MS-15

      Который день наблюдаю, как человеческая жадность и эго способны полностью поглотить здравую, казалось бы, личность, превращая ее в персональную марионетку.        Тюрьма – та еще ярмарка людских грехов и пороков. Даже не знаю, существует ли еще место, где настолько сконцентрированы и обнажены все самые низменные и зачастую потаенные людские качества: алчность, подлость, лживость, трусость, неверность… Может быть, разве что в школе? Все так же неприкрыто. Только вот куда более безопасно. Но в тюрьме это дерьмо обретает форму, огранку: там люди взрослые, сформированные личности, уже сделавшие выбор, кем они хотят быть. Дети более жестокие, беспечные, плохо понимающие последствия своих действий. Правда, наблюдать и за заключенными, и за подростками – одинаково увлекательно.               Хан – мужик не глупый, хваткий, смелый. Он вгрызается в глотку и не отпускает, умеет хорошо анализировать ситуацию и быстро принимать решения. Но он сидел в тюрьме не за то, что где-то в случайной драке нанес тяжелые травмы; он опасный преступник, убийца, и тюрьма повлияла на него очень сильно. Как и большинство тех, кто провел значительную часть жизни за решеткой и впервые сел в довольно раннем возрасте, он туповат. На бытовом уровне, не то чтобы необразован. У него проблемы с критическим мышлением, он не понимает, что есть такой термин как “ошибка выжившего”, и если он охренеть как хорош в чем-то одном, то это совсем не критерий того, что и в остальных отраслях добьется успеха.       Наблюдаю, как жадность и алчность пожирают то людское, что в нем осталось. Ослепляют, маня потенциальной наживой и высоким статусом, так что он практически не проверяет информацию, сам себе стреляя по суставам таким безрассудством.        Не суетится, не выдает себя особо, но спешит. Хан даже толком не задает мне вопросов о господине Оспина, бегло уточнив, знаю ли я его и обсудил ли его персону с Серхио. Кажется, никакие математические модели, ради которых он якобы и позвал Серхио со мной увидеться, – уже никому не интересны. Это безрассудство, конечно, и я немного… разочарован. Мне казалось, что Хан должен был бы повести себя более рассудительно, но я, по всей видимости, переоценил его интеллектуальные способности. Я, наверное, специально усиливаю собственные ощущения, чтобы возыметь наибольший эффект от эмоций, которые испытываю. Тем лучше.       Юрист идеально отрабатывает свою роль, неактивно отговаривая Хана от поспешных решений, но так, чтобы клиент не задумался всерьез. Но мне кажется, что будь у Серхио действительно весомые неоспоримые аргументы, они бы все равно не сдвинули Хана с намеченной цели.        За этим фарсом, правда, очень забавно наблюдать. Решения, которые он принимает, куда более скорые, чем следовало бы. Немного суетливо, немного не скоординированно, не критично и пока что не опасно, но я осознаю, что мое восприятие ситуации не совсем правдиво. Я самолично разгоняю все собственные эмоции, для того чтобы розовые очки восхищения, которые я сам же надел, разбивались стеклами внутрь. Мне необходимо разувериться в нем, отпустить и потерять уважение. Не так, как раньше. Совсем по-другому.       Хан даже лично связался с Деймоном, не прибегнув к помощи переговорщика-Хавьера в этот раз, чем открыто продемонстрировал свою заинтересованность. Разговор проходил при мне, пусть я так и не понял, зачем. Естественно, оповестил моего начальника, что его подчиненного не обижают и он благодарен самому Деймону за то, что тот не начал задавать лишних вопросов и пытаться меня вернуть. Разговор начался на столь уважительной ноте, что я даже восхитился. Краткосрочно.        И… все посыпалось буквально минутой позднее. Хан старался быть привычно серьезным, расслабленным и слегка высокомерным, но периодически выпадал из пафосного образа. Его вопросы: “А точно ли господин Оспина согласен на встречу? Со мной?” — обнажают нежную изнанку, где на свет вылез не матёрый волк, а восторженный щенок, радостно виляющий хвостом в предвкушении вкусняшки.       Очарование и магнетизм сдувает с каждым новым взмахом щенячьего хвоста. Я смотрю на Хана как на неразумное дитя. Все то, что манило в нем, привлекало – лишь образ, маска, притворство, успешно выстроенная репутация. Все это оказывается ненастоящим, синтетическим, щедро сдобренным его темной энергией, которая долго подпитывалась собственной силой и чужими страхами. А за фасадом оказывается не душа – душонка. Мелкая, падкая на золото личность, без принципов и умения вовремя тормозить. Стоило ли ожидать чего-то другого от человека, который половину жизни провел в тюрьме? Но я же повелся на этот выстроенный, мощный образ.       Глупец. Боже, какой же глупец. Недальновидный, ослепленный.       Мое восприятие ситуации не совсем реалистично. Понимаю, что когда-то давно я его вознес на пьедестал, и оттуда же он с грохотом падает. Сам ли я создал этот богоподобный образ? Был ли он так хорош, силен и восхитителен, каким казался для меня? Не знаю, не хочу знать. Я нарочито ловлю мелочи и раздуваю их до масштабов позорных провалов. Это конец великого Хана, и я хочу, чтобы он пошел на дно без яркого сияния мощнейшей ауры за спиной.        Я ожидал от него благородства, а сталкиваюсь с реальностью. Забыв, что он, в первую очередь, преступник, приписал ему качества, которыми тот не обладал. Да, в свободном мире он лишь один из, ему приходится бороться за власть еще больше, чем в тюрьме, где он уже выстроил репутацию, заработал уважение, и теперь он суетится, спешит, рискует собой бездумно, чем сам себя и хоронит. Конечно, в нем все еще осталась все та же хватка, уникальная сила, напор, уверенность в себе. Я все еще эти качества вижу в нем, но теперь восприятие изменилось.        Ему бы остановиться, дать себе время, подготовиться, задуматься, узнать побольше о человеке, с которым ему предстоит вести переговоры. Но он ни с кем не советуется, не привлекает своих разбросанных по континенту крыс, не делает ничего, чтобы себя обезопасить. Он даже не проверяет, существует ли этот господин Оспина вообще, какой пользуется репутацией, вызывает ли доверие.        Организованная Деймоном ловушка превращается в фарс. Кажется, Демона сама удача поцеловала в темечко, ну или жадность до наживы у Хануно оказалась куда больше, чем я мог себе представить.        Хан торопится, многократно уточняет, нельзя ли провести встречу раньше, ведь он готов, хоть сейчас, хоть сегодня, но раз за разом получает вполне ожидаемые отказы от Деймона. Наверное, мой подполковник вообще не понимает, что происходит с великим и ужасным главарем тюремных группировок. Да я и сам не понимаю, как можно так, в считанные дни, рассыпаться как личность, но зато трахаться с ним больше не хочется. Видимо, у меня стоит на интеллект и харизму, а не на звериную сущность и классный член. Темная сексуальность моего персонального излома оказывается лишь выстраданной маской. А в богатой темнице становится невообразимо скучно, пока мы “готовимся” к встрече.       Хорошо, что он не идет в политику. Его недальновидность и неумение слушать советников лишили бы его всякой поддержки. Удивительно даже, но, забирая Хана под стражу, мы, по факту, спасаем его от неминуемой смерти от рук будущих потенциальных партнеров. Там бы ему никто не простил такой наглости.        Былая мощнейшая сексуальная энергетика растворяется в воздухе, как не бывало. А его, как назло, тянет все больше, все чаще, будто бы секс для него – единственный способ утихомирить растревоженный нрав. Трахает, как в последний раз, размазывает по любой горизонтальной поверхности, выматывает тело до дрожания конечностей, но теперь все ощущается пресно. Не вставляет больше, не манит. Ровно все, неинтересно, почти никак.        Мне легче – теперь я подыгрываю, не проваливаясь в этот процесс головой, не отпуская себя в низменном удовольствии, контролируя сознание на каждом этапе. Все чаще думаю о Деймоне, с кем поначалу все было слегка нелепо, неумело и не технично, зато с искренней взаимностью.        Скучаю.        Это так удивительно и, оказывается, приятно. Не просто вспоминать о человеке, а думать о нем, чуточку тосковать, сравнивать с другими в его пользу. В голове яркими вспышками картинки: его руки, щедро испещренные шрамами от ранений, разукрашенные татуировками, оформленные кольцами и браслетами. Крепкая шея с натянутыми венами и подрагивающим в стоне кадыком, твердая грудь и мягкая борода, массивные плечи и хрипловатый, хоть и не сильно низкий голос.        Деймон кусал меня поначалу, недоверчиво пытался прихватить за нежное место, найти уязвимость и ткнуть когтем именно в нее, но постепенно расслабился. До сих пор не уверен, зря это или нет. Сам же обжегся, поняв, что доверять мне не стоит. Не преследовал цели ранить его, до сих пор чувствую себя нехорошо по этому поводу. Слишком мало тех, кого не хочется обидеть.       Когда у вас просто секс, то и не возникает лишних заморочек. Не приходится подбирать слова, чтобы быть правильно понятым, не нужно думать о бережном отношении к ментальному состоянию партнера. В принципе, по такой схеме и работали мои половые взаимоотношения с Ханом: каждый потреблял то, что нужно, не парясь о том, достаточно ли отдает в ответ. С Деймоном все пошло не по сценарию буквально сразу: когда он смотрел на меня этими уникальными глазами, когда тискал слишком отчаянно, а потом целовал и ласкал совершенно не эгоистично. В нем было в разы больше отдачи, чем я встречал с кем-либо, а еще искренней, восторженной жадности. Наверное, мне стоило бы думать заранее, соблазняя натурала, но виноват ли я в том, что он влюбился?        Я тащусь от его натуры, от крутого нрава, яркой страсти, острого взгляда и того, как он меняется при виде меня, а еще от умения наслаждаться жизнью в маленьких деталях. Деймон, сам того не подозревая, умудрился наполнить мою жизнь красками, вернув в нее что-то, кроме работы. Кажется, он не забывал, что нужно хоть немного “жить”, пока мы находимся на задании. Что можно кайфовать от музыки, текстур, запахов, вкусов, видов. Неожиданно тактильный, Демон не ласкучий в привычном мне значении слова, но у него заметная потребность в прикосновениях, в физическом контакте, подтвержающем принадлежность.        Между ним и Ханом нет почти ничего общего, кроме, возможно, одинаково бешеного желания затрахать меня до подрагивающих конечностей и пересохшего горла. Только вот мотивация совсем разная: Хан вечно что-то доказывал себе, возможно, что он не такой уж и мужеложец, а Деймон просто старался сожрать нашу реальность самыми большими кусками, насытиться вдоволь, пока она не выскользнула из пальцев, став прошлым, а не настоящим.        – Мы завтра вылетаем в Сьюдад-Хуарес, – Хан выходит на террасу, где я валялся на лежаке с книжкой. Я поднимаю солнцезащитные очки на лоб и теряюсь от информации, не сразу понимая, куда мы собрались. И главное – почему “мы”.        – Куда? – решаю уточнить на всякий случай, чтобы хоть приблизительно знать, к чему следует начать готовиться.        Хан выглядит так контрастно относительно меня: сосредоточенный, хмурый, облаченный в белоснежный льняной костюм, явно загруженный своими серьезными размышлениями о захвате нарко-мира. А я решил, что хоть раз в жизни, но мне можно побыть ленивой морской звездой во время задания. И если уж жизнь даровала шанс поваляться у бассейна, то буду делать это без зазрения совести.        – В Мексику, принцесса, – морщусь от обращения в женском роде, все не могу привыкнуть к этой его привычке унижать просто ради развлечения. Оскорбленно фыркаю, задираю нос, как всегда отвечая обиженное “я не принцесса”, но знаю же, что это снова будет проигнорировано. Ролевые игры Хана не такие уж и разнообразные, если подумать. – Встречаться с господином Оспина.       “Господином”, ничего себе. Подобный речевой оборот от Хана – редкость сама по себе. К счастью, я хорошо контролирую лицо, потому подавляю улыбку, понимая, что Хан – самая простая добыча, что попадалась мне за долгие годы: его не надо ловить, он буквально идет на приманку.        – Хорошо. А от меня что-то требуется? – добавляю в голос некую растерянность, которую явно испытал бы Майкл, окажись он в подобной ситуации. Сажусь на своем лежаке, выражая телом и взглядом обеспокоенность, некое желание угодить, и это моментально смягчает Хана.        Все-таки я хорошо его изучил. Или он сразу был такой прямой? Покажи ему легкое смущение, особенно если оно тебе не свойственно – начнет заводиться, как черт. Дай ему по-щенячьи опущенную голову, – считает это как признание себя виноватым. Вот и сейчас, собственной тревожностью я показываю ему, что готов содействовать, сделать все, что от меня требуется, чтобы помочь ему разобраться с ситуацией, – и Хан самодовольным котярой тянется ко мне, поглаживает по шее, под подбородком, массирует большим пальцем горло под кадыком и, судя по короткому движению языка по нижней губе, уже планирует меня, всего такого покорного, выебать прямо на этом лежаке. Хорошо, что тут есть его люди, при которых он не начнет воплощать свои низменные желания, потому что трахаться вообще не хочется.        – Ничего, просто будешь моей поддержкой, – в голосе знакомые хриплые нотки, движения рук все медленней и мягче, но в последний момент он себя одергивает, резко отрываясь и вставая с лежака.        – Я не знаю, сколько времени нам там потребуется, так что собери какие-то вещи. Вылетаем завтра в девять, лететь около пяти часов, но там как повезет по погоде, – Хан снова тянется к телефону, набирая кого-то и громко отдавая указания на испанском, а потом поворачивается ко мне, подмигивает и уходит.       Азартный, воодушевленный, а я уже вижу, как его клетка закрывается перед самым носом. И в этот раз не тюрьма будет наказанием, и даже не камера-одиночка, а то, как его показательно щелкнут по носу перед всеми восторженными фанатами.        Какое восхитительное унижение. 

***

      Добрую половину полета Серхио сношает мозг Хану, по десять раз уточняя, не хочет ли тот перенести встречу, достаточно ли ему информации, уверен ли он, что подготовился, а еще периодически шипит в мою сторону, брезгливо уточняя, на кой хер мы еще и шлюх с собой таскаем. Нигде к тебе не прилипнет столько уничижительных прозвищ, как в чрезмерно-маскулинной компании, где все выставляют собственную альфачность на первый план, отвергая все остальные значимые качества.       Но Серхио – можно. Он отыгрывает свою роль на отлично, демонстрирует пренебрежение, неуважение и неприязнь. Тем больше шансов у него свалить и не попасть в эпицентр заварушки, когда все начнется.       Если у Хана с Деймоном и есть что-то общее, то это любовь к широким жестам. Они оба уступают Хавьеру, но я уверен, что захват Хана, организованный Деймоном, пройдет с размахом, достойным голливудских кинолент. И вполне возможно, сопутствующий урон его не будет сильно интересовать.        У Серхио есть башка на плечах, и он не задает глупых вопросов. Главное, чтобы ему дали уйти, потому что для Деймона он – человек Хана, а значит, потенциально в такой влиятельной персоне будут заинтересованы органы. Мне же крайне необходимо, чтобы Серхио остался в задании и информационно обновлял нас после захвата Хана. Завершится ли задание Серхио вместе с задержанием главной цели  – вопрос открытый, и рисковать юристом – очень, очень плохая идея. Он потребуется еще на территории, а если его выведут… вернуть уже не выйдет. Вопросов и недоверия будет так много, что остаться в живых станет задачей со звездочкой.        Обстановка в течение всего полета довольно странная: я не могу считать ничьих эмоций, кроме Серхио, конечно. Несмотря на то, что вертолет вмещает около двадцати человек, нас летит всего десяток. Охранников я уже знаю, а вот человека, сидящего рядом с Сэмом, – впервые вижу. Остается полагаться на Серхио, который полностью игнорирует этого незнакомца. Хан же задумчивый и молчаливый, а еще он почему-то взял лишь несколько боевых псов. Странно, обвешивается же обычно охранниками, как Хавьер золотыми цепями, а сегодня отобрал лишь самых злобных, но обученных.       Вчера ночью мой временный любовник предстал в другом образе: его жадность смешалась с непривычной томительной чувственностью в очень, очень пьянящий коктейль. Жаркий, неторопливый, он не трахал в привычной ему подчиняющей манере, а наслаждался мной, фокусируясь на моем кайфе больше, чем на собственном. Это было ново, немного странно, вкусно и охренительно хорошо.       Глупо отрицать – мне нравится чужое восхищение, растущее сексуальное напряжение и потеря контроля в полубезумном желании обладать. Несмотря на то, что весь ореол темной, сексуальной энергии Хана рассеялся, я не мог не признать, что трахается он отлично. Разве что не прошивает больше его энергетикой, не пронзает насквозь, не пускает ток по венам. Он хорош, да, но уже не всевластен.        А вчера – будто бы прощался. Даже не пытался оторваться и остановить себя, ласкал и изводил удовольствием: непривычно, не с агрессией и грубостью. Срывался в шепоте, называя меня не “принцессой”, а принцем, рассматривал лицо, прикусывал подбородок, зализывая шею и губы, обсасывал соски, целовал живот… так интимно и чувственно, так незнакомо с ним, но все равно очень вкусно. Пробовал меня впервые, и, кажется, ему тоже это нравилось.       Хан вел себя так, словно сама интуиция заботливой подругой шептала ему на ухо, что все это – в последний раз. Что желание мужского тела теперь вечная его кара и тайна. И пусть в тюрьмах мужеложство  – в порядке нормы, это в Ла Дэм ему не простят. Хану повезло, что в ореол его сексуальных интересов попал именно я. Не знаю, как он вычислил, что со мной можно, что не попытаюсь организовать переворот, пустив уничтожающие слухи. Конечно, тогда бы ему пришлось быстро со мной расправиться, и он бы лишился любимой игрушки, но эта потеря не столь существенна, как репутационная.       Готовясь к заданию, даже мысли о том, что сближаться с Ханом я буду через постель, – не возникало. Может, в офисе знали что-то об ориентации Хана, а может, они предполагали, что изголодавшийся по нормальному сексу молодой, властный, доминирующий мужик поведется на меня. Собственный магнетизм я давно отметил и научился использовать в личных целях, но руководство делало это с особым цинизмом и регулярностью.       Я почти уверен, что Хан прежде не увлекался мужчинами. Допускаю, что мог кого-то трахнуть разово, просто для снятия напряжения, но не на своей территории, не там, где он обладает определенным статусом и званием, которого его регулярно норовят лишить. Лучше не подставляться и не портить облик.  Даже для такого как Хан – это смело, и дело не столько в самом факте секса, сколько в признании этой своей порицаемой, грязной стороны личности. Тем более, когда ты криминальный авторитет в столь черной сфере, как тюрьма.        Полтора года в тюрьме вызвали во мне отвращение на всю жизнь. И теперь я искренне поражаюсь, как некоторые строят свою личность вокруг зоны. Если тюрьма и исправляет что-то, то лишь хорошее здоровье на плохое – даже мне пришлось после месяцами ходить по врачам, приводя туловище в порядок. Хан, видимо, или здоров, как буйвол, или к нему регулярно приходили лучшие доктора, чего я не видел, но он даже во время отсидки выглядел отлично, несмотря на короткий беспокойный сон и нервную “работу”.        Смотрю на своего уже явно бывшего любовника весь полет. Удивительно: если вчера он провел со мной ночь, как последнюю, почему же днем, при свете солнца, он не допускает мысли, что предстоящая встреча – какая-то подстава? Я могу поверить в удачу, но удачу для Деймона. Или же удача для Деймона – смерть для Хана?        Судьбы моих самых ярких, самых ломающих и проникающих в самую душу любовников пересеклись в один момент времени, в одной точке на карте и повели жизнь по новому пути. Возможно, Хан допустил ошибку, не убрав Демона тогда, в нашей резиденции. Или же это решение было неслучайным, именно чтобы привести собственную жизнь к краху?       Правда, теперь я чувствую некую вину и ответственность: пока Демон мне помогает с моим заданием, я – напрочь просрал его задание. Точнее, то, что было поручено мне от ЦРУ. Наше.        Конечно, Деймон отстранил меня, “убив” Кристофера и оставив в живых лишь Трэвиса, но если сегодня все пройдет удачно, то для меня это задание заканчивается, а для него? Сколько он еще просидит в Сальвадоре, как скоро сможет вдохнуть воздух свободы, позволить себе отпуск и, как он мечтал, завести собаку? Конечно, жизнь его снова и снова понесет в задания, потому что он, как и я, такой же наркоман, разве что сидящий на каком-то другом препарате. Я так и не смог выяснить, на каком, но явно не адреналин его топливо.        Кажется, во время полета я самый взбудораженный и активно вертящий головой, но никто не реагирует на меня. С другой стороны, кому за мной наблюдать? Хан слишком погружен в диалог с незнакомым мне человеком, чтобы заниматься присмотром за мной, а его охрана уже привыкла, что “белобрысая блядь”, как они меня ласково прозвали, все время тусуется рядом с начальником. Вопросов вслух не задают, а мне их даже дразнить не интересно, так что мы взаимно друг друга игнорируем.        Незнакомый город встречает удушающей жарой и влажностью, махом погружая организм в сенсорный перегруз. Солнце бьет в глаза, воздуху катастрофически не хватает сухости, потому мы все разом, не сговариваясь, закуриваем, силясь начать нормально дышать. Темные очки совсем не спасают, и пока глаза привыкают, я все равно морщусь и жмурюсь, прилагая усилия, чтобы рассмотреть силуэты фигур, что выходят навстречу к нам из дома рядом с вертолетной площадкой. Мы сели на территории частной резиденции, но может тут и других площадок-то нет: я вообще ни черта не знаю про этот город, и отсутствие интернета у Хана не способствовало получению информации.        У людей, что идут к нам навстречу, появляются четкие контуры, а после – лица. И пусть в глазах при моргании все еще зеленоватые вспышки от чрезмерно яркого солнца, но в мужчине в белом льняном костюме я узнаю Деймона. С ним несколько бойцов из нашего отдела безопасности, но их лица смазаны, еще не в фокусе. Тело пробирает легкой волнительной дрожью, будто произошел резкий выброс кортизола в кровь, и я не подавляю искреннюю улыбку при виде близкого человека. Деймон подходит в первую очередь к Хану, жмет ему крепко руку, затем к Серхио и только потом ко мне.       – Кристофер, – черт, а я и забыл, как классно звучит это имя, когда его произносит именно он. – Рад тебя видеть в целости, – в его голосе нет никакой интимности, лишь дружелюбие, но глаза, не скрытые линзами, выдают больше, чем другим стоило бы видеть: взгляд теплеет, а в уголках глаз появляются знакомые лучики-морщинки, свидетельствующие об искренности улыбки.        Мне кажется, что на его лице я читаю некоторое облегчение: он не знал, увидимся ли мы сегодня. Сжимает мое плечо левой рукой в искреннем, но дружеском жесте, продолжая держать в ладони правую. Мы не друзья, ни капли, ни дня не были, но он – свой. После небольшого, но ощутимого перерыва я осознаю это с кристальной ясностью. За эти дни во мне и со мной произошло то многое, что заново научило понимать собственные чувства и потребности. И сейчас чертовски хочется задержать это мгновение, потому что я так сильно рад его видеть, что хочу обнять. Не залезть на него, не вжаться оголодало, а просто обнять, сгрести в охапку, ткнуться лицом в шею и затихнуть, чувствуя кожей пульс.       Наверное, он пахнет древесными нотами, сигаретами и горячей, разогретой на солнце смуглой кожей. Запах его удивительно сильно врезался в память. И похрен, что жарко и вообще не до объятий, – я так рад видеть этого засранца, что мне впервые приходится тормозить себя в порыве. Деймон, кажется, чувствует все взаимно, улыбается и коротко кивает, а потом переключает все свое внимание на Хана, увлекая его и сопровождающих за собой.        Мы с Серхио идем следом, осматриваясь на незнакомой местности. Юрист слишком долго пялится на мой профиль, поэтому я поворачиваюсь, задерживаю на нем взгляд, коротко киваю и продолжаю сканировать глазами территорию, которая восхищает своими масштабами и озеленением. На усадьбе несколько зданий, что, спрятавшись между деревьев, закрывают собой скрывающееся вдали самое большое строение – видимо, основную резиденцию. Вооруженная охрана щедро понатыкана по всему периметру, но смотрит на нас без особого интереса, чем, на мой взгляд, слишком выдает свою цель. Не отрицаю, что это может быть лишь мое искажение восприятия, ведь Хан и правда важный гость.        – Ты сможешь скрыться возле одного из этих зданий, сославшись на телефонный разговор, – говорю я будто бы в никуда, не выдавая мимикой направление голоса, чтобы слишком внимательные охранники Хана не стали прислушиваться. К счастью, они не заинтересованы ни во мне, ни в Серхио, а последний как раз сейчас слушает меня во все уши. – Никто не будет бегать по территории, сгребая нас в котомку, как котят. Возьми с собой кого-то из мужиков, чтобы потом не было вопросов. 

***

      Дорогая резиденция, спрятанная будто на отшибе цивилизации, выглядит нежилой, хотя это усиленно пытались скрыть. Видимо, именно поэтому нас всех выводят на террасу, где сразу возникает чрезмерная суета: кто-то приносит напитки, кто-то встречает гостей и расставляет по территории телохранителей. Хозяин остается до последнего незаметным – слишком выбивается неброской молчаливостью на фоне возникшего шума. Его прислуга облачена в яркие костюмы, и не будь это Южной Америкой, я принял бы за отвлекающий маневр, но господин Оспина, видимо, нарочито контрастирует, сразу демонстрируя спокойствие, власть и доминирование.        Он сидит за большим столом, покрытым белоснежной скатертью, прямо перед ним чашка кофе, очень неожиданно – ваза, наполненная бежевыми пионовидными розами, а еще большая хрустальная пепельница, и несмотря на то, что сигарета в этой самой пепельнице наполовину скурена, скатерть остается все такой же белоснежной. Остальная посуда тоже из хрусталя, как и графины с водой, щедро сдобренные мятными листьями и лаймом. Однако секундой позже перед нами расставляют кофейный набор из тончайшего, белоснежного фарфора. Удивительно хороший вкус у хозяина резиденции, изысканный, элегантный.        Маленькими деталями наполняется образ властного человека, что желает окружить себя красотой, но не вычурностью. Все выглядит гармонично, так же, как и сам хозяин резиденции: в белоснежной майке, поверх которой накинута шелковая вишневая рубашка, с книгой на английском языке в руке. Показуха, конечно, но лишь усиливает видимость равнодушия.        Хан меняется в лице, вздергивает подбородок, хмурит брови, покуда Марис Алехандро, а именно так обозвали загадочного серого кардинала теневого рынка, смеряет его равнодушным взглядом, а после поднимается для рукопожатия с Деймоном. Его лицо даже трогает легкая улыбка, и точно такая же адресована мне, – мы же знакомы, – но вот Хану достается лишь сухая, крепкая рука.        Разговор начинает Деймон, вежливо спрашивая о здоровье, делах, вообще какой-то неважной хуйне, а я только отмечаю, как Серхио что-то коротко шепчет на ухо Хану, получает согласный кивок и, выхватив одного из охранников, скрывается внутри дома. Умница. Теперь мне немного легче.        Я сижу в отдалении, наблюдая за немым зрительным боем между Ханом и Марисом. Пока хозяин не говорит с гостем, недоверчиво возвращая к нему взгляд, Хан уже третий раз поправляет пиджак. Не суетится, но тревожится, а лицо пафосное, охуевшее и дерзкое. Ему идет, пусть и бравада. Не понимает, что рисовка бесцельная и результата он не получит, но я немного кайфую, наблюдая за падением триумфатора.        Все тихо, ничто не выдает засады, не отвлекает от первых слов, от резкости Мариса и неожиданной сдержанности его гостя. Гроза тюрем проявляет немалый самоконтроль, я даже хочу его похвалить, зная, как сильно Хан не любит, когда его прессуют. Деймон сам отходит на второй план, позволяя главным участникам мероприятия разговаривать, замолкает, помешивает ложечкой сахар в кофе и наблюдает, не переводя взгляд на меня.        Марис, объективно, хорош. Немного смахивает на киношных персонажей, но зато хрипловатые, тянущиеся нотки в его голосе добавляют нужной лености и небрежности. Он будто бы не хотел общаться с Ханом, но согласился лишь потому, что его добрый друг Деймон Майз попросил об этой услуге.        – Хануно, давай ближе к делу, – прорезает воздух раздраженная интонация Мариса. Диалог явно не доставляет ему удовольствия и лишь отнимает время, – вот что он высказывает свои тоном. – Твоих связей в Ла Дэм слишком мало для того, чтобы я мог тебе доверить поставки в тюрьмы. Ты контролируешь лишь одну зону, а по остальным территориям что делать? Предлагаешь полагаться на слово человека, который никогда не работал с наркотрафиком и не закроет собой даже несколько штатов? Мне это не интересно.        – Это не так, – правая рука Хана уже который раз сжимается в кулак и разжимается. Силой здесь ничего не докажешь, и ему хватает мозгов это понять, но не хватает самоконтроля не выдавать телом. Марис провоцирует, тянет из него информацию, обесценивает результаты и давит авторитетом. И наблюдать за этим чертовски интересно, будто бы передо мной происходит театральная постановка для нескольких исключительных зрителей.        – Тогда сделай мне конкретное предложение или не трать мое время, – Марис небрежно стряхивает пепел с сигареты, пачкая им белоснежную скатерть, и позволяет полупрозрачным очкам сползти на кончик носа. Между бровей видна глубокая складка, выдающая крутой нрав господина Оспина с потрохами: мимика бесконечно недовольного человека с годами отпечаталась на его лице.        – Если моего влияния не хватает, то у Мара С* его, полагаю, вполне достаточно, – сегодня Хану за его самоконтроль хочется пожать руку. Он держится, не выдает ни нотой в голосе, ни мускулом на лице, насколько сильно ему некомфортно находиться в позиции снизу. Но пресмыкаться не начинает, хвост не поджимает, и это достойно уважения. Латиносы вообще не славятся эмоциональной сдержанностью, и будь мы в другом окружении, полагаю, тут бы уже мелькали стволы и лезвия.        – В таком случае я встречусь с кем-то из них, – слова Мариса – плевком, правда, без презрения, скорее, его продолжало раздражать, что его время тратят. Он резко тушит сигарету в пепельнице и негромко ругается, кажется, по-португальски. В Сальвадоре я привык к испанскому, поэтому не сразу узнаю знакомый, но будто искаженный язык.        – Для этого не потребуется дополнительная встреча, – Хан тянется во внутренний карман легкого пиджака, извлекая портсигар и лишь сейчас закуривает. Видимо, его чуть начала отпускать нервозность, потому что дома он едва выпускал сигарету изо рта, а здесь уже добрых полчаса сидит и лишь коротко отпивает кофе.        Марис замолкает, снимает очки и подается вперед, рассматривая Хана, усомнившись в его словах. Рассматривает с ухмылкой, не скрывая истинных эмоций, а я взгляд на Деймона перевожу, не сразу ощутив, что он смотрит на меня в упор: резко, остро, будто сомневается, правильно ли услышал.        Напряжение в воздухе никуда не девается, несмотря на измененные интонации в голосе Хана, но я понимаю, как же ему претит подобное высокомерное отношение в его адрес.        – Хочешь сказать, что ты имеешь отношение к MS-15? – мимика Мариса не меняется, но во взгляде проявляются искорки смеха: если прежде глава тюремной группировки его раздражал, то теперь он над ним еще и насмехается. Еще не открыто, но так, что все окружающие понимают. Правда, самообладание Хана достойно всех похвал! Увидев его жадность и азарт, я несколько разуверился в силе этого человека, но отдаю должное: ведет он себя достойно, никоим образом не выдает себя и не позволяет щенячьему хвосту вырваться наружу из-под личины волка. – Это же просто разрозненная банда отбитых головорезов, которые все что могут – воровать, рекетировать мелкий бизнес и набивать отвратные татуировки на своих шкурах.        – Идиотов лучше слышно, потому что они громче орут, – настроение Хана выходит на новый эмоциональный вираж, и вместо былого спокойствия вырисовывается пафос. Чего-то подобного я от него и ожидал. – Те, кто действительно имеют власть, предпочитают не демонстрировать ее попусту.        Не знаю, дает ли он переваривать информацию или нарочито затягивает драматичную паузу для большего эффекта, чтобы все успели проникнуться, но мне кажется, что еще пару секунд, и Деймон рявкнет “Ну-у-у-у?!”. Видимо, я и правда хорошо изучил своего любовника, потому что ровно в тот момент, когда, по моим подсчетам, терпение Демона должно было бы дать сбой, он роняет на стол портсигар и достает из него сигарету, прикуривая ее зажигалкой с характерным для Zippo звуком.        Если бы Марис существовал в реальности, они бы с Деймоном сто процентов подружились: разные, но одинаково выебистые, нетерпеливые, упорно гнущие свою линию и не брезгующие демонстративными жестами. Ах да, еще детали, которыми они сдабривают собственный образ, как шеф специями, так что хочешь не хочешь, а навсегда запомнишь уникальность.        Только вот Деймону сейчас приходится держать язык за зубами и никоим образом не проявлять интерес к открывшейся информации, даже если ее ценность охренеть как высока. Он справляется, конечно, он ведь настоящий профессионал, но я знаю, как внутри него все клокочет негодованием, и от этого хочется улыбаться. Уверен, что он там мысленно всех уже пару раз нахуй послал, закатил глаза, шикнул “та резче, блять, не тяни!” и поджал губы в ожидании того самого “резче”. Забавный в своей эмоциональности, очень искренний, таких мало среди нас, все больше закрытые, потухшие, он еще вон – горит. Поразительно нахожу спокойствие в скрытом, только мне заметном эмоциональном всплеске своего любовника. Какие же мы все-таки полярные. Как это все-таки подпитывает.        – Я предлагаю тебе работу не только со мной, но и со всей группировкой, – продолжает Хан ровно в тот момент, когда затянувшееся молчание вот-вот начнет напрягать. Если бы я не знал его, то предположил бы, что он где-то отдельно учился на переговорщика.       Наблюдая за ним, я понимаю, что судил о Хане чрезмерно поверхностно. Обесценив в собственных суждениях, ориентируясь лишь на ту часть личности, что видел в моменте, я не подумал, что он все-таки совсем не прост. Выстроенный силой и агрессией образ прирос к нему довольно крепко, но добиться результатов без должного интеллекта – никак бы не вышло. И сейчас я вижу, что, несмотря на слабости, жадность, падкость на деньги и потребность демонстрировать собственную крутость, Хан – не щеночек. Это ненасытная дворовая псина, что попала в теплый дом, но все равно привыкла атаковать чуваков, воровать еду и убивать за свою территорию. И все это щедро присыпано прекрасными людскими грехами.       Может быть, самообман нужен был мне, чтобы я покончил с этой больной связью, от которой никак не мог, не желал отказываться. Хан стал моим безумием, но не тем, за которым хочешь следовать, тайно желать встречу и дрочить в кулак, вспоминая о порочной связи. Это дьявол, что вытащил на поверхность черную, грязную часть моей личности, с которой я совсем не готов был встретиться, а мне ее швырнули в лицо и заставили принять, что вот то нечто, что вижу перед собой – тоже я. Не спрашивали моего мнения, не узнавали, хочу ли я знать о себе больше, насильно показали и шансов не заметить – не было.        Я не хотел знать себя таким. Предпочел бы не сталкиваться, никогда не испытывать этого отвращения, граничащего с животным страхом, осознавая, что желание быть сукой, бесстыже подставляющей загривок и зад, – не просто сексуальное предпочтение, а монолитный каркас личности. Может быть, даже основа. Уязвимость, которую я допустить никак не мог, с которой не готов был ни знакомиться, ни срастаться. Мне не с кем это даже обсудить, потому я не могу быть кем-то понятым, а собой – принятым. И я не хочу узнавать, только ли в самом Хане дело, его ли чертово влияние ломает так мучительно по хребту, потому хочу навеки похоронить эту часть себя в одной могиле с воспоминаниями о нем. Признаю его собственным совратителем и палачом и возложу ответственность за свой излом, с чистой совестью сняв ее с себя.        Метафорически и не метафорически прощаюсь.        Кажется, за время в Латинской Америке их жаркий воздух проник так глубоко в мои легкие, что заразил меня пафосностью суждений и изречений, столь свойственной для местных. Я вроде как быстро подстроился под их манеру, но совершенно не ожидал, что начну даже в мыслях действовать так же.        Все последующее происходит как в замедленной съемке: Марис меняется в настроении и явно более благосклонен к Хану, который тоже заметно расслабляется. Уже не важно, о чем они говорят, главное, что нашли общий язык.        Должно быть, кто-то из наших людей незаметно отдает команду, или во всеуслышание прозвучало какое-то слово, но все происходит слаженно и организованно, совсем не похоже на захват здания бойцами Хана. Я чувствую себя в безопасности, даже если не застрахован от шальной пули или разгорающегося конфликта. Во вражеском тылу я окружен своими, они пришли забирать чужих и освобождать от плена задания меня, и мне хорошо. Ноты зелени, чая, кофе и земли, кустовых роз и пыли от военной обуви переплетаются в мой любимый аромат – аромат будущей свободы.        Я ко всему теряю интерес, погружаясь в поток молчаливым наблюдателем, почти позволяя себе сбросить роль. Скоро. Еще несколько минут.       Крики, топот бегущих ног, металлический скрежет перезаряжаемого оружия и вопли нашей охраны, даже не успевшей оказать сопротивление – все это естественно, ожидаемо, почти мелодично. Слух режет тонкий звон бьющейся дорогой посуды. Жаль, красивая она была, не знаю кем, но с любовью отобранная.       Несколько пар в экипировке и с автоматами заходят с территории сада, почти вежливо укладывая мордой в стол очень артистично впавшего в истерику Мариса, следом скручивают Хана, который сразу же дает в челюсть ближайшему солдату, получает болезненный удар прикладом. Грузно падает на стол, дезориентированный, но его тут же скручивают двое, лишая возможности даже крупного мужика полноценно защищаться. Он все еще пытается вырваться, сильно, хоть и коротко сопротивляется, но быстро понимает, что смысла в этом никакого. Сдаваться не намерен, злится так явно и сильно, что мне кажется, его энергией можно было бы разрушать стены.        Попался, как мышонок в мышеловку. Повелся на такой вкусный, такой манящий сыр – самоуверенная жадная мышка.        Не представляю даже, сколько времени бойцы просидели в засаде, прежде чем начать план захвата. Меня и Деймона роняют следом за остальными, разве что не приставляют стволы к туловищу, но в остальном подход ничем не отличается от других. Демон еще возмущается для проформы, а я, как приличный испуганный человек, послушно укладываюсь скулой в скатерть и молча наблюдаю за происходящим. Благо, мне такое простительно, а вот если бы мой подполковник внезапно закрыл рот и не сказал ни слова – это выглядело бы по меньшей мере подозрительно.       Хан рычит, грязно матерится, дергается больше от злости и беспомощности, чем всерьез пытается в рукопашную пойти на вооруженных бойцов, и смотрит, как ставят на колени всю его охрану, а я радуюсь, что он лицом ко мне не повернут. Вот ни капли не хочется быть свидетелем всего его эмоционального раздрая. Еще меня найдет виноватым, чисто на волне адреналина, а мне это совсем не надо.        Дурак. Ты же знал, что тебе нельзя покидать Сальвадор. Что какой бы ты ни был охуенный, кто бы за тобой ни стоял живым щитом и сильным именем, ты не всесилен, и там, где власть не держит преступность, там работает закон. Дурак, в себя поверивший, ведомый азартом. И все-таки да, некое разочарование во мне поселилось, и я буду его нежно лелеять, чтобы никогда больше не забыть о том, что ты со мной сделал.        Куда громче и развязнее ругается хозяин резиденции, совсем не ожидавший, что кто-то посмеет к нему прийти. Я уже плохо понимаю, на каком именно языке он кроет матом всех.        – Ты, с-с-сука, – змеей шипит Марис, обращаясь, кажется, к Хану, потому что мне со скулой, вжатой в скатерть, тоже не особо видно. – Привел за собой хвост!       Грохот лопастей вертолетов прямо над головой заглушает голоса и делает крики неразборчивыми. Смысловой нагрузки в них, конечно же, никакой, а эмоциональный фон и так считывается безошибочно. Момент яркий, кинематографичный донельзя, он будто создан для того, чтобы впиваться в память воспоминанием, о котором можно было бы рассказывать истории, по которому можно снимать клипы. Я просто наблюдатель, которому дарован шанс быть пассивным участником, благодарным зрителем, потребителем результата чужой деятельности.        Это не суета — это динамика. Обученные люди перемещаются без хаоса, их движения четкие и профессиональные. Невольно создается ощущение: так не бывает, но вот она, моя реальность. Идеальная картинка, в которой я, не приложив усилий, выхожу победителем. Баловень судьбы, не иначе.        Я ошибся: не судьбы Деймона и Хана оказались взаимозависимы, взаимосвязаны, но и я с ними — заодно. Там, где провалился Деймон — подстраховал Хан, там, где я оказался беспомощной, ничего не решающей марионеткой, — там мой любовник подставил плечо и единолично принял решение.        Связаны.        Иронично.        Отбирая свободу у Хана, я отбираю себя у Деймона.        Хана заковывают в наручники, за ним и подставного Мариса, их, сопротивляющихся, тащат как раз в севший вертолет. Уникальность ситуации еще в том, что каждый из них будет упорно считать другого крысой, а значит, Серхио и Деймон еще временно в безопасности.         Плохо дрессированных, оттого лишь громко тявкающих псов Хана швыряют как тюки в другой вертолет, и я замечаю в небе еще третий — явно приготовленный для нас, ну, по легенде. Когда в резиденции из знакомых рож не остается никого, кроме меня, Деймона и Серхио, нас отпускают, а из третьего спустившегося воздушного судна к нам навстречу выходят трое в штатском.        — Форд, — рявкает знакомый голос, и лишь когда он снимает очки, узнаю своего близкого товарища из штаба. — Засранец, блять, ну до чего же фартовый, — он хохочет, звучно хлопает по спине в объятии, а я чувствую, как остаточное напряжение сдувает с плеч каждым взмахом замедляющихся винтов. — Мы уже думали, что тебе пиздец, но тогда на связь вышел подполковник и передал все данные, —  коллега тянет ладони для рукопожатия к Деймону, представляется и энергично трясет его правую руку. — Благодарю вас, сэр, а то эта задница просто обладает каким-то неимоверным талантом попадать в самые неблагоприятные ситуации.        — Это я уже понял, — с улыбкой отвечает ему Деймон, тоже пожимая руку. Перевожу взгляд и любуюсь его печальной усталостью. И пусть в мимике все позитивно и дружелюбно, я вижу, что думаем мы об одном. — Не мог выйти с ним на связь, но знал, где он, а вы уж найдете способы найти своего агента, я знаю.        Хрипотца в его смехе все так же дразнит, как и в первые дни, но я не уверен сейчас, придумываю ли тоску в его голосе, или она там и правда сквозит.        — Забираете этого? — кивает он в мою сторону, спрашивая у коллег. На меня не смотрит, только изредка скользит взглядом, когда того требует ситуация, но, черт… посмотри на меня. Мне этого сейчас слишком хочется.        — Да его нельзя оставлять тут одного, он снова куда-то влезет, а вдруг там не найдется адекватных людей, чтобы достать его за светлые патлы? — конечно, они все смеются, даже Серхио, стоя по правую руку от меня, улыбается искренне. Я пропустил момент, когда ему представили Деймона, но, судя по их взаимодействию, — все схвачено.        — Понимаю, — кивает мой подполковник и переводит взгляд на меня. — Дайте нам полчаса побазарить? — он тянется в карман, достает сигареты и прикуривает, чуть щурясь от золотистого, жалящего солнца. Нравятся мне эти морщинки в уголках глаз, я их постоянно сравнивал с лучиками в собственной башке, и они будто бы делали необычный взгляд Деймона теплее.        — Конечно, — щедрым взмахом руки агент дарит нам обещанные полчаса, а я, даже не успев ничего сказать, просто сразу же следую за Деймоном, что, махнув башкой, поманил меня в сад.        Мы идем и молчим, потому что я вообще не знаю, что сказать. Что, черт побери, мне сейчас делать?! Как сказать ему «прощай», когда все, что хочется, это зайти за ближайшее дерево и нормально, по-человечески обнять? Может, он даст добро, но не от меня должна исходить инициатива. Обо мне и так все знают, а доставать его из шкафа, тем более насильно, я точно не намерен.       — Спасибо, — изрекаю севшим голосом через, кажется, гребанную вечность.        — За то, что спас твою задницу? — со смехом спрашивает мой… да нихрена он уже не мой Деймон. Просто подполковник Деймон Майз. — Ну, знаешь, я раньше нес за тебя ответственность, когда ты был Кристофером Кингом, но я же тебя убил, вроде как, — улыбается. Тепло так, охренительно мягко, только для меня. — И решил чутка погеройствовать, когда понял, что ты со мной не связываешься уже несколько дней. Хорошо же получилось?        — Охренительно, — соглашаюсь я. — Второй раз благодарить надо? — мне бы свою язвительность куда подальше засунуть, но что-то не выходит. Наверное, не очень стараюсь, но я в голове, где-то фоном, секунды считаю.        — Как-нибудь в другой раз, — небрежно бросает он, останавливаясь где-то в глубине сада. Я даже не уверен, в каком направлении мы шли, потому что активно сношал свой мозг мыслями.              Поворачивается ко мне, рассматривает, в этот раз взглядом ласкает, нежит, а не сдирает шкуру недоверчивыми искрами, как было поначалу. И правда тоскует, не ошибся я ни капли. Стоит, засунув руки в карманы, весь такой теплый и солнечный. Близко, но с каждой минутой все дальше. Улыбка его, черт, эта мягкая ухмылка уголком губ, сияющие глаза, нежные и печальные… Мозг, прошу тебя, запомни это, на годы, на десятилетия, до самой смерти. Это стоит того, чтобы остаться в памяти, вытеснив все лишнее.        — Невозможный Блонди, — говорит чуть тише, чуть печальней, взглядом резко стреляет в сторону коллег, оценивая расстояние и видно ли нас, а я уже все, я от него спонтанностью заразился. Мне нужно растянуть мгновение в вечность, и я вжимаюсь всем телом, одним рывком, ладонью в волосы, на затылок и к себе — резко, дергано, но мне надо поцеловать. Мне нужно прощание облечь в форму, чтобы душу так жестко не царапало.        Он сразу отвечает, без знакомой, даже где-то ожидаемой жадности, за спину обнимает, причем сразу двумя руками, и рубашку на спине сжимает в кулаки. Как же отдает горечью, мне не нравится, но я ему делаю больно. Не хочу, но делаю. Хочу вот так — надолго, и чтобы нам дали наговориться, нацеловаться, обняться вдоволь и объяснить ему, что все это не было игрой для меня. Пусть поначалу — да, но потом… потом это стало поддержкой. Это стало страстью, покоем, доверием. Наша связь для меня — уникальна, а для него… не хочу знать. Не хочу слышать эти слова, не хочу думать о том, что именно ему разбиваю сердце.       Мы отрываемся почти одновременно, и его жаркое дыхание у меня в шее. Запыхавшееся, чуть дрожащее. И ткань в кулаках скрипит, но мне похер. Щекой небритой трусь о его голову, растрепывая и так вечно буйные волосы, обнимаю в ответ, глажу по затылку, баюкаю собой.        — Я пиздец как буду скучать, — почти шепчет, почти делает больно объятиями, но я готов стерпеть.        — Я тоже, мой Демон, я тоже, — «словами через рот» — я вечно требовал этого от него, но сегодня мне самому стоит последовать собственному требованию. Чтобы знал. Чтобы услышал, что в мыслях он не раз был «мой». И он самой кожей впитывает эти слова, вздрагивает почему-то, смягчается в хватке, но зато нежнее вжимается. — Послушай, мы увидимся еще, — зачем-то вру я. Не знаю, ни капли не знаю. Шансов — ни грамма, но почему-то верится.        — Пиздишь, — он отрывается, губы кусает, поднимает ладонь и большим пальцем по скуле, к брови, которую он нежно гладит, а потом переходит на веко и вниз, к губам. — Ты же максимально нечестный человек, — спокойно говорит, боль в словах не скрывая. Черт… блять! Ну не надо. Не прощайся ты со мной так.        — Не телом, — шепчу ему, признаваясь, поднимаю руку и глажу по предплечью, там, где татуировки смешаны со шрамами и украшениями. — Я с тобой впервые за десяток лет выспался. Для меня это много значит.       — Это потому что я не храплю, — пытается обшутить ситуацию, оголяет нежную изнанку, а во мне ответственность за чужие чувства поселилась, и впервые не хочется ее с себя скинуть.        — Ну, и это тоже, — соглашаюсь я спустя несколько секунд, а Деймон порывисто, искренне хохочет. Гладит меня все так же, да и я его тоже, пока пальцами не упираюсь в незнакомое украшение у самого запястья. Опускаю глаза и вижу черную резинку для волос с золотистой металлической частью, что скрывает место стыка ткани. Моя резинка… одна из многих, они, в целом-то, одинаковые, и разбросаны были везде, где я их забывал. — Трофей? За то, что трахнул агента другой спецслужбы? — вскидываю бровь, но гримасничаю, дурачась.        — Да, буду надевать на член во время дрочки на твой светлый лик, — фыркает и отворачивается, смотрит на солдат и агентов, что суетятся, собирают стаканы и беспорядок, который сами же устроили во время захвата. — Камила передавала привет, — губы поджимает, кусает нижнюю, и я тянусь теперь уже сам к его лицу, ловлю за подбородок и заставляю посмотреть на себя.       — Я тебе обещаю, что сделаю все возможное, чтобы мы увиделись, — какие громкие слова, как на меня не похоже, но это нужно… мне. Уже похер, что нужно ему, что морщины-лучики снова проявляются в уголках глаз, но к ним добавляется еще и печаль.        — Я в душе не ебу, когда задание закончу, — напоминает он, будто бы я не знаю.        — Да, но мне проще найти информацию по тебе будет, тем более ты же наш партнер теперь, дружественный агент. Кроме того, кажется, ты уже нашел людей из Мара С*, — напоминаю ему информацию, которую мы только-только услышали от Хана. Но понимаю, что от эмоций и шока можно и упустить временно.        — Пиздец какая удача, скажи? — вскидывает бровь знакомо и ухмыляется. Снова тянется в карман, достает две сигареты, тянет мне одну и через несколько секунд подносит зажигалку, давая прикурить. — Получается, что я должен быть благодарен Хану за то, что он тебя выкрал?       — Еще чего, блять! — фыркаю, не испытывая никакого восторга по поводу этих дней. Ну потрахались задорно, да, но на этом положительные моменты закончились.        Я слышу, как нас зовут, и Деймон снова кивает мне, чтобы мы шли к коллегам. И снова тишина, но в этот раз она не давящая. Это молчание — обещание, и я ему верю. И мне хорошо.        Даже не верится, что наши полчаса прошли, и что меня уже ждут. Даже не верится, что эта история, какой бы она ни была, для меня закончилась.       Деймон пожимает руки моим коллегам, курит и смеется с ними, пока я просто наблюдаю, из вежливости вклиниваясь в разговор, но смотрю за ним. За удивительными красными глазами. За его жестами и руками, за резинкой на предплечье. И любуюсь.        — Форд, полетели, — обращается ко мне кто-то из ребят, и я поворачиваюсь к Дэймону, крепко, искренне пожимая руку, а следом и обнимая за плечи. В этот раз объятия простые, мужицкие, ни грамма не интимные, но так и надо. Так и прощаются коллеги.        — Спасибо за службу, подполковник, — негромко говорю ему почти в самое ухо, но искренне. Пилот уже запускает винты вертолета, но еще не громко, еще можно разобрать слова, не только считать с губ. Пячусь, двигаясь спиной к транспорту, а сам смотрю на своего, однозначно своего Демона.        Улыбаюсь. Он тоже. Он тоже…       — Спасибо за службу, Блонди.  Fin.