MS-15

Деймон       Разогретый песок под ногами возвращает в беззаботное детство, когда мы с семьей шли на пляж, и мне хотелось запрыгнуть в дюну по самую макушку, в чем я себя не сильно останавливал. А следом доносился отчаянный вопль мамы, которая в секунду осознала, как же долго она будет вычесывать мелкие песчинки из моей густой шевелюры.        Я топаю по пляжу, каждым движением стопы создавая вокруг себя маленькие пыльные облачка, и пялюсь на это незамысловатое действие, откровенно кайфуя от того, что могу себе позволить расслабиться. От того, что мозг не генерирует бесконечное количество мыслей, не пытается принять десяток решений в минуту, не заставляет держать мышцы в привычном напряжении, будто бы требуя все время защищаться от потенциальной угрозы.        Всегда любил море, океан, да хоть озеро – лишь бы водоем, живой и полный энергии. И пиздец как непривычно быть рядом с ним и иметь возможность полноценно наслаждаться, неспешно проводя время рядом, развалившись на разогретом песке, или нырять до посиневших губ, когда уже озноб берет тело, но вылезать все еще не хочется.        Отпуск – нечто странное. Я отвык, пиздец как отвык от возможности просто никуда не спешить. Не считать дни, не ускоряться в моменте, не разгонять и так вечно растревоженную нервную систему, чтобы выжать максимум из уставшего мозга, а потом в отключке старательно восстанавливать силы и перед сном почти молиться, чтобы с утра не произошел какой-то новый пиздец.        Здесь время течет иначе. Не ускользает, но чувствуется. Дает возможность замедлиться, надышаться океаном, обжечь стопы о раскаленный песок, блаженно зависнуть в тягучем моменте на жарком пляже, игнорируя потенциальный солнечный ожог, и даже пить коктейли или пиво в дневное время, не только на деловой встрече. Все ощущается иначе: так по-настоящему, но в то же время будто бы в кинофильме.        Я пиздец как отвык, потому ощущаю неконтролируемый восторг и иногда слишком спешу, не успевая вкусить все доступные удовольствия, и судорожно верчу головой во все стороны, стараясь охватить взглядом все и сразу. Но бездомные собаки все еще дружелюбно приходят познакомиться, коктейли в барах продолжают наливать, песок не остывает даже ночью, а Блонди оказывается на расстоянии пары дюймов, стоит лишь податься к нему навстречу.        Блонди.        Моя самая ядовитая, самая желанная отрава. Не человек – аутоиммунное заболевание: он медленно и бесконечно убивает, не нанося мгновенного урона, но системно отравляя.        Я думал, меня отпустит, когда он покинет задание, улетит к херам собачьим, и все эмоции и чувства станут лишь воспоминанием. Сладким, постыдным, ломающим по хребту, но воспоминанием. И до какой-то степени меня и правда будто отключило, заморозило, когда я понял, что не проснусь больше с его запахом, заполняющим всю спальню, не зароюсь в выгоревшие, мягкие пряди волос, не потеряю голову от крышесносного оргазма и не столкнусь с очередной краткосрочной вспышкой ревностной ярости, которых до него в принципе не испытывал.        У меня, как всегда, не было времени на переживание собственных чувств, потому и тоска накатывала всего в несколько длинных, безумно длинных темных ночей, прибивая валуном отчаяния, роняя всем телом на пушистый ковер. Я оставался один и думал о нем. О том, что не успел попрощаться нормально, поговорить так, как хотелось, рассказать ему о всех сомнениях и решениях, о мыслях и чувствах, что так ебут мою голову, и просто не успел… ничего не успел. Надышаться, блядь, нацеловаться, наслушаться его голоса.       Задание подходило к завершению, динамика работы существенно снизилась, ведь мы уже четко понимали, чей след ведет к MS-15. Чем меньше я был вовлечен в процесс, тем больше текла крыша. Я позволил себе пережить эти чувства, выстрадать свою боль, поорать в пустоту, обкуриться сигаретами до тошноты и наконец-то отпустить ситуацию. То, что я испытывал, было чрезмерно гипертрофировано, очень остро и сильно. Так странно и забыто, словно мне опять семнадцать, и все по-настоящему.        Но для меня уже не было ничего настоящего: все искусственное и временное. Я знал, что каждое чувство, каждая эмоция – слишком скоротечны, и к людям нельзя привязываться, независимо от того, друзья это или любовники. С Крисом все сразу пошло по пизде, критически неправильно. Ни единого дня не было предсказуемо и понятно. Может потому, что столкнулся с ним: ярким, чувственным, спокойным и манящим, а может потому, что неожиданно столкнулся с собой. Тем, кого я вроде бы хорошо знал и давно понял, но появление этого демона вытянуло из глубин личности что-то неведомое и чуждое. Хах, а он еще меня Демоном называл…       Я злился на него, что он пробудил во мне сексуальный интерес к прекрасному, твердому, манящему, но мужскому, мать его, телу, а я его ни о чем подобном не просил. Мне прекрасно жилось с моей любовью к кискам и сиськам, которой я не изменял лет с двенадцати, наверное… а тут, блядь, он. Пришел, разъебал в ошметки душу и голову, а потом исчез. А я-то и с этим принятием едва успел справиться, а тут моему истерзанному сердечку пришлось разбираться с болью от потери.        Время, гребаное время. Его критически не хватало в работе, а когда случалось что-то из ряда вон выходящее, личное – то ты просто не имел даже шанса пережить это, принять или выстрадать. Я просто задвинул весь негатив и стресс поглубже, стараясь принять изменившиеся правила игры, но если с кризисом ориентации справиться было относительно нетрудно, то с накатывающей тоской – совершенно точно нет.       Я чувствовал себя живым, живым как никогда, и в то же время – совершенно разбитым и беспомощным. Как в старшей школе, когда переживал невзаимную любовь, но в разы интенсивнее: тогда у меня была хотя бы возможность тайно вздыхать, глядя на объект моих чувств. А сейчас Криса просто нет, я не могу дотянуться до него, не могу даже просто поговорить, выкричать ему в лицо все, что меня гложет, как меня раздирает в клочья, как сильно тянет к нему.        В тот момент я был уверен: мне будет похуй, если это не взаимно. Мне просто нужно выгрызть у жизни пару часов на нас двоих. Попрощаться с ним нормально, обнять не в суете, не в спешке, не озираясь на людей. И не стоять одиноким и разбитым, бессильно сжимая кулаки до боли в суставах, глядя, как он улетает.        Я не знал, увижу ли его еще когда-то. Смогу ли поговорить. Пересечемся ли мы с ним вне рабочих заданий, получится ли узнать его номер телефона…        Он позвонил сам. В случайный четверг, когда я возвращался из спортзала под мелким теплым дождем, а мышцы приятно гудели после тренировки. В башке – блаженная пустота и отсутствие суеты. Охуительно. Шел второй месяц отпуска или свободы, и в целом я не был ничем занят, кроме периодического составления отчетов и встреч с психологами нашего агентства. Съебался подальше, в центр страны, и даже город выбрал в этот раз случайный, просто ткнув в один из предложенных вариантов, даже не анализируя, есть ли там знакомые. Хотелось хоть пару недель тишины, блаженного одиночества, рутины. Но Блонди обладал природным талантом появляться из ниоткуда и переворачивать все привычное существование с ног на голову. Он и рутина – будто бы в разных вселенных создавались, серьезно.        Сначала я не узнал его. Или узнал, но не поверил? Кажется, мозг отказывался принимать, что желания стали реальностью, и что Крис мог и правда мне позвонить. Просто так, посреди вечера, без каких-то намеков и предпосылок. Я завис и даже замер посреди улицы, игнорируя влажность быстро намокающего капюшона и вслушивался в знакомую, чуть колючую хрипотцу его мягкого голоса.       – Крис..? А, нет, Трэвис же? – осекся я, мгновенно вспомнив настоящее имя, что увидел в той, реальной базе данных.       – Ты знаешь, “Блонди” звучит от тебя привычнее и даже роднее, – знакомая ухмылка царапнула слух, а мягкий выдох пощекотал нервы, спутал сознание, замурашил загривок так, словно я в моменте почувствовал его мягкие, но часто чуть обветренные губы на затылке. Одна фраза – а он окутал меня собой, как накинул плед на влажные плечи, и захватил этими объятиями все мое внимание.        Магия. Или яд? Я так и не определился: колдун он ебучий или самая токсичная отрава. Потому что все годы до встречи с Блонди я был уверен: не способен ни один человек так сильно  влиять на другого, чтобы затуманить сознание, уронить на колени, все мысли подчинить – просто не хватит духу и мощи для такого воздействия.       И если раньше, изначально, я злился на него, на эти непрошенные мысли и чувства, то после принятия ситуации и дальнейшей потери человека во мне осталась лишь нежность и раздирающая душу тоска. Я никогда в жизни ни по чему, ни по кому так не тосковал. И может надо было сорваться, начать искать его, узнавать, добираться через офис и управление, но я впервые за все свои тридцать шесть лет не был уверен. Не был уверен в правильности дурного эмоционального порыва, в том, что меня там банально кто-то ждет. И даже порыва “да похуй, ждет ли или нет, зато сам увижу!” – не было, ведь я – не Деймон, я лишь приукрасил этого персонажа своими личностными особенностями. Блядь, да меня даже зовут иначе! Крис не знает меня. Возможно, и не хочет знать, а я его душить своим обществом не собирался.        Я так и не сдвинулся с места, просто слушал его, возможно даже невпопад отвечал на вопросы и каждый раз реагировал на смех, на улыбку в голосе, на живые, теплые интонации. Как меня так размазало? Не знаю, ни хера не знаю и даже не думаю стыдиться того, что веду себя как растерянный идиот, потерявший дар речи от радости, что ему позвонили.        Откровенно говоря, я вообще не помню тот разговор. Второй и следующий за ним – да, они отлично отложились в памяти, а тот, самый первый, остался лишь ярким эмоциональным следом, без единого контекста. Словно мне просто позвонили, чтобы поулыбаться. А учитывая, что в итоге я сделал все, что Блонди захотел – даже улыбка у него какая-то колдунская, заставляющая делать то, чего ее владелец пожелает.       Сначала мы просто разговаривали. Долго, иногда по часу или даже больше, будто знакомясь заново и примеряясь. Это длилось не больше недели, но для меня почему-то растянулось во времени. Я чувствовал себя подростком, который наконец-то пообщался с объектом своей симпатии и по ночам бесконечно долго гоняет мысли в голове, представляя, как они… ну, что-то сделают, да. И когда в один из дней Блонди мурлыкнул “ну что, брать билеты?”, я совершенно искренне растерялся. Видимо, башка отказывалась верить не только в реальность, но и в саму возможность встречи. Моя отрава удивительно быстро смекнула, что решений от меня ждать не приходится, и, вздохнув без особого недовольства, просто заявил, что решит все сам и пришлет мне билеты. Мне же надо просто засунуть свою задницу в самолет в нужном месте в нужное время.        И я послушался. Просто сделал то, чего он хотел, не стал ничего уточнять и ни на чем настаивать и через несколько дней вышел из самолета на одном из лучших мировых курортов, что славился еще и анонимностью в вопросах личностей клиентов. Оказалось, что не принимать самостоятельных решений, а слушаться кого-то другого – иногда очень даже норм. И мир не полетит в ебеня, и моя мужественность никак не пострадает, и улыбка самого лучшего в мире яда – не померкнет.        Из памяти снова исчезли некоторые отрезки времени, и оставались лишь смазанные стоны, взгляды, губы, укусы, сносящие крышу оргазмы и приятная ломота в теле. Только на третий день я обнаружил, что в мире кроме ярких голубых глаз есть что-то еще. Что на территории потрясающий ресторан, и за ужином можно наслаждаться нереальным закатом под звуки живой музыки, что можно взять велосипед или самокат и отправиться кататься по острову хоть на целый день, а еще, что в нашем домике даже есть собственные сауна и джакузи.        Блонди оказался отзывчиво-взаимным, сладким, чувственным и до одури сексуальным. Загар к нему буквально лип, так что он бесстыже светил голым светлым задом на солнце, решив, что если смуглеть – то везде, а то что это задница осталась без солнечных поцелуев. Типа моих ему мало, ага.        Он пьянящим контрастом растекается по белоснежным простыням, перекатываясь со спины на живот так, что у меня стояк готов был плавки порвать, просто потому что в этом ебанутом и прекрасном человеке слились воедино сила и грация. И дразнящий взгляд синих глаз притягивал нихуя не меньше, чем не менее опасные океанские воды.       Я поехал мозгами. Наглухо, полностью и без малейшего шанса вернуться к нормальному существованию. Я влюбился как подросток: постоянно касался его, шептал нежное и глупое, терял контроль от того, как он стонал мое имя, хотя раньше думал, что это киношная попса и в реальности так никто не делает. А если и делает – то напоказ. Я зацеловывал это сильное тело миллионы раз, как одержимый выискивая самые сладкие стоны, и даже не мог остановиться, когда Блонди, подобно котяре, лениво отпихивал меня ногой и ныл, что он вообще-то человек, а я вот, похоже, киборг. И он такого не заказывал, а задница ему еще обязательно понадобится, так что шел бы я дрочить или как-то иначе успокаиваться.        Как и в первый раз, с ним все выкручено на максимум, еще чуть-чуть – и организм не выдержит, дыхание собьется и сердце станет, но он своей непознанной магией стабилизирует также, как и разгоняет. Успокаивает, убаюкивает собой, в глаза смотрит открыто, как-то так по-настоящему, что я верю. Я отвык верить, открываться и подпускать к изнанке, но Блонди, не спрашивая меня, по лоскуткам сдирал оборону, оглаживал пальцами доверчиво обнажающуюся нежность, оголялся и сам и делал все, чтобы выстроить эту маленькую, но очень ценную гармонию нашего союза.        Я тормозил себя, чтобы не ощетиниваться, не искать двойного дна и угроз. Нет, не тормозил – замедлял.       Отчетливо понимаю это, когда нахожу его сияющий, яркий взгляд, едва только выныриваю из океана и успеваю стереть ладонями воду с лица. Он смотрит тепло, слегка наклоняя голову к дверному проему, и я внезапно понимаю, что Блонди мной любуется, точно так же, как и я им. Не только изучает, но и наслаждается зрелищем, а еще приманивает чашкой явно свежего кофе, который мы заказали буквально десять минут назад.        Чувствую себя желанным и свободным, когда выхожу из океана, и капли стекают по быстро нагревающейся на солнце коже, а взгляд Блонди повторяет это движение воды по телу, тормозя на кромке плавок, там, где дорожка из капель и останавливается. Он сам стоит совершенно раздетый, не считая полотенца, что обтягивает его бедра, и, судя по волосам, – сам только из душа. Так что я обязательно испачкаю его океанской водой, но меня это ни грамма не останавливает, да и его тоже, иначе почему он обвивает меня всем своим сильным, смуглым телом и, целуя, затягивает в кондиционированный домик?       Чашка кофе у меня в руке возникает будто из ниоткуда, и когда меня приводят в спальню, на кровати стоит поднос с завтраком или ланчем – кто там знает? Блонди убедил меня не считать дни и минуты. Я снова послушал его, и оказалось очередной раз, что это правильно и приятно. Пусть. В отпуске я имею право снять с себя ответственность и быть ведомым.        И вообще, если вне работы, вне заданий – с ним охуительно легко. Мы много смеемся и шутим, делимся чем-то личным и вообще не похожи на тех серьезных взрослых дядек, какими встретили друг друга почти год назад. Или сколько времени прошло? Он кусается и в шутку дерется, я его регулярно подъебываю, и в те редкие моменты, когда наш домик не наполнен совершенно блядскими стонами, все что мы делаем – это ржём.        Но чаще все-таки стонем. Потому что он до ахуя, до боли в глазах красивый. Знает это, пользуется, а мне только в кайф. Белое полотенце медленно стекает по телу, бесстыже оголяя кусочек задницы, когда моя личная отрава переворачивается на живот и тянется к фруктам, что стоят на подносе. Ловит мой взгляд и тихо смеется, вскидывая бровь.       – Даже не думай. В реальной жизни никто не может столько раз подряд заниматься анальным сексом и не заработать себе проблем, – блядь, как взгляд от зада оторвать-то? Усилием воли заставляю себя поднять глаза к лицу и прокрутить в голове его последнюю фразу.        – Да я понимаю, – почти жалобно соглашаюсь, но снова пялюсь на его идеальное тело. – Но ты такой охуенный. Я ни взгляд, ни руки от тебя оторвать не могу. Что с этим делать предлагаешь?        – Ну, – Блонди трется бедрами о постель, и я не сразу понимаю, что он просто выпутывается из мешающего влажного полотенца. А я-то уж себе придумал. – Всегда можно попробовать что-то другое, – он скрещивает руки на кровати перед собой, опускает на них голову и смотрит на меня со спокойной улыбкой.        – Например? – на всякий случай уточняю я, усердно жуя то, что мы заказали, потому что я сам начал замечать, что в эти дни забывал есть, пить и соображать.        – Взаимная мастурбация, оральный секс, смена ролей, – буднично перечисляет Блонди, а я себе вовсю это визуализирую, спотыкаясь на последней фразе.        — Э… – наверное, у меня очень выразительно-растерянное лицо, потому что блондинистая отрава хихикает, а потом тянется ко мне, подбираясь близко-близко, и доверительно шепчет.       – А знал, что для того чтобы лучше понять, как доставить пассиву удовольствие, топ обязательно должен попробовать другую роль? – мы тут серьезные вещи обсуждаем, а я жую сендвич и залипаю на красивых, очерченных губах.        – Пиздишь! – нет, в его словах, конечно, есть логика, но я пока не собираюсь прям так сразу верить.       – Да честное слово! – он даже руку к груди прикладывает, глаза распахивает и даже кивает для убедительности. А в глазах – черти. И я даже не знаю, это они так жадно желают мою задницу заполучить, или он просто подъебывает меня, проверяя, поведусь ли.        И я смотрю на него, так старательно жуя сендвич, как никогда в жизни. Эта игра в гляделки ни капли не подбешивает, потому что я пытаюсь в лице Блонди найти ответ на крутящийся в башке вопрос. Который-то и озвучивать себе очень сильно не хочется.        Я не фантазировал о таком ни разу. Даже не думал, если честно, уверенный, что текущее распределение сексуальных ролей единственно верное. Ну, типа, Блонди все устраивает, так чего ради менять? Я всю жизнь был исключительно ведущим в постели, ну, тем, кто сам трахает, и ничего внутри не намекало на то, что потребность не закрыта и мне надо чего-то нового попробовать. Да блядь, я и на мужиков-то до этой отравы не смотрел! С ним все с ног на голову перевернулось. И вполне возможно, что есть чему меняться и дальше.        – Боишься? – Крис-Трэвис чуть наклоняет голову, заглядывая в глаза, но не пытается меня тронуть. И слава богу, а то это бы походило на подростковую мелодраму, где старшеклассник разводит недотрогу на секс и подступается к ней через маленькие прикосновения, в успешной или не очень попытке выстроить доверие. А у нас оно, вроде как, уже построено, хотя бы на время этого отпуска. Но все равно, блядь! Странно это как-то.       – Да я даже не знаю, – и  не знаю, почему во мне это не вызывает никакого бунта.        Скорее, растерянность, но не злость, не отторжение. Возможно, дело в самом Блонди, который кайфовал так открыто и искренне, что давал моему восприятию лишь позитивный опыт от анального секса. Даже в первый раз, который совсем не был похож на что-то здоровое и адекватное, он ненасытной блядью извивался, подмахивал и стонал своим пьянящим голосом, открыто и бесстыже демонстрируя наслаждение.       Сейчас же он меня уверенной рукой подтолкнул в ванную, прямо сказав, что мне надо подготовиться, и в качестве хедшота пошло перекатился на кровати, так что простынь оголила чуть напряженный член, по которому он тут же провел длинными пальцами, небрежно лаская.       – Я тебя буду ждать здесь, – догоняют меня его слова, когда я уже сбегаю в ванную, чтобы дать себе немного времени, и, мать его, подготовиться!       Это странно. Это уязвимо. Это не совсем то, что мне казалось бы применимым для самого себя.        Наверное, мне страшно. И совершенно точно странно, хотя я вроде уже какое-то время сплю с мужчиной, и пиздец как сильно тащусь от этого самого мужчины, и давно предполагал, что искушенный мужской любовью Крис может захотеть смены ролей. Я не хочу ему давать. Или хочу? Мое желание к нему слишком сильное, чтобы в момент пикового возбуждения соображать или отказываться от чего-либо, но не сейчас, когда я прохожу через этот слегка унизительный процесс подготовки. А вдруг после этого поменяется его отношение ко мне? Или мое к себе?          Да, я торгуюсь, пока мою свою задницу, потому что где-то на подкорке сознания понимаю: ее подготовить гораздо проще, чем голову.        Тревога гонит меня из ванной в нашу безразмерную спальню, где на белоснежных простынях валяется и щекочет самого себя о простыни красивое, твердое и до боли в яйцах желанное тело. Я же могу ему просто сказать, что не хочу. Могу отказаться и меня поймут и примут, я же…       – Это вообще обязательно? – твою же мать. Совершенно точно не так должна была начинаться моя речь. Откуда, блядь, вылезла наружу эта ссыкливая позорная растерянность и жалобность в нотах?        Блонди оказывается рядом в секунды. Обхватывает поперек живота, гладит кончиками пальцев по кромке полотенца, которое я сам не понял, когда успел намотать на бедра, дразнит легкими прикосновениями гиперчувствительную кожу и ведет носом по шее, задевая мочку уха, которую следом обжигает горячим дыханием и задевает языком.        – Как же ты охренительно пахнешь, – э-э-это вообще не то, что я ожидал услышать. Как и резкое появление рядом, знакомое отравление прикосновениями, что мгновенно лишают меня воли и способности здраво мыслить. – Я буквально не могу ни о чем больше думать… – я чувствую задницей его возбуждение. И это… странно, но не неприятно.       Вообще, член у него красивый, ровный такой, приятный в руке. Но он никогда не вызывал у меня желания ощутить его внутри, блядь! Может, мы торопимся? Может, все-таки надо его остановить, пока все не зашло слишком далеко?       – Слушай… – ага, то есть мыслить я еще могу, а с речью уже проблемы. Не удивительно, потому что Блонди сзади с мягким, но не терпящим возражений напором трется, ногтями легко и дразняще царапает коротко стриженный лобок, а потом с нажимом скользит пальцами вверх, к груди, тоже легко задевая ногтями и дразня контрастными ощущениями. Я даже не заметил, как откинул голову ему на плечо, тяжело дыша, и мой член ответно встал, реагируя на него так, словно мне снова шестнадцать. – Может, начнем с минета?        – А ты хочешь? – я слышу в его голосе насмешку, а потом открываю глаза и вижу его мягкий, улыбающийся взгляд. – Демон, – тягуче-мурчащее, мягкое обращение, уверенное движение рук, и полотенце падает с меня, а его ладони продолжают скользить медленней, сильнее, еще более дразняще. – Это все не обязательно, но я охренеть как сильно этого хочу, – бля-я-ять, кто его научил так говорить? Почему этот хрипловатый шепот в самые губы посылает волну дрожи вдоль позвоночника?        Я не сталкивался с этой частью его сексуальности: чувственной, напористой, требовательной. Прикосновения тоже отличались – в них ощущались жадность и желание – грубое, уверенное, настойчивое. Руки обжигают кожу, чужое возбуждение чувствуется угрозой, но в то же время как ничто другое доказывает, насколько сильно и бесконтрольно он меня хочет, как, кажется, никто и никогда не хотел.        Губы на шее дразнят кусачими поцелуями, скользя по коже вслед за горячим дыханием. Сильные руки вжимают в себя, разматывают жаром и ощущением твердости чужого тела. Он будто везде и сразу: жарким выдохом в ухе, дразнящим языком на яремной вене, пальцами на слишком чувствительном члене, грубоватыми ладонями поперек живота. Сознание плывет, но это не страшно – в этом определенный кайф, разительно отличающийся от привычного мне секса, где я веду, а он подставляется. Жмурюсь, но он под веками, будоражащим шепотом в голове, щекотными поцелуями у кромки волос, где ведет носом.        Меня нагибают над кроватью, давят легко на затылок, демонстрируя намерение, но не вжимая до паники. Дает сбежать, но мягко удерживает, потому что я уже и правда готов по съебам дать.        Поворачиваю голову к нему, слишком резко, слишком испуганно, а встречаюсь только с отъехавшим возбужденным взглядом, расширенным зрачком и розовым языком, что медленно облизывает губы, а свободная рука мягко скользит по спине вниз, к заднице.        – Отменяем мероприятие! – чуть ли не скулю я в подушку, а потом меня накрывает тяжелым горячим телом и тихим смехом в ухо.        – Ты, оказывается, трусишка? – поцелуями по плечам, мягким трением о задницу — он явно пытается сбить меня с праведной паники в сторону похотливо выставленной задницы, но я пока сопротивляюсь. Что с каждой секундой дается мне все сложнее, ведь его гребаная магнетическая сексуальность не оставит равнодушным никого – проверено. Мне хочется его послать куда подальше, хочется напомнить, что у меня-то это первый раз, и не все такие опытные гомики, как он, но вырывается опять что-то жалкое и блеющее, когда его губы скользят вдоль позвоночника и задерживаются влажными поцелуями на ягодицах.       Боже, он мне кусает зад! Я сейчас сдохну от стыда и возмущения!        Накрываю дрожащими пальцами затылок, ощущая, как дыхание застревает в глотке, где пульсом крови глушит остатки мыслей, а его язык, бесстыжий блядский язык, скользит с нажимом между ягодиц, лишая меня остатков здравого смысла и самоуважения.        – Бля-а-а-адь, Блонди! – надеюсь, я не пищу как прижатый к полу котенок, а как-то там мужественно возмущаюсь. – Убери оттуда свой блядский рот! – вообще, это пиздец как приятно, но я дергаюсь и откровенно пытаюсь сбежать, а в отместку получаю болезненный укус в правую ягодицу.       — Тебя это должно было расслабить, – снова тяжелое тело, снова мягкий смех, и он меня перекатывает на бок, обнимая сзади и поворачивая лицом к себе. И его угрожающий член все еще упирается мне в задницу, но он теперь ощущается не чем-то таким же постыдным, как язык.        – Нихуя не сработало, – уверенно киваю я и крупно вздрагиваю, когда он отводит мою ногу повыше, а пальцами скользит по внутренней стороне бедра, добираясь до дырки.       Я замираю, глядя в его чуть пьяные синие глаза, которые еще минут двадцать назад вообще-то были голубыми, и очень сильно стараюсь не поджиматься от каждого прикосновения, хотя выходит плохо. Подаюсь к нему сам и получаю мучительно-сладкий, томительно-медленный поцелуй. Рука между ягодиц все еще пугает, но он действует неспешно и ласкающе, второй рукой, что у меня под шеей, скользит по ключицам и горлу – поглаживает, нежит, отвлекает или просто дразнит – не важно.        Паника отступает, отходит на второй план, не берет контроль над телом, пока умелые руки возводят возбуждение на новый уровень. Я на редкость послушный и податливый, может, потому, что решил вверить ему ответственность за все происходящее, а может, потому, что боюсь предпринимать какие-то действия, опасаясь не лучшего результата. Но сейчас мне хорошо: под его прикосновениями и шальным взглядом, под умелыми руками, что дразнят даже самые неподготовленные места, а я выдыхаю ему в губы, снова жмурясь, будто мне это поможет.        Щелчок смазки, влажные пальцы, мой очередной мышечный спазм – обещание того, что будет: совершенно четкое, не имеющее иного толкования. Но я все еще участник этой игры и вправе сам решать. Потому целую более жадно и требовательно, показывая, что мне это нужно, что мне важно. Блонди чуткий и внимательный – как всегда. Он зацеловывает сомнения, отвлекает от непривычного и чутка неприятного, проникает медленно, но не настолько, чтобы взбесить. Все идеально и вовремя: его дразнящие скольжения по кругу снаружи, что уже самому хочется податься, подставиться, и я позволяю себе легкое движение навстречу, как признание поражения или доверия. Его пальцы по горлу гладят мягко, а потом тыльной стороной пальцев на шею. Он проникает в меня двумя, а я выдыхаю шумно раскрытым ртом, глядя вникуда, но бесконечно встречая его взгляд.        Поцелуи на шее, на плечах, языком вдоль яремной вены и легкий укус туда же – ненасытное животное, что держит себя в узде, но дает понять, что это только для меня такие привилегии.        Мне не больно, но до чертиков странно и непривычно, распирающе-туго и хочется избавиться, вытолкнуть. Мне хочется притормозить, но не прекращать, а дать башке справиться с осознанием, но в то же время не хочется давать себе ни секунды передышки, чтобы не успеть снова испугаться.       От его губ и прикосновений жарко, я будто плавлюсь в новизне и сомнениях, прижимаясь спиной к его раскаленной груди, и стараюсь не думать о мягких ритмичных толчках пальцами, хотя, конечно, не думать о таком нереально. Другой рукой он скользит под меня, под талию, чтобы обласкать мой напряженный член, крепким движением руки демонстрируя, что если голова моя еще в чем-то сомневается, то тело все давно приняло и поняло.        Он ласкает с двух сторон, соединяя ритм, раздирая меня между распирающим и дразнящим, между жгучим и сладким. Целует плечи и шею, тяжело и рвано дышит в ухо, когда зарывается лицом в волосы и целует-целует-целует. Я сам гнусь неестественно, близко и бесстыже, толкаюсь навстречу и уже не знаю, какой руке подчиняюсь больше. Бедра будто огнем облизывает, все сконцентрированно-жарко там, и когда он мягко вынимает пальцы, ведет подушечками по слишком чувствительному входу, я дергаюсь, как от удара током, и это нихрена не неприятные ощущения.         – Блонди… – должно было звучать предупреждающе, но выходит чуть растерянно и пугливо, когда я ощущаю его напряженный член между ягодиц.        И вроде растревожил там уже все, возбудил, но когда головка касается входа, я чувствую себя пиздец как уязвимо, беспомощно и небезопасно. Отвратительный момент не на уровне ощущений, а на уровне нарастающей тревоги. Но он гладит по телу, успокаивает руками и поцелуями, в глаза заглядывает и мягко плечо прикусывает, когда притирается своим возбуждением между ягодиц. Ладонью скользит от члена вниз, обхватывает яйца, чуть приподнимает их и толкается членом между бедер, измазывая смазкой мокро все между ног.        Я лежу рядом с ним, разве что конечности не задрав, растерянный и размазанный ощущениями, возбужденный и, блядь, перепуганный – все сразу и слишком много для меня одного. И в глаза его смотрю распахнуто, пока он своим поплывшим лисьим взглядом удерживает меня, не давая сбежать на стрессе. Бедрами двигает, членом скользит, разгоняет и так бешено бьющуюся кровь, будто бы подобное может меня успокоить. А может и не успокаивает как раз? Может провоцирует, дразнит, вызывает странное желание чтобы все началось поскорее, и также скорее закончилось? Какая же мешанина в голове, блядь.        Привлекает к себе и целует – ну наконец-то что-то действительно рабочее. Как же я обожаю с ним целоваться… отлетаю каждый раз, как малолетка, тянусь навстречу и разве что не мычу в рот, чувствуя, как ладонями скользит по телу, прижимает к себе, заставляет влипнуть спиной в грудь и откинуться. Но даже эта его магия никак не отвлекает от жгучего, распирающего, пиздец как выбивающего из колеи ощущения первого толчка.       Это… больше странно, чем больно. Это непонятно и распирающе, это пиздец как вышибает из реальности, и я, ожидаемо, пытаюсь сбежать, пытаюсь дернуться и уйти от непонятного, незнакомого, жгучего и пугающего, но хочу остаться здесь, где он так целует, где так нежит, где так отвлекает своими волшебными руками. Я жмусь в него спиной, подставляю лицо под поцелуи, задыхаюсь от распирания и жара, и чувствую себя уязвимо и доверчиво, как никогда.        С ним все на свете “как никогда”. В первый раз, максимально, остро, чрезмерно: еще чуть-чуть и захлебнусь от перегруза, но Блонди умудряется балансировать на самом острие ощущений. Он медленно, неспешно двигается сзади, и, блядь, это даже не про секс – это про провал в чувственность, в эмоциональный вихрь, в какую-то его отравляющую магию, где он удерживает меня в стабильном состоянии своими руками, взглядом, толчками. Он гладит и сжимает, притягивает к себе близко, еще ближе, не отпускает ни на один гребанный дюйм.       Я его жадность и желание ощущаю кожей. Как ему сложно дается самоконтроль, как хочется сорваться и двинуться в желанном темпе, как хочется отпустить себя и не думать только обо мне. А мне эгоистично необходимо побыть сейчас занеженным и зацелованным, потому что страх идет впереди всего, потому что бесящая уязвимость никуда не проходит, и лишь когда он прижимается бедрами, грудью, животом – меня чутка отпускает.        Мне снова много, охуеть как много, буквально через край, но мало, потому что это – он. Мой Блонди. Блядская отрава, что подчинила себе и крутит мной как ему вздумается, а во мне не хватает ни силы, ни воли, чтобы сопротивляться этому наркотику. И сейчас, когда он меня мучительно медленно, болезненно и почему-то сладко имеет, в голове пульсирует одна мысль: он трахает меня. Он, блядь, трахает и подчиняет меня своему желанию, меняя положение дел и сексуальные позиции, меняя привычные устои в голове, которые и так не раз попирал, а теперь разносит в щепки и ошметки с каждым новым толчком.        Странно, да, и… хорошо. С каждой секундой ощущения в теле меняются, будто я подстраиваюсь под новое, распирающее и непривычное, сам нахожу более комфортное положение, подставляя задницу и спину, откидывая голову на плечо и тяжело, неровно дыша, старательно не пуская мысли в галоп. Блонди целует плечи, ведет языком по шее, едва слышно, но так охуенно искренне стонет в ухо, что у меня глаза закатываются и спину мурашит от того, как он наслаждается мной. Стараюсь не анализировать, но выходит на редкость хреново, когда он так сильно кайфует, а мое тело будто входит в резонанс с его стонами: откликается, реагирует.        Я почти пропускаю момент, когда движения становятся резче, когда от толчков все тело сотрясает, а бедра охватывает жар. Когда его рука снова обнимает крепким, почти грубым движением член, и мучительно медленно гладит, будто провоцируя к ответному движению. И я бедра вскидываю, чуть не вскрикивая, когда толчок сзади – острее и жарче, когда тело начинает кошмарить непонятными ощущениями, а по спине прокатывается волной спазм, неестественно ломающий изгиб позвоночника.       Блонди подхватывает под живот, давит на плечо, переворачивает и ставит раком, а я слишком в ахуе от размазывающих тело и сознание ощущений, чтобы как-либо спорить с ним. Ноги разъезжаются, его руки давят на поясницу, а бедра врезаются в задницу с пошлым, мокрым звуком, а у меня сенсорная перегрузка, буквально. Мне жарко, мне распирающе-жарко, и меня выворачивает в странном, нечеловеческом удовольствии, когда осознание происходящего снова накрывает с головой. Я кайфую не столько от секса, сколько от того, что мое помешательство сходит с ума вместе со мной. От того, что Блонди языком вдоль позвоночника ведет, прикусывает кожу, трется небритым лицом и стонет так искренне, что боль в анусе вторична. Да хуй там – она вообще не имеет значения, а вот его поцелуи, его блядские руки, его стоны – имеют.       И судорожность его движений ни с чем не перепутаешь, поэтому я понимаю, почему он резко выходит, а потом, вслед за его стоном, поясницу окропляет горячее и влажное. Он буквально наваливается сверху, вжимая меня в кровать, а потом дергает на себя, и грубо, резковато даже, отдрачивает мне – а я в прострации, не могу ему ничего сказать, только мычу и гнусь в пояснице, толкаясь навстречу руке, что меняет жесткость на милость, и он будто вспоминает, как нравится мне.       – Мой строптивый, мой желанный и непокорный Демон, – хриплым шепотом в ухе и непривычные, чувственные поцелуи по скуле и щеке. – Как же ты мне башку сносишь… – раскаленным ртом вниз, жарко и влажно, и он кусает переход из шеи в плечо, вызывая какие-то животные ассоциации и сладкую мурашечную дрожь. – Как же сладко ты скулишь… хочу всегда слушать твои стоны…        Его слова, шепот, умелые прикосновения и прямолинейная пошлость подгоняют меня к краю в считанные секунды, и я хватаюсь за его запястье, влипаю в него спиной мокрой, и со стоном, искренним и, может быть, слишком громким, кончаю в кулак.       Ярко. Не просто ярко, а пронзительно, мать его, ярко! Я как оглушенный валяюсь в его жарких объятиях, растерянно моргаю и смотрю в никуда, ловлю пересохшими губами воздух, и не могу понять, от чего же меня так сильно потряхивает. От его слов? От волшебных, умелых рук? От мягких поглаживаний по пояснице, поцелуев в шею, или от дразнящего загривок мурашками голоса?        Во мне что-то щелкает вслед за осознанием: то, с какой жадностью, с каким желанием он накинулся на меня — это не сравниться ни с чем. Никто и никогда не тянулся ко мне так, не ронял меня с таким напором в низменный кайф и удовольствие, не стремился показать, как сильно, как, мать его, оглушительно, хочет. И даже если задница чутка пульсирует, поясница отдает ноющей болью, а где-то на задворках сознания бегает по кругу и орет не своим голосом мысль о том, что нас выебали – это, внезапно, оказывается вторично, не так важно и не так ужасно, как казалось изначально.        Я валяюсь в его руках, ошарашенный и растерянный, зацелованный и занеженный объятиями и поглаживаниями, и честно пытаюсь проанализировать свое состояние, но у меня не получается. Точнее, получается, но я будто ожидаю негатива, злости и сопротивления, раздражения и тревоги, а не нахожу. Это даже удивляет: меня ведь нагнули, трахнули и облапали как бесплатную шлюху, но я будто… ожидаю от себя подобных ощущений и мыслей. А их нет. Мне охуеть как странно и удивительно, будто собственный мозг меня хитро наебал, а реальность совершенно не совпала с предполагаемыми страхами.        – Трахаешь себе мозги? – чуть хриплый, как нередко бывало после секса, голос Блонди вытаскивает меня из пространственных рассуждений, и буквально сразу же следом сильные руки перекатывают на противоположную сторону, так чтобы мы лежали лицом к лицу.       – Ты знаешь… – я замираю, залюбовавшись им: расслабленным и мягким, улыбчивым и до безумия красивым. Тянусь и целую, глажу и рассматриваю, не давая ему ответ, хотя он, по всем признакам, ждет. – В этот раз не получается.

***

      Вечером – особый кайф купаться. Когда солнце уже не жалит плечи, песок не угрожает сжечь кожу на ступнях, и выходя из воды не хочется нырнуть снова назад, просто чтобы хоть немного остудиться.        Можно наслаждаться закатом прямо не вылезая из океана, и кайфовать от звуков природы, никак не отравленных звуками цивилизации. Не знаю, как именно случается эта магия, но именно на закате, когда мир окрашивается в красно-оранжевые оттенки, и свет дребезжит на темно-синей контрастной глади, я не слышу ничего, кроме тихого плеска волн. И мне так хорошо и спокойно, что хочется растянуть мгновение на вечность, но именно потому, что у меня есть лишь пятнадцать-двадцать минут – я стремлюсь их прожить в максимальном наслаждении.       Работа научила меня ценить минуты. Я не очень помню себя до начала карьеры – насыщенная жизнь и новая информация вытеснили все лишнее – но за последние годы очень сильно ощутил весомость мгновений: то, что обычные люди могли пропустить и не заметить, я научился отличать от неважного, выделять и проживать вплоть до каждой секунды. Поэтому двадцать минут заката, приятная прохлада океанской воды, разнообразие цветов и оттенков, а потом неожиданно-ожидаемо крепкая грудь за спиной, к которой я обязательно оказывался притянут – все это имело значение, имело вес.        Блонди оказался куда более ласкучим и внимательным, чем я ожидал. Не сдерживаемый обязательствами, деловой этикой, возможными косыми взглядами, и еще черти-чем – он тянулся и обнимал, трогал и целовал, подставлял лицо под ответные поцелуи и разве что не мурлыкал огромным занеженным котярой, хотя я, все еще, считал его лисом.        Я думал, что для взрослого человека секс почти ничего не значит, и ничто во взрослой жизни он не может изменить. Это просто физика или акробатика, нацеленные на быстрое получение кайфа, чтобы очистить голову и продолжить дальше жить. Уже с одним только появлением Блонди в моей голове сильно поменялось отношение к этой самой акробатике, а со сменой ролей…       Я думал, что меня это сломает. Что пустит трещину в восприятии собственной мужественности и сексуальности, нащупает уязвимое и воткнется в него болезненным ядовитым шипом, отравляя все мое существование. Думал, что буду чувствовать себя униженным и растоптанным, а Блонди перестанет во мне видеть того, кого хотел, с кем сорвался отдыхать, под кем неделю скулил ненасытной блядью, подставляя все сладкие места под метки и толчки.       Я слишком дохуя думал. Даже на уровне самоощущений не было ничего подобного, а в поведении Блонди – тем более.        Это потом до меня дошло, что для него-то не произошло ничего удивительного и из ряда вон выходящего: он просто получил то, чего, по всей видимости, давно хотел. И проявил себя охуеть каким адекватным и внимательным любовником, обрушив на меня всю страсть и желание, но не потеряв при этом контроль.        Поэтому я вжимаюсь в него спиной и только в такие моменты его тело не кажется таким раскаленным, как обычно. Я подпускаю его сзади, жмурясь от покусывающих поцелуев в затылок, и того, как он старательно убирает упорно липнущие к коже выбившиеся прядки волос, чтобы припасть губами и пометить своим жаром.        Мне стало спокойно, как не было прежде. И даже не на задании, а вообще: я ощутил свободу и чужое принятие, в моей голове черти больше не устраивали карнавал, раздирая сознание сомнениями и тревогой. Мне было хорошо. И Блонди не просто знал и чувствовал это – он создавал эту реальность, этот короткий миг блаженства, растягивал его во времени и проживал вместе со мной.       – Опять думаешь? – шепотом в ухо, но отчетливо, мягко, заботливо.        – Чувствую, Блонди. Теперь я чувствую, – поцелуй в щеку – ребяческий жест, искренний и уютный. Жест заботы и ласки, жест – обещание. А я вжимаюсь спиной еще ближе и верю.  – Сколько у нас еще закатов?        – Не знаю. Я не считал. Но каждый наш, мой Демон.  Fin.