пальцев.       — Засранец, — сказала ласково. — Ты мне должен.       — Нет.       — Да, и ты знаешь об этом. Поэтому собирай себя в кучу и поехали в консерваторию.       — Чего ты от меня хочешь? Чтобы я два месяца до выпуска слушал бесталантных дурачков, которые мечтают пробиться в первый состав, а в лучшем случае будут десятыми в списке запасных? Прости, не мой уровень.       — Уровень великого Аккермана теперь — нажираться и трахать всё, что движется?       — Звучит как план на вечер. — Леви отсалютовал кружкой.       Благодушие слетело с Ханджи в один миг. Резко перегнувшись через стол, она схватила его за грудки, притянула к себе и низко зарычала:       — Ты прямо сейчас собираешься и едешь со мной, иначе я очень быстро вспомню, сколько раз вытирала твои сопли после очередного отказа. Сколько убеждала, поддерживала и говорила, что ты лучший. Сколько ты пропустил праздников и годовщин. Ты. Мне. Нужен. Сейчас.       Она отпустила его, расправила рукава блузки и широко улыбнулась, сверкнув глазами:       — Давай, милый, не будем заставлять твоих учеников ждать.                     — Эрен, мы опаздываем!       Микаса и Армин стояли в дверях их общей квартиры уже десять минут. Три виолончели в футлярах, приставленные к стене, занимали практически всё свободное пространство. Армин взглянул на экран телефона и крикнул громче:       — Эрен! Давай быстрее!       Эрен изволил появиться ещё через минуту — Микаса гипнотизировала телефон, пытаясь остановить стрелки — в сером худи и джинсах, с волосами, небрежно собранными в хвост.       — И что ты делал там так долго? — возмутилась Микаса.       — Собирался. — Эрен нырнул в кеды, запихал шнурки внутрь, не завязывая. — Ну что, идём? Опаздываем же.       Армин возмущённо фыркнул, Микаса закатила глаза.       Они снимали квартиру с первого курса — втроём переехали из Шиганшины, поступили и не представляли, что когда-нибудь разлучатся. Эрен и Армин жили в одной комнате, Микаса — в другой, а гостиная — общая. Если бы не Эрен, в которого была влюблена в средней школе, Микаса никогда не пошла бы в консерваторию. Она закончила музыкалку, этого было достаточно. В родной Шиганшине предлагали играть в местной консерватории, но Эрену хотелось большего, и Микаса согласилась. Как оказалось, не зря — профессор Шадис называл её лучшей в их потоке. Ей всё давалось легко, почти играючи, в то время как Эрен преодолевал себя, злился, когда не получалось, и периодически собирался всё бросить. Армин в их троице был крепким середнячком, мечтал попасть во второй состав симфонического оркестра, понимая — это его предел.       — Говорят, вместо Шадиса теперь будет вести Аккерман, — сказал Армин у подъезда, вдевая руки в лямки футляра и поправляя виолончель за спиной.       — Кто? — Микаса споткнулась.       — Леви Аккерман. Только не говори, что не слышала.       Конечно, Микаса слышала. Сложно не следить за успехом однофамильца. Прослушала все его концерты не по одному разу. Гениально, сложно, практически неповторимо.       — В прошлом году он нажрался на Хизуру и сорвал концерт. — Эрен хмыкнул. — Хорош гений.       — Ты сперва добейся его славы, а потом так говори. — Армин покачал головой. — Говорят, у него были большие проблемы с концентрацией.       — И наркотой.       — И со здоровьем.       — Наверное, венеричка.       Микаса вполуха слушала их, крепче стискивая лямки футляра. Встреча с настоящим гением пугала, но ведь и они не худшие. А Эрена чужие заслуги всегда волновали мало, к выпуску Микаса вообще не понимала, зачем он поступил.       Яркая красота и зеленющие глаза разбили сердце не одной девушке, вот только мало кто догадывался, что он играет за другую команду. Разочарование тогда ударило так сильно, что показалось, Микаса слышала, как разбивается сердце. Они с Армином признались ей, едва заселились, и если бы у Микасы были знакомые в Митрасе или лишние деньги, она бы переехала. Но пришлось смириться. Со временем привыкнуть. И даже не смущаться, порой слыша звуки, доносящиеся из их спальни…       — Наконец-то! — Саша заметила их первой. Отделилась от кучки выпускников, с которыми болтала, и воодушевлённо затараторила: — Слышали? У нас будет преподавать Аккерман! Он же не твой родственник, а, Микаса?       Микаса поморщилась — шутки про их родство давно потеряли свою актуальность.       — Мы сможем приобщиться к прекрасному совершенно бесплатно, — засмеялся Жан, останавливаясь за спиной Микасы.       В кабинете было светло и пусто. Белые шторы надувались парусами, из открытых окон доносилась какофония звуков — репетиции были в самом разгаре. Пока группа рассаживалась в круг, общее волнение звенело в воздухе. Преподавательский стол пустовал.       — Как думаешь, он нам сыграет? — Саша так и светилась от предвкушения, буквально подпрыгивала на месте, постоянно поглядывая на дверь.       — Ставлю десятку, что нет. — Эрен развалился на стуле, закинув руку за его спинку. Инструменты никто не доставал: виолончели выстроились в ряд вдоль стены.       — Поддерживаю, — поддакнул Жан. — Не в первый день уж точно.       — Я готова жизнь продать, чтобы услышать его вживую, — простонала Саша. Она фанатела по Аккерману уже несколько лет, даже чехол на телефоне был с его рукой, держащей смычок. Микаса не особо помнила, как Леви выглядит, но эти пальцы видела в течение четырёх лет и успела изучить каждый миллиметр. Длинные, тонкие, музыкальные — они были созданы для смычка. Привычка разглядывать чужие пальцы у Микасы появилась с первого года в музыкальной школе. Со временем она могла сразу сказать, играет человек или нет. Самые красивые пальцы в их группе были у Жана. Самые неподходящие — у Конни. Порой Микаса задавалась вопросом: как он вообще умудряется заставлять свой инструмент очень даже неплохо звучать со своими короткими сосисками?       — Мы в любом случае его услышим, — равнодушно пожала плечами Микаса. Волнение постепенно сходило на нет, чем больше проходило времени, тем спокойнее она становилась.       — Говорят, он давно не играет, — заметил Конни. — Странно, что вообще согласился нам преподавать.       — Так они же встречались с профессором Зоэ! — воскликнула Саша — подробности личной жизни любимого музыканта она знала не хуже, чем его репертуар. — Расстались три года назад, там ещё какой-то скандал был. Говорили, его застали в гримёрке с кларнетисткой из первого состава. Её потом, кажется, уволили. Не могу вспомнить, как её… Петра, вроде. Когда они с Ханджи расстались, я даже плакала: чудесная была пара.       — Ты плачешь по любому поводу, даже если жука раздавила. — Конни улыбнулся. Микаса закатила глаза: когда-нибудь либо Саша заметит, как он неровно к ней дышит, либо Конни устанет ждать и найдёт новый предмет для обожания.       — Зато ты — бесчувственный чурбан!       — Мы бы идеально уравновесили друг друга.       — Даже не мечтай.       — Ну, мечтать ты мне как раз не запретишь, так что…       В этот момент дверь распахнулась. Под аккомпанемент оглушительной тишины в кабинет неторопливо вошёл невысокий мужчина в светло-серой рубашке с подкатанными до локтей рукавами и узких голубых джинсах. Тёмно-каштановые волосы обрамляли лицо длинными прядями, обрывающимися чуть ниже висков. Запястье обвивал плетёный кожаный шнурок. Дойдя до стола, мужчина развернулся, опёрся о него, сложил руки на груди и сухо сказал:       — Леви Аккерман. С этого дня ваш преподаватель.       Его взгляд скользил по притихшим ученикам, и Микаса вздрогнула всем телом, когда он зацепился на ней. Пронзительно-синий, ледяной, но выстреливший прямо в сердце. Её бросило в пот, сердце заколотилось, подперев горло, мешая сделать вдох. Мгновение, и он обратился на Сашу, а Микаса так и осталась сидеть оглушённая. В ушах шумела кровь, пальцы мелко подрагивали. Что это было?       — Я хочу услышать каждого из вас, занятия будут проходить индивидуально, в день по три ученика, два часа каждое. Сами решите, в каком порядке заниматься. От вас жду пунктуальности и выполнения всех поставленных задач. Не справляетесь — уходите к доценту Бернеру или профессору Захариусу, держать не буду.       У него был твёрдый глубокий голос, и Микаса поймала себя на мысли, что жадно вслушивается в каждое слово, даже не вникая в их смысл. От Леви буквально несло харизмой, хотя он не двигался, лишь губы шевелились. Ладони вспотели, стоило представить, что она будет заниматься с ним вдвоём. Украдкой она покосилась на Сашу — та чуть ли не слюни пускала, не сводя с него щенячий взгляд. Парни слушали внимательно, только Эрен продолжал снисходительно улыбаться. Конечно, ему нет смысла рвать жилы, диплом и так получит. Тем временем Леви взял листок, лежавший на столе, пробежался по нему глазами и удивлённо приподнял бровь. Сердце остановилось.       — Аккерман? Кто из вас Микаса Аккерман?       Микаса подняла руку, сглотнув. Снова этот взгляд, на этот раз лишённый равнодушия, заинтересованный. Леви тихо хмыкнул:       — Однофамилица? Забавно.       Сейчас ей больше всего хотелось провалиться сквозь землю, только бы уйти из-под прицела синих глаз.       — Что ж, пожалуй, с тебя и начнём, — решил Леви, откладывая листок. — Кто у вас староста? Через час жду список очередности занятий. Мой телефон возьмёте на кафедре.       Он легко оторвался от стола, снова задержался взглядом на Микасе и вышел.       — Это что, всё? — ошарашенно проговорил Жан. Саша растеклась по стулу, протянув:       — Он такой красивый. Думала, в обморок упаду.       Микаса тоже была близка к обмороку, вот только понять причину своего состояния не выходило. Её словно катком размазало, предварительно сбив несущимся на всех парах паровозом. Она не прислушивалась к обсуждению — раз Леви решил, что будет первой, остальное не важно.       — Я не хочу быть последней! — возмущалась Саша, вырывая листок у Жана. — Ты и иди последним!       — Ты из трусов выпрыгнешь, как только с ним наедине останешься, — рассмеялся он. — Так у тебя будет немного времени, чтобы прийти в себя и успокоиться.       Надо взять себя в руки. Ничего страшного не произошло, это будут обычные занятия. Ага, обычные: с одним из самых знаменитых музыкантов в мире. Микаса вдруг осознала, что боится до колик, хотя у него, естественно, пока нет никаких ожиданий, которые можно не оправдать. Но отлично понимала, что сегодня ночью вообще не будет спать, до дыр засматривая ролики с его выступлениями… А утром, стоя перед дверью кабинета, заставляла себя повернуть ручку и войти. Сделать шаг в кроличью нору и надеяться, что выберется из неё, сохранив разум.       Солнечный свет дрожал на полу и стенах, рассыпаясь о грани хрустального графина. Пахло кофе и табаком. Леви отвернулся от окна, кивнул на её приветствие, сказанное внезапно севшим голосом.       — Проходи, доставай инструмент и садись. Хочу послушать, как ты звучишь.