MS-15

      Сука.       Я понимал, что в любой момент все может пойти не так. За три года в синдикате привык вращать головой на триста шестьдесят градусов, беспрерывно сканируя окружающую обстановку и выхватывая взглядом мельчайшие детали. Тренированный мозг умел выделять даже неважные, казалось бы, отклонения от нормы, что не раз спасало мою и не только задницу.       Человек несовершенен. Группа людей тоже несовершенна. Слишком много уязвимостей и вероятностей, все из которых не просчитаешь даже с командой самых лучших аналитиков ЦРУ. Жизнь всегда найдет самое незащищенное место и ткнет в него пальцем.       Все шло чисто слишком долго. Непозволительно долго. Скорее… так не бывает. Я буквально чуял, что должен грянуть пиздец: что-то на подкорке орало об этом. То ли интуиция, то ли паранойя. Психика ко всему привыкает, в том числе к режиму повышенной боевой готовности, быстро переводя это в состояние нормы, а не тревожного ожидания.       Кажется, это был вторник. Рутина. Какая-то обычная работа с документами, нетипично жаркий вечер для июля в Сан-С*, когда не знаешь, то ли остужать себя лимонадом, то ли еще больше разогреть вином. В кабинете было душновато, но не настолько, чтобы хотелось уйти на балкон. Ничего не предвещало опасности. Ни-че-го.       Итог: восемь трупов. Восемь, блять, трупов! Трое — прямые подчиненные, максимально приближенные. А остальные? Наши бойцы, ребята из службы безопасности и снабжения, кто-то из отдела разработки… Блять… и Крис ранен. Столько жертв адовой перестрелки, которой вообще не должно было быть, но сука-судьба решила иначе. Хлебнула виски с горла моей трофейной бутылки и мурлыкнула: «Деймон, устроим пожар»? И я был вполне уверен, что главным на расстреле буду я сам. Проебался. Не стыдно. Стыда уже давно не было, как и многих лишних мешающих чувств.       Казавшийся когда-то безопасным кабинет сейчас напоминал руины. Кровь, копоть, следы от пуль по всей мебели, испещренный ими стол. Стол, за которым я прятался, прижимая к себе быстро теряющего кровь Криса. Стол, который защитил нас от куда более серьезных ранений, сидя за столешницей которого я смог перетянуть простреленную ногу Криса, отчаянно надеясь, что нам хватит времени и он не умрет у меня на руках. Рубашка была льняная, когда-то красивая, только критически не подходила по эластичности в качестве бандажа.       Мы пали случайной жертвой ситуации, которую я не предугадал. И не только я, но и вся моя команда. В тот момент было уже похуй. Похуй и сейчас. Разве что в отчетах придется оправдываться, но даже это не беспокоило вообще.       Скользя пальцами по выбоинам в деревянной поверхности, я вспоминал только глаза Кристофера. И его тускнеющий взгляд я не забуду никогда уже, наверное. Как синели губы, которыми он все равно мне улыбался и пытался что-то там ободряющее сказать. И весь его вид давал понять одно: истинные эмоции скрыть не удалось.       Вокруг стрельба, мы под перекрестным огнем, а я смотрю на него, смотрю неотрывно, за губами пересохшими слежу, по ним же слова разобрать пытаюсь, но не выходит ничего. На груди лежит, прижимается так доверчиво и словно ничего не видит, кроме моих расширенных от ужаса глаз. Улыбаться пытается, а меня в куски, в мясо, меня собственный пульс учащенный глушит больше, чем автоматная очередь в кабинете.       Какого хуя он вообще словил пулю? Опытная же сука, обученная, внимательная. Живучая. Никто не застрахован, конечно. Нога была крайне неудачно прострелена, он быстро терял кровь. Это только в фильмах крутым парням палят в конечность, а они потом еще бегут четыре километра, лишь изредка постанывая.       В реальности это нихуя не так. Человек вполне может оказаться обездвижен, может потерять сознание и остаться абсолютно беспомощен. Крис смотрел на меня, держал за предплечье, терся лицом о грудь и говорил не бояться. Мне, блять, не бояться! Типа это я тут коньки отбросить собирался.       Страх за себя давно исчез за ненадобностью. В критические моменты разум оставался холодным и отрабатывал очень четко, хоть со стороны это могло выглядеть безрассудно, излишне самонадеянно. А я просто знал что делать и как. Выходил раненым, окровавленным, с раздробленными костями и еще бог знает чем, но даже в реанимации ни разу не лежал — немалое достижение для моих тридцати шести лет. Но если речь шла о ком-то близком, пусть их были и единицы, то тревога могла захватить сознание и толкать на самые безумные действия: может поэтому я был готов содрать с себя шкуру, вынимая кого-то важного хоть из аварии, хоть из-под шквального огня. И сейчас пытался. Но все что мог — это прижимать его к себе, перебирать волосы, стараться согреть остывающее тело собой, просто быть с ним. Не оставлять, не дать ему сдохнуть, хоть на себе вытащить отсюда.       Кто, блять, кто? Кто отдал приказ убивать, почему пришли за моими людьми? Когда находишься под перекрестным огнем, надо быть редкостным долбоебом, чтобы попытаться высунуть голову и спросить «а че, собственно, палим?». Правда, обнаружив меня в номере с отъезжающим Крисом на руках, даже сквозь грохот я отчетливо слышал чей-то крик: «Демону не предъявляли, его не трогать».       А потом все затихло.       В один момент словно все звуки в мире исчезли, и я даже на секунду подумал, что оглох или меня контузило. Но нет. Я сидел на полу своего пижонского кабинета, как щитом закрытый дубовой столешницей, измазанный быстро вытекающей кровью Кристофера.       Все выглядело ебаным безумием. И даже не то, что пришли убивать, а то, что убирали моих людей, но не меня. Не Криса. Как это возможно?       Я не помню, кто и как нас эвакуировал. Слишком много звуков, шума: крики, сирены скорой помощи, мигалки нашей группы зачистки… А он молчал. На переносках лежал белый и без сознания. Не пытался отшутиться, не пытался успокоить меня, не поддерживал просто своим присутствием где-то за правым плечом. Лежал себе в отключке, а у меня браслеты на правой руке кровью его пропитаны, пахли ею же, отвратительно отдавая металлом и чем-то сладким.       И мне бы заниматься отчетами, перебирать документы, делать ротацию людей, полностью изолировать стороннее влияние, засветиться в кругах и показать себя живым и адекватно оценивающим сложившуюся ситуацию, но все мои мысли — о Крисе, который не приходил в себя. В памяти только его глаза лихорадочно блестящие, холодные руки на запястье и щетинистая скула на груди, которой он терся, прежде чем потерять сознание.       Я этот стол с собой заберу после задания. Просто если Крис выживет. Как оберег ебучий на все операции таскать буду или сам, или его заставлю.       Привезли его, конечно, в крупнейшую клинику Сан-С*, потому что вызвать вертолет в Калифорнию было просто невозможно. Это бы быстро стало известно, и все пошло бы по пизде, а миссию никто не закрывал. А мне критически важно, чтобы его стабилизировали! Я не мог быть с ним, не мог сорваться в любой момент. Перенос встреч вызвал бы вопросы, поставил бы под сомнение мою надежность и репутацию. Мне надо было работать. Но…       Гребаный Кристофер.