Stars on your hands

Минхо помнит всë, что тогда затронуло его кровоточащую холостую душу, до мельчайших деталей. Его отношение к некоторым вещам поменялось внезапно и рвано. Он с удивлением обнаружил, что поход на работу теперь не сопровождается той жгучей неохотой подниматься с постели, стукнув по будильнику сжатым кулаком, и раздражением при виде выцветшей вывески. Ничего глобального не произошло, и груз неразрешëнных задач, всë пополняющихся в мешке за его спиной, никуда не делся, но всё как-то подозрительно устраивало. Просто ему стало легче. В прачечные он, впрочем, ходить не перестал. Ему так же доставляло удовольствие наслаждаться запахом свежевыстиранного белья, смотреть на барабан, пока не закружится голова, и вспоминать, что здесь он когда-то в одну из первых случайностей встретил Феликса. Нравилось представлять, как он зайдёт сюда ещё раз, держа подмышкой какую-то футболку, которую и стирать-то не то чтобы необходимо, забросит еë в белоснежного монстра, раскроет на коленях ещё не начатую книгу, а потом, прорываясь сквозь ветер, побежит к тому, кто его ждёт. Вот будет славно. Новая книга, новые переполняющие его мысли, а через тридцать минут ещё и новая чистая футболка. Новый взгляд на мир. Новая жизнь. Словно он теперь может дышать новым воздухом, смотреть на новые клонящиеся к земле ветви из окна и встретиться с кем-то таким же новым, чистым и незапятнанным, как и он сам. Всë играет новыми красками. Смутные сладкие агонии пытаются разорвать его душу, но на сердце так легко, так спокойно и тепло, что он ненароком сжимает футболку в районе груди, поднимая заплывшие, бьющие маленькими фейерверками глаза на закончивший свой ритуальный танец барабан. Внутренняя гармония заставляет его растекаться в странной, кривой и непривычной улыбке, а воспоминание об обгоревших руках Феликса — одновременно с этим сдерживать прихоти капризных слезоточивых каналов. Он необычен любым: и смуглым, и бледным, и прыгающим от счастья, и хлюпающим носом, и критикующим, и благосклонным. Как же так получается, что каждая эмоция приходится ему к лицу, каждая эмоция правильная и с точностью выверенная? Минхо не может сказать, потому что не знает о Феликсе так много, как хотел бы. Знает только, что он из Австралии и приехал сюда на каникулы, знает, что он добропорядочный волонтëр и что его отец был художником. Разговор, в котором выяснилось это всё одновременно, всплывает в памяти кусками, постепенно, но он видит всë как наяву. — Я где-то слышал о том, что закат и рассвет — время смерти художников, — Феликс, скрестивший ноги на весу, беспричинно дëргает кистью. — И когда они умирают, им дают право разрисовать небо. — Мой отец был художником, — без тени улыбки отзывается Ли. Его голос растворяется в сознании брюнета и создаёт новое пространство. Минхо тогда заглядывает ему прямо в расширившиеся карие зрачки и впервые задумывается о том, что художник — это, должно быть, чудесная профессия; требующая ужасно многого и забирающая в ответ практически всë. Каково это, когда твой отец — художник? А когда художник — ты сам? — Уверен, он был хорошим человеком, — только и может выдавить из себя Хо. На кончике языка от своих же слов становится горько то ли от окраски, которую теперь приобрело для него слово «художник», то ли от того, что всë это как-то по-философски тоскливо. С тех пор от этого чувства горечи отделаться он уже не может. Философия затрагивает все струнки его души. Просто когда он обращает на что-то внимание, это что-то непременно отдаётся в висках воспоминанием, связанным с Феликсом, а когда он думает о Феликсе, в голову лезет чëрти что. Он видит его каждый раз, когда глаза открыты или закрыты, а если не видит, желание открывать или закрывать их мгновенно пропадает. Ощущение присутствия успокаивает его бешеный сердечный ритм, позволяет разглядеть такие образы, которых ранее он бы не разглядел никогда, и задуматься о поразительно странных вещах. Раньше он просто засыпал с наступлением ночи. Тëр зубы жëсткой белой щёткой, ополаскивал усталое лицо прохладной водой, наклоняясь к раковине, и, проведя минут тридцать в пустых раздумьях о недостаточно наполненном и оставшемся далеко за спиной дне, погружался в темноту. Теперь он начал замечать закаты и рассветы; хотя бы знать, что они существуют и существуют не просто так — на них можно смотреть. До них даже можно докоснуться, если очень пожелать. Ещë Минхо ни на секунду не забывает о том, что Феликс — единственная в своëм роде звезда. Что его сердце горит, душа пылает, а глаза блестят. Минхо никакой не «такой же». Он вечно находится в поиске, скитается, как блудный сын, и не может решить, что же ему всё-таки нужно. Феликс открыт миру. Минхо — нет. Феликс полностью свободен в своих мыслях, желаниях и умыслах, а Ли чего-то всë время не хватает, чтобы хотя бы попытаться начать путь к свободе. Его ничего не удерживает и не тормозит, но у него нет даже самого банального, но неоспоримо важного — дороги, чтобы по ней идти. Феликс пытается проложить еë, правда пытается и, кажется, у него начинает понемногу получаться. Сердце Минхо приоткрывает свои тонкие створки, впускает в самую глубь что-то новое и неизвестное. Пока что неуверенно, боязно и робко, но это ведь только начало! Только начало, правда? А в начале точно можно бояться, сомневаться и стесняться. Только от навязчивых мыслей это не спасает. Минхо не раз задумывался, что будет, когда Ликс уйдëт, но так и не смог дать самому себе ответ. В каких красках он станет представлять мир? Куда денется его время, которым он наконец-то научился правильно распоряжаться? Что произойдёт в его голове? Может, что-то, наконец, встанет на место? Может, так ему и надо: чтобы исчезновение какого-то жизненного импульса дало ему хорошей взбучки, перевернув его мироощущение с пят на голову в очередной раз за эти три месяца с целью заставить его вобрать в себя хоть крупицу самостоятельности? Не мнимой и показательной, а настоящей и свободолюбивой независимости, которая чувствуется в расслабленных движениях, просматривается в жизненных убеждениях и отражается в глазах, за которыми он привык исподтишка следить. Он не поспевает за ними, не знает, на что они направлены, и хочет об этом спросить, но боится ужасно. До смерти, до беспричинных покалываний в рëбрах и электрического тока в кончиках пальцев. Почему боится? И сам до конца не понимает. Наверное, потому, что у него нет никого на белом свете: никого, кто сказал бы ему хоть слово, отругал бы или похвалил. Ни двух умиротворëнных сестëр, ни улыбающегося во весь рот надëжного близкого друга, ни вдохновляющего отца художника. Буквально никого. Только Феликс появился на три месяца, но теперь, кажется, у него нет ни Феликса, ни всего того, что он для него сделал. Пока он лежит на кровати, прислонившись к мягкому покрывалу щекой, и пока пьëт остывший чай небольшими глотками, всë то хорошее, что случилось с ним за лето, бесследно растворяется в новой жизни. Всë прошло и всë проходит. Но тогда, возможно, с течением времени пройдëт и его боль в висках? Его мокрые солëные губы и выпадающие ресницы, холодные руки и разбитые костяшки, на которые теперь никто не клеит пластыри. Он надеется, что пройдëт. Он верит, что всë это когда-нибудь прекратится. Знакомо ли вам такое странное чувство, когда кто-то будто бы сжимает ваше сердце в кулак и долгое время не разжимает? Вы чувствуете это и больше ничего. Всë вокруг вдруг становится таким странным; приобретает странное значение, странные оттенки, странное предназначение и странную причину существования. Вы ходите по полутëмной комнате и спите в полумягкой, ещë не согретой кровати, но не ощущаете себя частью той обстановки, в которую заключены. Это чувство страшное, двойственное, имеющее не совсем ясную и от того волнующую природу. Оно оккупирует Минхо, когда отголоски согревающих воспоминаний стучатся в корку его головы, и своей главной задачей ставит внушить ему то, что он упустил что-то важное навсегда. Что тот солнечный свет и та высокая трава были последними в его жизни, а то, что случилось с ним в значительном куске его уходящей молодости, не случится вновь. Он знает только как сожалеть и скучать. Скучать по тому даже, чего не было, что ещё не свершилось или не успело свершиться, и в этом растворяться. Он в своëм страдании один. Он опустошëн. Он сломлен. Ему теперь не хочется перемен или плеча, в которое можно уткнуться. Ему не хочется ничего. И всë равно, ни за что бы в жизни он не прервал эти сладострастные минуты тихого счастья, даже зная, как больно придëтся потом и скольким придётся пожертвовать ради этого. След от неожиданного возникновения причины его эйфории и мучений в начале июня и горького исчезновения в конце августа проходит по всему телу Минхо — начинается с первого волоса темноволосой копны, спускается ниже, проползает сквозь уши к гладкому лицу, к запятнëнной шее, к крепким ключицам, срывается на бег, преодолевает плечи, руки и торс, закрадывается под кожу голеней, оставляет кровоподтёки на коленях, покалывает в кончиках пальцев ног. Как бы он хотел снова мечтать и ни о чëм не думать. Как ему не хватает разноцветных звёзд на руках, держащихся пусть всего неделю, но придающих уверенности на месяц вперёд. Как бы он был рад снова услышать звон китайского колокольчика и робкие шаги. Как бы он был счастлив, если бы смог притронуться к сияющим изнутри пигментным пятнам. Иногда созвездия веснушек на потолке, по которым он задумчиво водит пальцем, помогают; так же, как мелодичный звук китайского колокольчика или изображение звëзд на чëм бы то ни было, но есть в них и источник боли. А какой от этого толк — лечить боль болью? Когда-то он проживает всë заново, находит эти эмоции и мысли светлыми, придающими уверенность и опыта, а когда-то всë просто проносится перед глазами. Пониженный голос и мигающие глаза, проявляющие необоснованный интерес к бейджику, чëртова невзрачная вывеска, круглосуточный магазин рядом с домом, жестяная банка невыясненного содержания, совершенно обычная кассирша, которую Ликси из вежливости или потому что правда так думает провозвещает привлекательной, крутящийся барабан стиральной машины, волшебный шлейф, корм премиум класса, ключ, поворачивающийся в замке стеклянной двери зоомагазина, золотая подвеска, сползающие гольфы, цветы счастья, вина за созерцание прекрасного, мелколепестник за ухом у Минхо. Звëзды, хитрый Чонин с навострëнными ушами, длинные сапы, мокрые волосы, нещадно пекущее солнце, обгоревшие бëдра, прохладный крем на руках, Австралия, поистине солнечная. Дождливый август, ветер, смешивающийся с мутными каплями, подсчëт цветных вагонов, которых не иначе как двадцать семь, неэтичная обидчивая туча, дрожащие разбитые колени, единство сестëр Феликса с ним и их твëрдые намерения. Когда Ликси уезжал, он крепко и непоколебимо держал руки Минхо в своих и обещал, что вернётся, но почему-то Хо, стремящийся его словам верить, преданным, но честным сердцем чувствовал обратное. — Наша первая встреча была в этом магазине. И последняя тоже, — к горлу подкатывал ком, но его трогательный мальчик по-прежнему поглаживал грубые брюнетовы пальцы плавно и надëжно. — Видишь, Феликс, как всë циклично? Пушистая голова опустилась в мрачном соглашении. — Ты же знаешь, я приму тебя любым: старым и новым, сегодняшним и завтрашним, — Минхо даже попытался улыбнуться так, будто бы они расстаются совсем ненадолго и скоро встретятся вновь. — Вчерашним. Возвращайся, и я положу мир к твоим ногам. Я на многое готов. Ли в такт этим словам кивает. Прикусывает пухлые губы. И, затаив дыхание, прижимается к груди старшего по-обыденному близко, по-сокровенному трепетно и по-родному сладко. Звонкий стук его сердца объединяется с глухим стуком сердца Минхо, и в гармонии их сплетëнных тел внезапной вспышкой зарождается Единство. — И спасибо за то, что скрасил это лето. — Спасибо за то, что позволил мне его скрасить. Когда Феликс отстраняется, на память о нëм у Хо остаëтся лишь лëгкое прощальное прикосновение губ у глаза, пульсирующее любовью. Единственное и последнее. Поддающееся ли объяснению? Младший улыбается широко, стоя напротив, снова становится похож на звезду, на пион, на всë вместе взятое, и со всей присущей ему непринуждённостью роняет: — Уходи отсюда. Тебя ведь здесь ничего не держит. Последний раз заглядывает в испуганные глаза и оставляет Минхо с разбитым сердцем. В ушах ещë неустойчивым звоном отдаëтся звук китайского колокольчика, а если закрыть глаза и на секунду представить его рядом, можно снова уловить нежный ароматный шлейф, свойственный только ему — самому цветочному из всех. Сейчас он уходит не просто так. Вероятно, потому что обретает то, что ему нужно, а может и наоборот, потому что обрести то, чего хотел, так и не смог. Но Минхо… Наверное, для себя Минхо всë-таки уходит с чем-то, даже если с виду кажется, что от его жизнеутверждающего облика осталась только горстка пепла. Может быть, он даже находит то, к чему стремился всю сознательную жизнь. Другое дело, способен ли он осознать это в таких обстоятельствах, вновь почувствовать себя наполненным и достойным занимать чьë-то место в мире. Но одно он знает точно. Всë циклично. И его круг внутреннего одиночества и постоянного напряжëнного конфликта с самим собой тоже имеет своеобразное замыкание. Пускай потом всё вновь повторится по кругу. С этой мыслью он прощается с летом, своей мерцающей уже вдалеке звездой и прошлым собой. И устало прикрывает глаза.