Stars on your hands

Август начался самым причудливым образом — с дождя. Воздух обжигал своей прохладой, а уличный асфальт промок насквозь. На протяжении двух скрипуче тянущихся недель каждый раз, когда Минхо добегал до порога дома, он пах в точности так же, как любой потрëпанный обстоятельствами судьбы серый кот в округе, не успевший найти укрытия. Феликс же неизменно отворял перед ним входную дверь со знакомой улыбкой, встречая с распростёртыми объятиями в точности так же, как новый состоятельный хозяин вычесанную манерную британку. Так, будто бы Ли был не драным и изголодавшимся, а воспитанным, прямолинейным и кокетливым; будто не ластился к единственной тёплой руке, протянутой в знак примирения и помощи, а горделиво от неё отмахивался. Всё вокруг незаметно преобразилось, начиная с характера погоды и заканчивая внутренним состоянием их обоих. Феликс начал производить впечатление поздно возвращающегося с работы отца многодетной семьи. Его лицо стало каплю серьёзнее и теперь проецировало мудрость и ёмкость. Минхо в свою очередь помолодел — его можно было сравнить с трудолюбивым студентом университета, внимающим всему, что говорят, с небольшим придыханием. Его глаза двигались с каждым разом всë проворнее, а сам он посвежел и оживился. Одно и то же время, кажется, повлияло на них совсем по-разному. Из-за мелкого дождя, порой выпадающего на время их прогулок, о сапах, долгих пешеходных походах и отдыхе в высокой траве пришлось ненадолго забыть. Зато на смену им пришли развлечения совсем иного, но не менее притягивающего рода. Неподалёку от приюта Феликса находилась железная дорога — старая, непривлекательная и переносящая своим видом за несколько секунд в совершенно другой мир. Минхо сначала не понимал, что особенного в ней нашëл Ли и почему они который день подряд, укрываясь под широколиственными, ещё, конечно, зелëными деревьями, чего-то от неë ждут. Казалось, что по ней и поезда-то уже не ездят, и тогда получалось, что она совсем ничего не может им предложить. Однако через три дня их ошивания в округе, разглядывание мелких камней и синтезирование знаний о железных рельсах оправдались. Цветные вагоны. Осознание ударило в голову, как только в поле зрения появилось что-то яркое и выделяющееся: сначала зеленовато-грязное, потом розовое, солнечно-жëлтое, пурпурное, скучное коричневатое и так далее. Феликс только качнул головой в такт плавному громыханию колëс и запыхтел вместе с проплывающим мимо грузовым поездом, указывая пальцем на самый первый вагон. А Минхо не было нужно ничего больше. Следить пришлось долго и непрерывно, целых семь минут. Хо засекал — в голове, не отрывая глаз от длинной змейки разноцветных прицепов и не разочаровывая своей несерьëзностью Феликса. Он так же понимал, что такое занятие вообще-то очень ответственное и посредственного отношения к себе не терпит, так же осознавал, что отвлекаться на внешние факторы нельзя и так же был уверен, что точно сосчитает количество вагонов правильно. — Двадцать шесть, — с важным видом подытоживает он, стремясь обогнать явного профессионала в этой области. — Двадцать семь, — мягко возражает Феликс, по привычке потирая замëрзший нос. — В таком деле важна не скорость, а внимательность. — Я был внимателен. — Ты отвлëкся один раз, вот и пропустил вагон. Я даже могу сказать, какого он был цвета, — скептически хмыкает провозглашённый сидящим напротив новичком и двумя дубами, наблюдающими за разворачивающейся словесной перепалкой, эксперт. — Жëлтого. Минхо раздосадовано и неловко вбирает в лëгкие побольше воздуха и затихает — пытается таким образом признать свою маленькую оплошность. Ликс задерживает взгляд на надувшихся щеках и зажмуренных глазах, на покрасневшей шее и элегантных ресницах, с которых можно сдувать пылинки. Когда Хо вот так замирает, всë, что есть вокруг, превращается в слишком сказочное, нереалистичное, придуманное мечтательным художником, в каком бы месте, противоположном сказочному, они не находились. Минхо для Феликса полотно. Он ещë не до конца заполненный, трогательный и скованный, но многое может в себя вместить, если попытается. Его можно преображать и совершенствовать, поощрять и направлять, и это так драгоценно. — Дождь начинается, — кряхтят брюнету сбоку. Минхо смотрит на хмурое небо сквозь поредевшие листья деревьев, задерживается на одном облаке странной формы и впервые не хочет опускать глаза обратно. Облако отстаëт от небольшой дружной кучки своих сверстников и останавливается. Оно взирает на голову Ли с огромной высоты, но даже не думает этим гордиться. Заглядывает сочувственно в его лицо, порождает в его душе новые вопросы, почти становится с ним невообразимо близкó. Настолько близко, что пальцы Ли в какой-то момент сомнительно дëргаются и приподнимаются, чтобы потянуться к небу, но облако внезапно отворачивается от него, темнеет и нервно спешит вдогонку за остальными. Обиделось? Разозлилось? — Что такое? — руку Минхо незамысловато теребят, а край рубашки оттягивают, чтобы вырвать из прострации. — Будет странно, если я скажу, что на меня разозлилось облако? — Ли быстро вертит головой, поднимается с места и в тоне лучших манер подаёт руку вскинувшему брови Феликсу. Тот тоже, пошатываясь, встаëт на ноги, отряхивается и тут же ëжится от стремительно налетевшего порыва ветра. — А почему разозлилось? Ты что-то ему сделал? — Ничего такого, — пожимает плечами брюнет. — Ну разве что протянул руку. Прямо как тебе сейчас. Ликс с сочувствием охает так, будто бы наконец догадался, о чëм идëт речь, и бережно поглаживает подушечками пальцев острые и неприступные костяшки Минхо. Утешает. — Наверное, у них есть какая-то особенная этика — у облаков — а может, тебе просто попалось чересчур высокомерное. Но ведь оно тебе не сдалось, правда? Хо многозначительно проглатывает язык и косится на Феликса исподтишка. — Не сдалось, конечно. Что за бред? А эмоции всë равно накатывают какие-то непривычные. И сердце у Минхо не на месте. И ему всë кажется, что это было плохим знаком.

***

Когда ходишь по каким только ни попадя местам, привыкаешь к самому разному: к запутавшимся волосам, холодным рукам и порванной одежде. Но больше всего привыкаешь к своим коленям — разбитым, в синяках, в многочисленных крошечных царапинах или в полноценных огромных ссадинах. Когда такое случается с Минхо, он всегда первым делом удивляется. Надо же, вроде бы ничего такого не делал, а все коленные чашечки усеяны беспорядочными кровоточащими ранками. Затем он ходит так, ничего не предпринимая, ровно до того момента, пока не попадается на глаза возбуждëнному Феликсу, а дальше, в замешательстве прирастая к месту, молча взирает на то, как в его руки вкладывается упаковка разрисованных смешными детскими персонажами пластырей. Один из них Феликс, опускаясь за землю, лепит на больное место сам, чуть больно задевая кожу костяшкой указательного пальца, второй просит налепить Минхо, и Ли ходит так — с детскими пластырями на коленях — достаточно долго; либо пока не заживут ранки, либо пока они не отклеятся. В своë время спонсировала Ликса этим добром, как он выяснил, его младшая сестра, оставшаяся в Австралии. Его глаза сияли чистым блеском, когда он рассказывал о том, что так же клеил ей их в детстве, а улыбка появлялась непринуждённо. Сама собой. Той ночью голову Минхо не покидала мысль о том, что у Феликса есть сестра. Точная его копия или нет, но наверняка всë с теми же энергетикой, улыбкой и огнëм в глазах. Почему-то он был в этом уверен. Через неделю он узнал, что есть и вторая — уже старшая — и каждый раз, когда Ли рассказывал о них, Минхо представлял их втроëм, стоящих рядом, обнимающих друг друга за талию и уверенно смотрящих в будущее. У них был твëрдый взгляд и твëрдые намерения, но мягкая и щедрая оболочка души. Минхо ни разу так и не увидел ни одной из сестëр, но продолжал быть уверен в том, что они с Феликсом — единое целое. Что то, чего нет у кого-то из них, всегда можно восполнить, компенсировать, что они друг для друга — дом и поддержка. И что совсем не страшно, если они несколько раз ошибутся, ведь у них всегда останется то, чего нет у брюнета. Единство. Гармония, единение, равенство, цельность… Да, единство. Более точного слова и не подобрать. Единство друг с другом, миром и собой. Полное признание границ дозволенного и мягкая напористость в вопросах познания себя. Некритичное любопытство, которое общество только поощряет, целесообразность и желание тихо и незаметно внедрить в мир то, к чему он пока что не готов. А что может дать миру Минхо? Пока что ничего, потому что для того, чтобы начать преобразовывать мир, несомненно нужно преобразовать свою душу. Значит, вопрос будет звучать по-другому. Что может дать Минхо самому себе? — Пойдём, — Феликс тянет руку и даëт шанс на спасение. Наверное, думает Хо, он всё понимает. Знает о всех его сокровенных мыслях и заветных желаниях; знает, может быть даже, как их можно исполнить и реализовать. Брюнет стискивает зубы, играя желваками, и кусает внутреннюю сторону щеки. Его тоже интересует, от чего Феликс в восторге, что его терзает и что он ненавидит всей душой. Поэтому просто плюëт на всë и протягивает руку в ответ. Тянется. Он вообще всю жизнь бесконечно тянется. Тянется за свободой от предрассудков, свежей системой ценностей и предназначением в этом мире. Тянется, как оказалось, за Феликсом.