В лес, где цветёт папоротник

      Окровавленное тело медленно, цепляясь одеждой за неровности деревянного помоста, соскользнуло в воду. Раздался негромкий всплеск. Несколько капель попало на прогнившие, местами заросшие мхом и покрывшиеся плесенью доски, расплываясь тёмными пятнами. По воде пошла рябь; едва заметно окрасились в коричнево-красный небольшие волны. В свете алых лучей заката блеснули крылья стрекозы, и та, нарезая круги над поверхностью воды в поисках мошкары, поймав кого-то, прицепилась когтистыми лапками к длинному листу рогоза. Где-то в центре озера образовались круги — рыбы тоже вышли на вечернюю охоту. Будь вода прозрачная и не настолько заросшая всякой зеленью, водорослями и тиной, было бы наверняка заметно, как сверкает при свете перламутровая чешуя. Но это озеро — словно огромная чёрная дыра. Чёрт знает, есть ли у него вообще дно. Не видно, да и не за чем. Кому в здравом уме взбредёт в голову смотреть или, что ещё страннее, лезть в такую чачу?       С облегчением выдохнув и потянувшись, юноша обошёл озеро и спустился по обрывистому берегу вниз, к самой воде. Из зарослей мяты и осоки тут же выскочили, перепугавшись, ярко-зелёные лягушки, поочередно плюхнувшись в тёмную-тёмную жижу. Юноша же, сдув с лица растрепанную от ветра чёлку, присел на одно колено и спокойно опустил руки в воду, старательно отмывая. От него расходились цветком смерти кровавые разводы. Но ему словно было абсолютно всё равно. Испачканный нож, завёрнутый в платок и спрятанный за пазухой, был бережно очищен, правда, совершенно не чистой водой. Поднявшись, юноша сунул его в глубокий карман штанов, перед этим тщательно смахнув с ножа остатки воды, а после медленно поднялся, вытягивая вперёд сцепленные в замок руки и потягиваясь.       На небольшой городок медленно опускалась ночная вуаль. Кое-где, на широких улицах, зажигались сторожами фонари на высоких чугунных ножках. Обязательно проезжал по каменной дороге экипаж, то дорогого вида, словно господский, то какой-нибудь старый, дряхлый — того глядишь, совсем развалится, подпрыгнув на кочке. Выползали из своих убежищ кошки, ластясь к каждому прохожему и мурлыкая. Из тёмных уголков, из каждой подворотни бездонными пустыми глазами провожали прохожих нищие, бездомные, в дранье и грязных тряпках вместо одежды. Босые и перепачканные пылью дети бегали от прилавка к прилавку, незаметно утаскивая что-нибудь съестное и почти всегда ускользая безнаказанно. — Поймаю — прибью, погань подзаборная! — гневно заревел какой-то мужик, с кнутом в руке выскакивая из лавки. От него, не оглядываясь, стрелой мчал мелкий пацан, обеими руками прижимая к груди украденный хлеб. Он врезался, не заметив, в юношу, бросил на него шокированный и испуганный взгляд и стремглав удрал в темноту меж двух домов, исчезая в темноте.       Юноша же, отхватив в свой адрес что-то вроде: «Держи вора, идиот!», лишь пожал плечами и, не обратив никакого внимания, продолжил свой путь. Рука в кармане от скуки крутила нож, выбирая для него наиболее удобное положение. Рыжие пряди осторожно шевелил ветер.       Ступая по скрипучим доскам причала, он не думал ни о чём совершенно. Перед глазами не стоял образ недавно убитого богача. На кончиках пальцев не ощущались засохшие крупинки чужой крови. А на душе было спокойно, как если бы он, например, сидел в одинокой беседке среди бесконечного поля цветов в тёплый весенний денёк. С моря доносился привычный противный запах рыбы и птиц, слышались голоса с прибывающего в городишко судна. В наступившей темноте видно было лишь яркие глаза фонарей да тусклые отблески первых звёзд на горизонте.       Толкнув плечом массивную дверь, юноша расслабленной походкой вошёл в таверну. Она уже много десятилетий принимала гостей, приплывавших в город, и потому народу здесь всегда было чрезмерно много. Как селёдок в бочке. У барной стойки, шумно обсуждая что-то, подобно мухам вилась кучка пьяных мужиков. Хозяин заведения скучающим безжизненным взглядом обводил всех присутствующих, даже не выражая недовольства или печали, когда в каком-нибудь углу слышался звон бьющейся посуды. За далёким столиком, в полутьме, сидела влюблённая парочка, совсем недавно заселившаяся сюда и пока не привыкшая к праздной обстановке. Мимо деревянных столиков шатающимися шагами прогуливался явно перепивший мужчина, с трудом переставляя ноги и определенно не понимая, где и с какой стороны стоит искать выход. В другой части харчевни, звонко смеясь, шутили пышногрудые женщины в таких же пышных платьях. К ним то и дело оборачивались гости, подмигивая и улыбаясь белыми зубами.       Не обращая внимания на шум и суматоху вокруг, юноша прошагал прямиком к хозяину, элегантно запрыгивая на высокий стул и закидывая ногу на ногу. Хозяин одарил его добродушной улыбкой. — Тебе как обычно, Чуя? — Ага, — юноша хмыкнул и опустился на стол, подложив под голову руки. Усталость размазывала совершенно.       Слева от него пьяницы совершенно разбушевались, и в стену в конце концов с лязгом полетела пустая бутылка из-под какого-то безымянного пойла. Чуя даже не вздрогнул, лишь усталым взглядом голубых глаз проследив за отскочившими осколками. Смеющиеся женщины подзатихли, влюбленные голубки на мгновение оторвались от любования друг другом, но вскоре, буквально через пару мгновений, все посетители вновь вернулись к своим занятиям. Только Чуя всё ещё скользил взглядом по медленно стекающей по стене капле, невольно замечая плакат «Розыск» со своим портретом. Он ничего так вышел, разве что волосы там, на картинке, безобразно лежали на плечах, словно парик из какого-нибудь дикобраза, а на самом деле же собраны в аккуратный хвост на затылке. Спасибо хоть, что не исковеркали фамилию. Не Накикакихара, не Накихара, Накухара или ещё бог знает что. Накахара и точка. Всё, как нужно.       Хмыкнув своим же мыслям, Чуя с полуулыбкой на губах поднял голову, когда рядом с ним на лакированную поверхность стола с тихим звоном льда опустился стакан с коньяком. Что-что, но именно он помогал забыться после мерзости дня и дать мозгу отдохнуть. В семнадцать алкоголь, конечно, не самый лучший вариант, но никого здесь это особенно не волновало. Точнее, никому не было и дела до возраста посетителя. Деньги есть — вопрос закрыт.       Как раз таки в этот момент на стул рядом с ним опустился высокий мужчина, сбросив с плеча светлый хвост и удобно устроившись за барной стойкой. — Полагаю, ты хорошо справился, братец? — Как всегда, Поль. — Умничка.       В руку Накахаре вложили весомый мешочек с монетами. Он знал: всё там — чистое золото. Соответствующая плата за выполненную работу. — Не найдут? — Если только им не взбредёт в голову нырять в то чёрное озеро. — Тогда просто замечательно.       Мужчина по-дружески потрепал его по голове, а после, подозвав хозяина, рукой указал ему на бутылку с каким-то напитком. Названия Чуя не разглядел. Не допив коньяк до конца, — слишком горько, —он встал и, отсалютировав двумя пальцами от головы, покачиваясь направился вон из таверны, едва не задев плечом мальчишку, тащившего в обеих руках подносы с горячими блюдами. Поль проводил его задумчивым взглядом, а потом, развернувшись, со звоном опустил на стол одну золотую. — За мальчишку, — ответил на безмолвный вопрос и, отвлёкшись на разбушевавшихся вновь мужиков, задумался о чём-то своём.

***

      Позвякивали монеты в мешочке, пока Чуя, раскачиваясь из стороны в сторону, неспеша шёл вдоль набережной. В порт, звеня колоколами, неторопливо входили корабли, и на мачтах сливались в одну сплошную светящуюся линию оранжево-жёлтые фонари. На пристани, устроившись на куче тяжёлых на вид мешков, сидела, покрякивая, чайка, перепутавшая, видно, день с ночью. На большом деревянном ящике, забравшись с ногами, развалился пузатый моряк, потягивая с горла ром.       И среди всего этого, казалось бы, мерзкого зрелища единственное, что завлекало внимание Накахары, был шум прибоя. Нежная песнь волн, бьющихся о каменный берег. Шёпот пены, омывающей бочки, привязанные у пристани. И длинный белый свет, тянущийся чуть ли не на всё море — свет луны. Как ни гляди, но звёзд видно не было, лишь она одна, ныряя и исчезая за тучами на мгновенье, озаряла маленький город.       Юноша не помнил, как оказался в своём убежище — крохотной комнатушке, сооруженной под недостроенным уже лет как сорок кораблём. Огромная деревянная чаша создавала подобие потолка, и это было главным. Ведь ему не важно, где жить, лишь бы была крыша над головой. — Братик вернулся! — взвизгнул чей-то тоненький голосок, и через секунду из темноты навстречу Чуе выскочила маленькая девочка в грязном и местами порванном платье. Маленькие ручки сомкнулись вокруг его талии, и девчонка повисла, обнимая и радостно качая ногами.       Под кораблём зажглась свеча. Конечно, свечой сложно назвать крохотный кусочек воска с фитилем внутри, но для них, ребят с улицы, она была настоящим сокровищем. Зажигалась лишь в самых редких случаях, да и ненадолго. — Ты долго, — буркнул пацан, сидевший на камне. — Я уж думал, что ты того. — Помер? — с усмешкой спросил Чуя, и голос его был настолько охрипший, словно он столетиями не произносил ни слова. — Да нет же! Попался, думал. — Ещё чего.       Устало завалившись на кучу из старого тряпья — чьей-то одежды, просто ткани, даже паруса, — он, зевнув, раскрыл мешочек с деньгами и вытащил монету, поднимая над собой и разглядывая в свете луны, сочившемся сквозь дырявое дно недо-корабля. — Сегодня хороший улов, — наконец произнёс он. — Так что возьмите, поделите между собой. А я спать. — А тебе? — с печалью в голосе спросил кто-то из босоногих мальчишек. — Это же ты добыл, Чуя...       Но он не ответил. Было слышно лишь тихое похрапывание и такой же тихий звон перебираемых детьми монет.       Свеча погасла вскоре, погрузив убежище в ласковый серебряный свет. В округе ни осталось ни единого звука, кроме мелодичного пения прибоя.

***

      Чуя никогда не любил денег. В мире бедных, неимущих, выброшенных за пределы хорошей жизни людей они были всегда предметом нескончаемых ссор и драк, которые нередко кончались смертью. Только при одном упоминании монет у многих бы пошла пена изо рта, точно у бешеных зверей, и они бы, не понимая даже своих действий, бросились к источнику этого слова. Поэтому деньги Чуя у себя не держал ни за что. Получил зарплату за очередную выполненную работёнку — несёт в убежище и делит на всех. Вокруг него давно уже собралась стайка сирот, и он невольно сравнивал их с ягнятами, бегущими за единственным на всех них пастухом. А может, и таким же бараном. Самому себе оставлял лишь пару золотых, чтобы купить элементарное пропитание: хлеб, пару-тройку яблок и иногда, если плату получал особенно крупную, позволял себе кусочек жареного мяса. И лучшего он и не думал желать.       ...Очередной раз солнце скользило по небосводу, отсчитывая минуты нового дня. Очередной раз Накахара вспорол глотку какому-то богатому чиновнику, смерть которого заказал, кажется, кто-то из его родных. Подумать только, на что способны люди, лишь бы достичь своей цели подняться по карьерной лестнице. Поль говорил не задумываться над этим. Заказывают — ну и пускай. Главное, чтобы не забывали про оплату, и тогда никаких вопросов возникать не должно. Да и, в конце концов, Чуя не против того, чтобы в маленьком портовом городке стало на одного толстопузого трутня меньше. Тем более, если это произойдёт благодаря нему.       Конечно, он не находил свою работу правильной. Жизнь даётся природой и природой должна отниматься, а не другим человеком. Но после каждого убийства, после каждого последнего вздоха «бесполезных» для общества людей Чуя ощущал, что поступает правильно. Очищает мир. Освобождает место для тех, кто был втоптан в грязь, кто был брошен в помойной куче и забыт всеми и вся. Он уверял себя, что помогает. Заставлял думать, что убивает только «ненужных», «лишних» людей. И этим помогает бедным и неимущим выживать. И, порой, эти мысли действительно помогали. Помогали принять свой собственный грех и двигаться дальше, не зацикливаясь на том, что именно делал.       Завязнув в болоте собственных мыслей, Чуя не заметил, как вышел из темноты меж домов на довольно-таки освещённую улицу. Туда-сюда сновали вечно спешащие куда-то люди, на руках у женщины плачем заливался ребёнок, не получивший заветную сладость с прилавка, под забором выл пёс, а по крыше одноэтажного дома, шипя, осторожно перебирался в рыбную лавку кот. Цыкнув языком, Накахара спрятал руки в карманы, спеша слиться с толпой. Всё-таки, людные места не для людей, печально известных в качестве убийц.       Очередной поток мыслей прервал появившийся словно бы из ниоткуда полицейский. Это был высокий коренастый мужчина с тёмными волосами, подстриженными «под горшок», с кожаного пояса которого свисала дубинка, наручники и револьвер. Возможно, при нём было ещё что-нибудь, чтобы карать преступников, но Чуя не успел разглядеть. Зато отлично было видно, как в свете солнечных лучей особенно ярко блестел золотой жетон на его костюме, отбрасывающий блики на стены ближайших домов.       Тихо выругавшись, Накахара резко повернул назад, ускоряя шаг, но как на зло на скорости влетел в какого-то напудренного господина. Тот выпучил глаза, отряхивая свой смокинг, и вмиг лицо его вытянулось, как огурец, и он завопил, как не в себе: — З-здесь Накахара! Скорее, скорее, сюда! — Гадство! — шикнул Чуя, подскакивая и пускаясь в бег.       Прохожие, отскакивая в разные стороны, испуганно охали и вскрикивали. Дамы подхватывали детей на руки, продавцы спешили поскорее захлопнуть двери и обезопасить тебя, господа в дорогих костюмах поднимали брови и крепче прижимали к себе свои сумки.       Полицейский, засвистев, бросился вдогонку. — Не дайте ему уйти! — закричал он, но непонятно, кому: испуганным прохожим или каким-нибудь своим товарищам, которые, возможно, отлынивали от работы, гуляя по площади.       Чуя в один прыжок перескочил через деревянный заборчик, лишь легко коснувшись его пальцами руки. За ним столбом взвилась пыль. Полицейский не отставал. Накахара вскочил на повозку с мешками, оттолкнулся от тонких деревянных бортов и оказался на невысоком карнизе. Тот скрипел под ним, едва держась, чтобы не рухнуть. Чуя прыгнул на бельевую верёвку, но и та оборвалась, так что он покатился кубарем по земле, затормозил руками, быстро поднялся и, приметив деревянные ящики, сложенные на манер лестницы, взобрался по ним на каменное ограждение. С трудом балансируя, пробежал до его конца, после спрыгнув и помчались в переулок.       Он не оглядывался, но точно знал, что погоня всё ещё за ним. Чувствовал, что убегает не от пустоты. Ощущал присутствие блюстителя закона и потому не позволял себе и секунды на передышку.       Наконец заскочив в узкий проулок, такой, где едва в ширь поместятся два человека — так близко друг к другу располагались замшелые дома, — Чуя завернул за угол одного из кривых высоких зданий, прижался к стене и притаился. Полицейского слышно не было, как и вообще хоть какой-то души вокруг. Но тогда он не осознал ещё полностью, что не слышал звуков он из-за эха собственного сердца, глухо разливавшегося по всему телу и затмевавшего разум.       Глубоко вдохнув сырого воздуха, он едва разогнулся, поставив руки в бока, как вдруг резкая боль поразила его затылок, растекаясь будто огнём, а после звон разбитого стекла о каменный пол и чей-то крик: — Он здесь, господин полицейский!       Чуя пошатнулся. Во рту почувствовался горький металлический вкус собственной крови, пока в глазах стремительно темнело. И перед тем, как рухнуть на землю, он успел разглядеть лишь размытый силуэт своего преследователя и то, как накренилась сильно земля, а после — удар головой и полнейшая темнота.

***

      «Не забывай, Чуя. Только цветок папоротника способен исцелить тебя»       Нежный голос и такой знакомый, такой родной сердцу. Чуя помнит: так говорила его мать. Те же слова, та же интонация, та же смерть в голосе... Это были её последние слова, прежде чем исчезнуть навсегда из этого мира, раствориться, оставшись лишь мимолётным силуэтом во сне. Чуя часто видел его. Поэтому как-то и привык слышать почти каждую ночь свою мать, без конца появляющуюся в кошмарах на протяжении вот уже десяти лет, с того самого дня, когда её и отца не стало.       Обычно после этих слов он непременно видел растекающиеся красно-чёрные пятна, как будто кто-то капнул краской в воду. Но он знал. Знал, как знает любой ребёнок, где и какая у него болячка. Это — порча. Расползающиеся по коже тёмные пятна, утягивающие все жизненные силы из молодого тела и с каждым годом отнимающие всё больше и больше времени.       Он по рассказам матери помнил, что порчу на него наслала ведьма. Быть может, матушка просто выдумала сказку, а детский мозг охотно поверил, но факт оставался фактом: он проклят и с каждым новым днём всё ближе к своей смерти. Говорила матушка, что ещё давно, в своей молодости, влюбилась она в юношу, да тот был обручён с той самой ведьмой. Они полюбили друг друга и, как всегда случается в сказках, сбежали от всего мира, скрыв свою любовь и зарождающуюся под сердцем новую жизнь. Естественно, измену юноши ведьма заметила сразу. Разгневалась и, не жалея снадобий, наложила на влюбленных самое сильное, что только видело свет, проклятие, которое не обошло стороной и ребёнка.       Пусть Чуя родился крепким и невероятно красивым, ничто, даже любовь родителей и самые известные в городке целители не смогли спасти его от порчи. Время шло, мальчик рос, смирившись со своей участью ещё в самом раннем детстве. И только жизнь про́клятой семьи начала понемногу налаживаться, ушли печали и наступила «белая полоса» в жизни, как неожиданно смерть поразила и отца, и мать. Чуя не знал причины, ему тогда было едва ли семь лет. Но что он четко вырезал в памяти — то, как его родителей в белых одеждах опускают в глубокую-глубокую яму, засыпая сверху землёй. И только разломанный камень служил напоминанием о них.

***

      Распахнув глаза, Накахара заходится в надрывном кашле. Трясёт головой в попытке избавиться от внезапно нахлынувшего прошлого. Ведь он забыл. Отпустил. Всё. Незачем ворошить минувшее, если оно всегда причиняет море боли и откидывает душу на десять лет назад, превращая его вновь в семилетнего мальчика, плачущего над могилой.       Открыв глаза и привыкнув к темноте вокруг себя, он не сразу понимает, где находится. Только шевельнув руками и услышав звон цепей, на него находит, словно окатив ледяной волной, осознание: попался. Угодил в чёртову темницу. Этому подтверждением были железные прутья впереди и зловоние, просачивающееся, кажется, из каждой щёлки меж камней. Мерзкий запах дешёвого пойла и испражнений. Фу. — Очнулся-таки, — хмыкнул кто-то в темноте справа, и Чуя, вздрогнув от неожиданности, повернул голову.       Пришлось прищуриться, чтобы разглядеть соседа по несчастью. Но как бы он ни всматривался, образ никак не становился чем-то адекватным. Господи, да он готов поклясться, что видит рога на голове человека сбоку. И, даже проморгавшись, видение не исчезает, а наоборот, лишь чётче вырисовывается на фоне грязной каменной стены. — Меня так сильно двинули по башке, что я, кажется, вижу у тебя рога и хвост. Ты в норме, сосед? — он пытался говорить уверенно, но почему-то на последнем слове голос дрогнул, а по спине прошла дрожь. — О, нет, тебе вовсе не кажется.       Медленно наклоняя голову к плечу, Накахара на какое-то время застывает, как статуя. Долго смотрит на существо сбоку, не моргая и не дыша, а потом выдаёт: — Бес, что ль? — Как видишь, — чёрт ухмыляется, оголяя белые клыки, сверкнувшие в темноте каким-то особенно таинственным блеском. — Тогда какого... — Чуя хотел продолжить и сказать «чёрта», но передумал, просто оборвав фразу на полуслове. — Тогда какого ты здесь торчишь? Демоны же, ну, магией владеют, нет? Разрывают цепи, огнем палят целые селения? Почему в тюряге тухнешь? — На мне серебро, — со вздохом отвечает тот, показательно шевеля пальцами и не решаясь двинуть рукой, чтобы случайно не получить ещё более сильный ожог от этого металла, сковавшего запястья. — Оно, так сказать, лишило меня способностей. Да и, — бес зевнул, покачнув хвостом, — мне безумно больно двигаться.       Дальше разговор как-то не клеился. Чуя рассматривал каменные плиты под ногами, подмечая каждую неровность, трещинку и бугорок на них. Сквозь щели меж ними пробивались тусклые лепестки травы, печально покачиваясь от скользящего через решётчатое окно ветра. Сизые лунные лучи бросали блики на заросшие плесенью и мхом плиты. В углу бесконечно капала вода. — Эй, чёрт, — Накахара решил первым нарушить молчание. Раз его схватили, то, несомненно, через несколько дней или даже завтра ему грозит смертная казнь за все те убийства, которые он неудачно скрывал ещё в самом начале своего пути наёмника. Так что смысла просто сидеть без дела не было. Зачем, если можно подключить смекалку и выбраться из темницы? И не столько для себя, для сохранения своей жизни — ему и так мало осталось, судя по тому, как порча заполонила чёрно-красными пятнами почти всё тело. В первую очередь, спастись ему нужно для того, чтобы сироты, зависящие от него полностью, не поникли под тяжестью реальности. Он ведь... должен помогать им.       Лениво повернув голову, демон прищурился и зевнул. Будто бы спал, хотя Чуя уверен, что тот просто притворялся. — И что же Чуе от меня надо? — Я хотел... стоп, подожди, ты знаешь моё имя?.. — юноша задумался на мгновение, но потом с усмешкой выдохнул. — Хотя чему я удивляюсь, ты же чёртов демон. Как насчёт сделки? — Я уже говорил, что не смогу использовать свои способности, пока меня сдерживают серебряные кандалы, — но, несмотря на то, что голос его звучал скучающе, в глазах блеснул огонёк заинтересованности. Вот же... актёр. — Я освобожу тебя. А взамен ты поможешь мне кое с чем. — Каким образом? — демон слабо усмехнулся. — Взгляни: ты сам в заточении. — Это легко исправить, — Чуя дёрнул руками, как бы демонстрируя, что цепи не помеха для него. — Я тысячи раз вскрывал подобные замки, так что и с этим проблем не возникнет.       В подтверждение своим словам он слегка подтянулся на руках, так, что пальцы ловко вытащили тонкую проволоку из волос, спрятанную там ради таких случаев, специально для отпирания замков. Несколько искусных движений рукой, и механизм, щёлкнув, открылся, освобождая правую руку. Встряхнув ею, Чуя буквально пару мгновений провозился с другим замком, и вскоре был полностью свободен. — Братец научил, — хмыкнул он, растягивая улыбку. Железо немного натёрло кожу, но, в общих чертах, больно не было, и вскоре красные полосы с запястий должны сойти. — Так что, — он снова обратился к демону, поставив руки на пояс, — согласен на сделку? Или ты не прочь и дальше гнить в этой помойной яме?       Ухмылка, появившаяся на лице рогатого, говорила сама за себя. И безмолвное «да», произнесённое будто глазами, Чуя без труда понял.

***

      Когда цепи освободили демона, он без сил рухнул на каменный пол. Как будто всё то время, что он был прикован к стене, его в стоячем положении удерживали лишь те серебряные кандалы.       Он едва мог двигаться, когда Накахара осторожно, поддерживая его под спину, усадил его, и тот облокотился о стену, подтянув к груди ноги. С его запястий густо шла кровь, и Чуе показалось, что он даже видел кость в этом ужасном месиве. — Это пройдёт? — тихо спросил он, при этом совершенно не узнавая свой голос. — Лет через сто, я думаю, зарастёт, — прохрипел бес. — А вот шрам останется навсегда. — Я могу как-нибудь помочь?       Гадство! Чуя в мыслях дал себе пощёчину и выругался. Помогать людям — это одно, а перед ним самый что ни есть настоящий демон. Чёрт. Гадкая нечисть. Враг всему человечеству. А он как ни в чём ни бывало предлагает помощь. Идиот.       ...Но так считал его разум. Сердце же, напротив, подсказывало не бросать исчадие ада в страданиях, а хотя бы попытаться облегчить его страдания. Ведь бесу наверняка ужасно больно. По нему видно: он сжимает крепко зубы, пытается не дышать, сосредотачиваясь на ранах и стараясь заглушить боль, и зажмуривается, словно всем своим существом пытается ограничить себя от душераздирающих ощущений. — Я слышал, что кровь человека может ускорить заживление. Если это правда, — Чуя поджал губы, услышав, как тихо проскулил от боли демон. — Давай ты... — Тогда я причиню тебе боль, — сквозь зубы прошипел демон, откидывая голову назад и шумно выдыхая через рот.       Вместо ответа Накахара подошёл совсем близко, опускаясь перед ним на колени и оголяя плечо и часть шеи. — Пей. — Я не... — Пей, говорю. Я освободил тебя, и ради чего? Чтобы ты помог мне. А ты, вон, еле живой. Поэтому не придуривайся и пей.       «Боже, я ещё должен упрашивать его, чтобы он крови моей испил. До чего избалованная тварь», — юноша нахмурился, закрыв глаза. Не глядя, он протянул руку, вплетая пальцы в кудрявые пряди демона, и несильно дёрнул на себя, буквально утыкая носом в изгиб своей шеи. — Да, я... Я укушу тебя, — нерешительно пробормотал демон.       Чуя почувствовал, как горячее рваное дыхание опалило кожу, и неосознанно напрягся, отвернувшись. Через секунду шею словно ножом пронзили. Он вскрикнул, тут же плотно закрывая себе рот ладонью — не хватало ещё, чтобы их услышала и заметила охрана. Клыки вошли глубже, впиваясь, кажется, в вены. А после послышались жадные глотки и шумное дыхание под ухом.       Накахара не знал точно, сколько времени прошло. Слабость накатила с огромной силой, когда демон, наконец, отпрянул, довольно слизывая с губ последние капельки крови, а потом провёл языком по шее, зализывая оставленные ранки. Извиняется. — Полегчало? — хриплым шёпотом спросил Чуя, пытаясь подняться, но вместо этого без сил упав на грудь демону. Тот приподнял руку, показывая, как плоть медленно, но верно начинает зарастать. — Ты... Реально помогло?.. — Как видишь, — чёрт улыбнулся уголками губ и прикрыл глаза. — Я не взял много, так что полностью восстановиться не выйдет. — Издеваешься?! — шикнул Чуя, бросив на него злобный взгляд. — Знаешь, по ощущениям, ты высосал из меня всю кровь. — Тогда бы ты уже был мёртв, верно? — Тц.       Прокашлявшись, Накахара кое-как сполз с демона и лёг на каменный пол. Раскинул руки в стороны, пытаясь отдышаться и сфокусировать взгляд хоть на чём-нибудь. Ни за стеной, ни за решёткой шагов охраны слышно не было. Спят, наверное, ведь по времени точно далеко за полночь. Так только лучше. Поэтому, вздохнув, Чуя выдавил из себя слова: — Я полежу немного... И свалим... Только... Помоги потом... подняться...