Судьба Федерации

[Союз Советских Социалистических Республик]

[Северный ледовитый океан, курс на Центральносибирский порт.]

[Конференция прошла, но мечта Шукшина не угасла.]

«Я едва могу писать, особенно после столь короткой реабилитации, но люди Союза действительно помогли мне… Смотря на геополитическую ситуацию пару лет назад, когда я и впал в кому после взрыва, можно было сказать, что у Федерации было мало шансов выстоять: меня окружали коммунисты. Ну, и ещё один стратократ… А кто я в их глазах? Верно, капиталист… Но почему же правительство решило меня реабилитировать, если верить словам Саблина? И вот, не прошло так много времени после моего первого пробуждения, так я вдыхаю солёный морской воздух, пока корабль, на котором я отправляюсь из Магаданского в Центральносибирский порт, несёт грешные души, словно Харон по реке Стикс. А они без дела, как я вижу, не сидели… Из той информации, которую я получил от Жданова, он — бывший сопротивленец нынешнему правительству во главе с маршалом… теперь генсеком Жуковым. Согласившись перейти на сторону бывшего врага, а заодно раздобыв контакты старого коллеги Кардашёва, Андрюша решил и меня вплести в это масштабное предательство. Хотя, а является ли для меня это предательством? Нет, это скорее… вынужденные обстоятельства, в которые меня закинуло. Самое разумное решение. Я никого не знаю из этих мятежников, но тот факт, что они, рискуя жизнями, решили спасти меня из обломков… Это пусть и не уменьшает моё к ним безразличие, но явно сеет во мне семя сомнения. Разум подсказывает, что среди этих мятежников много радикалов из разных сфер, а порой и откровенных террористов, с которыми Союз явно сотрудничать не собирается. Будет ли это считаться предательством, если я последую голосом разума, а не чести? Как президент пусть уже и не существующей Центральносибирской Федерации, я понимаю, что мой народ верит в моё возвращение. Мне предстоит непростой выбор: отречься от мечты, которая вела меня все эти времена, либо же… Не хочу об этом думать.»

      Сжимая ручку в руке и облокотившись на поручень, Шукшин вдыхал солоноватый, отдающий холодом ледяных океанских просторов, запах. После стольких лет комы, теперь он вновь может видеть и ощущать мир, пусть и будучи лишённым права голоса на давно прошедшей конференции. В душе его томилась скупая обида за смерть Федерации, но теперь, когда его мечты висели на волоске от смерти, всё что оставалось ему — плыть по течению. Многие российские деятели после поражения делали так, переходя в более низшие эшелоны или вовсе уходя из политики: например, Шафаревич, по словам Жданова ушедший в научную деятельность, окончательно позабыл о Пассионариях. Это, по сути, спасло его жизнь: Сталина, Вознесенский, Серов, а теперь и с недавнего для Шукшина времени Суслов — всех их постигла кара за попытки спасти Россию. С некоторыми Фронт просто не хотел иметь никаких переговоров. Как рассказывал Андрей, многие политики подверглись репрессиям, однако… время военное, удивляться этому не стоит. Стоит быть честным, многие смогли перебраться с тонущего корабля: чего только стоит Покрышкин. С этим человеком у Василия были особые счёты, но перед своей неприязнью к бывшему соратнику, стоит спросить самого себя: «А был ли у Александра выбор?»… Ответ прост и вполне лёгок. Видя несокрушимую социалистическую мощь, многие не-социалисты присягнули на верность Фронту, а теперь и Союзу: некоторые офицеры Чёрной Лиги, царисты Вятки и младороссы Березников, сбежавшие торговцы и конструктора из Златоуста. А что уж говорить про Василевского, солдат Тухачевского, флот Юмашева…       Шукшин вгляделся в океанскую гладь, наблюдая необычайного вида рассвет. Будто вновь оказавшись несколько лет назад, в том злополучном новосибирском дворце, он взглянул на восходящее солнце, пока его сердце лепетало от вдохновения. Может быть, что в нынешних условиях лучше всего… уйти? Как Шафаревич… Стать, например, вновь писателем, или… кинорежиссёром! Актёром, певцом! Столько дорог было открыто для Шукшина, будто он и позабыл про шрамы на лице, оставшиеся от его почти умершей мечты: мечты о Федерации. Покрутив ручку, Шукшин, ведомый вдохновением, дописал ещё несколько строк к плану своего будущего рассказа: «Приехал в село некий учёный человек, выходец из этого села… К земляку пришли гости. А один пришёл «поговорить». И такую учёную сволочную ахинею понёс, так заковыристо стал говорить! Учёный растерян, земляки-односельчане с уважением и ужасом слушают идиота, который, впрочем, не такой уж идиот…». Порой Шукшин чувствовал кризис идей, но за одной такой он полез глубоко в своё детство и юношество. Внезапно, он услышал рядом с собой цокот лакированных ботинок по железной палубе. Оставив дневник, Василий развернулся, увидя знакомого человека в чёрном пальто.       — Доброго утра, товарищ Шукшин! — с нескрываемой улыбкой произнёс Саблин. — А ты, как я погляжу, всё Музу ловишь?       Шукшин кивнул, вновь обратив свой взор к морю и далёким ледникам. В его сознании всё ещё слабо удерживалась концепция того, что он, будучи бывшим президентом уже несуществующей Центральносибирской Федерации, разговаривает с таким же бывшим варлордом своего государства-осколка. Перед писателем стоял бунтовщик, лидер и надежда бурятских партизан и социалистов, «Последний часовой» — Валерий Михайлович Саблин. Объединитель Дальнего Востока, бывший генсек Дальневосточной ССР, с которым, если бы не инициатива Фронта, у Федерации Шукшина была бы война в первую же очередь. Магаданский порт, камчатские моряки, якутские алмазы и верные стране и Саблину люди: вот что сплочало Дальневосточную ССР от самого первого мятежа вплоть до воссоединения региона. Идеалы Валерия потрепались и не прошли проверку временем, а сам он, расформировав «саблинцев», стал приверженцем проверенного бухаринского прагматизма.       — И вам доброго, Валерий. — ответил Шукшин, склонив голову. — И отчего это вы меня «товарищем» зовёте? Вроде, не в партии пока…       — Это поправимо, Василий, поправимо. — ухмыльнулся Саблин, а затем устремил свой взгляд на исписанные идеями и очерками страницы дневника Шукшина. — Ох-х, интересно-то как… Знаете, Шукшин, я всегда удивлялся писателям.       — Ох, только не стоит углубляться в лесть! — фыркнул Василий. — Эти самые «писатели» могут читать людей как открытые книги и дописывать финал каждого человека самолично.       Саблин усмехнулся, выхватив у однорукого дневник и тихо прочитав биографические записки, идеи для будущих произведений. Пригладив причёску, Валерий поправил пальто и отдал дневник обратно владельцу.       — Вы больше командовать людьми не вправе, Шукшин. — поправил того Саблин. — Но если вы останетесь в политике, то… может быть… В конце концов, не забывайте о том, что у КПСС на вас есть планы.       — Лично на меня? Пф-ф, не верю. — с грустью в голосе произнёс экс-президент. — Я нахожусь в слишком маленьком эшелоне.       — Поверьте, Шукшин, уже всё решено за вас. Оптимальное решение, будете довольны и вы, и партия, даже лично Жуков… — прошептал Саблин. — Надо лишь согласиться с нашими условиями, как это сделали многие другие, включая Жданова и Кардашёва. Конечно, Жукова и Батова на этом судне нет, но… меня вполне будет достаточно. Вы уже уверенно вписаны в планы маршала. Да и выбора, как и у меня, у вас нет… Поверьте, вы получите немного больше, нежели чем кресло советника по экономике…       Шукшин с недоверием взглянул на Саблина. В воздухе, погрязшем в холоде и солёности, между двумя политиками повисло молчание. Вдалеке послышался крик запоздалых журавлей, а БПК «Сторожевой» смиренно двигался по океану, перевозя души к своему новому началу. Валерий, лишний раз кивнув, удалился в капитанскую рубку, оставив Шукшина наедине со своими мыслями. Порой, Шукшин не замечал своего выхода из комы: всё казалось каким-то странным, нереальным… Будто бы этого никогда не произошло. Ни этой конференции, ни этого разговора — ничего. Дивный новый мир, что открыл для себя Василий после пробуждения, заставлял действовать с некоей осторожностью, но в душе писателя терзалась малая надежда. Надежда на то, что когда-нибудь… его мечты о Федерации вновь воспылают в его голове, словно восставший Феникс.       «Феникс… это название навевает на меня старые воспоминания о корпорациях. «Феникс», «Титан» и мои партнёры — «Сибирь». Как вспоминаю войну против «народников», так кровь вновь стынет в жилах… Могут ли при социалистическом государстве, коим является Фронт… ныне Союз… могут ли там существовать подобные корпорации, кои были у нас, в Федерации? Что же с ними отныне стало? Они были национализированы, продолжили свою деятельность или же претерпели совершенно новые, незнакомые мне экономические трансформации? Судя по тому, что рассказывал мне Жданов и Кардашёв… Фронту нужные все люди, которые могут помочь для победы над Германией. Кстати, а как там дела у немцев? Я-то слышал новости про политические волнения, особенно на фоне предстоящего нефтяного кризиса… Чёрное золото, красный песок. Это всё в дополнение к интригам чудом выжившего после гражданской войны Шпеера, а также, кажется, возрождению бургундистов. Если вспоминать про план «Рот», о котором я читал в импортном «Фёлькишер Беобахтер» пару лет назад, то можно понять и политику Германии, и политику Фронта. Даже, к примеру, привлечение меня к управлению государственным экономическим аппаратом. Поверить сложно, что после такого сокрушительного краха Федерации с помощью Покрышкина, самолично когда-то её выковавшего, я вновь возвращаюсь в политику. Тот же Шафаревич обратно углубился в математику, забыв о Пассионариях. Но не дурманят ли меня коммунисты, чтобы заиметь личную выгоду?.. Вопрос хороший, но у меня и выбора особого не было: на Конференции у меня он был, а здесь — нет. Либо подстраивайся, либо выбывай.»       Пока Шукшин дописывал всё новые и новые идеи к первоначальному очерку нового произведения, тот заметил разрозненный журавлиной клин, пролетающих над океаном и самим «Сторожевым». Раньше, будучи простым алтайским мальчиком, он никак не мог добраться до вершин, завидуя высоколетящим журавлям. Но теперь, смотря на этих белых журавлей, он вспоминал солдат Федерации, отдавших свою жизнь за Шукшина, мечты о свободе и демократии. Но теперь, когда Федерация пала, не являлась ли эта жертва напрасной? Печально глядя в небеса, Шукшин заметил, что в клине был малый промежуток. «Быть может, это место для меня…» — подумал Василий. Он понимал, что его друзей и солдат не вернуть, как и саму Федерацию. Между прочим, и не только солдаты Федерации приходили на ум Шукшину, но и многие другие воины сложившие свои головы во имя идей: мятежников Саблина, царистов Вятки, ветеранов долгой войны Фронта... Господи, сколько же бед пережила Россия. От осознания этого, в голове Шукшина лишь укрепилось чувство странной безысходности, но одновременно и надежды. Василий попытался отвлечься от этих мыслей, вновь вернувшись к дневнику. Помня всю ту зависть со стороны старых деревенских друзей, с которой он столкнулся после избрания президентом Федерации, Василий загорелся вдохновением продолжить своё произведение. Вспоминая старую легенду про свой родной край, тот быстро закончил продумывание костяка произведения. Только вот как его озаглавить?..       — Товарищ Шукшин, все документы готовы. — прервал того Саблин, а затем встал рядом с ним, глядя на океанскую пену.       Отложив пару бумаг на столик, Василий и Валерий уставились на виды океана, наслаждаясь холодноватым, слегка протрезвляющим духом. Значок Саблина с красной звездой блестел на солнце, как и он сам: несмотря на смерть его надежд и мечт, Валерий всё так же сиял в своей обаятельной улыбке. Ветер колыхал волосы и бил в глаза, не давая окончательно раствориться в океане мыслей.       — Знаешь что, Шукшин? — спросил Валерий, переметнув взгляд на писателя, на что тот лишь вопросительно кивнул. — А мы с тобой не так уж и различаемся. Не забывай, что все мы в одной лодке: что Жуков, Батов, Жданов… Да и я с тобой. Я хочу попросить у тебя прощения.       Шукшин, отложив дневник, внимательно слушал Саблина. Всё более к нему просыпалось странное уважение, несмотря на то, что рассказал о нём и его пути Жданов. Только вот, насколько известно самому Шукшину, Андрей не мог знать так досконально о пути Валерия… Значит, что ему кто-то рассказал. Кто-то приближённый и к Саблину, и к Жданову.       — Прощения… Тот взрыв, в «Народной кухне»… Это моих рук дело. — в голосе Саблина чувствовались нотки раскаяния. — Операция по устранению Суслова. Вася, тебя случайно задело… Забудь старые обиды, сделай то, что сам умеешь лучше всего делать — помоги простому народу, помоги своей стране.       Василия неслыханно удивил столь неформальный ход общения, скорее в положительную сторону. В молчании Шукшин мог обдумать дальнейшие действия или слова, но всё думал о Саблине — эта «тёмная лошадка» была для него куда интереснее, чем даже сам Жуков или Батов. Даже судьба Покрышкина теперь его интересовала меньше, чем истинная сущность Валерия. Хотя, быть может, что всё это было лишь игрой или проверкой: в конце концов, Саблин был гениальным оратором, не уступающим в этом мастерстве своему кумиру — Ленину. Василий кивнул головой, а затем вновь ушёл в себя. Предложение Саблина было единственным адекватным вариантом. В конце концов, даже сам Шукшин понимал, что более у него выбора нет. Затишье, напрягавшее обоих политиков, сменилось робкими попытками начать диалог со стороны Шукшина.       — Я жив, а это главное… — ответил Шукшин, устремляя свой взгляд в океанские дебри. — Знаешь, чем мне не нравится политика? Всё слишком официально. Я близок к народу, я хочу ему помочь. Я согласен с тобой и твоим предложением, но, Саблин… — Шукшин хмыкнул, переметнув взгляд в глаза экс-генсека. — Я писатель, мечтатель… Какой из меня политик?..       — Порой, самые отъявленные мечтатели — лучшие волшебники, а они уже могут своими действиями и горы свернуть. — сказал Саблин. — Ты и я действительно мало отличаемся. Оба мечтателя, надежды которых рухнули, а от них осталась лишь оболочка. Мы не сможем вернуть мои мечты о лучшем мире и твои мечты о Федерации, но зато можем просто… плыть по течению. В конце концов, Союзу нужна единость. От цариста до капиталиста, все русские должны сплотиться против Германии. От клики моряков Юмашева, вплоть до остатков младороссов Казем-Бека. Иначе… радиомолчание.       Шукшин покивал головой, а затем вновь уставился в свой дневник. Вспоминая легенду, он невольно вернулся в детство…       — Знаешь, была у нас в алтайской глуши легенда… — перевёл тему Шукшин. — Мол, есть в деревне некий деревенский дурак, который каждого городского интеллигента одурманить может! «Срезает» любого академика!       На Василия снизошло вдохновение, когда он записал заветное слово в ежедневник — «Срезал». Гениальное название для будущего шедевра, основанного на прошлом алтайского писателя. На горизонт накатил туман, практически непроглядный, словно будущее Шукшина, Саблина, да и всей России. Непроглядная пелена, называемая «Белым безмолвием».       — А у нас, в Ленинграде, никаких и легенд не было… Горечь поражения, да и только. — прохрипел Саблин. — Я потомок династии морских офицеров, но что же я делаю в политике? Неправильное для меня место в жизни, но мы и его и не выбираем: может, в какой-нибудь другой реальности… может быть, я там капитан! Замполит, как раз командующий «Сторожевым»! — Саблин цокнул каблуком лакированного ботинка.       — А может, и я в другой реальности совершенно иной человек. Признанный писатель, актёр, кинорежиссёр… — продолжил Шукшин. — Но мы и реальность не выбираем. В какой родились — в такой и умрём…       Шукшин и Саблин продолжили стоять у перил, смотря за океаном. Кажется, оба политика забыли про документы, сообщения и прочее.       «Никто не думал, что эта морская фрегата и бывший генсек так изменят моё мнение о этой ситуации. И вправду, пускай у нас и нет выбора, а воздух пронизан безнадёжностью, это не отменяет того, что сейчас не время для личной выгоды. Страна, только вставшая на колени, слишком уязвима для очередной гражданской войны. Я готов помочь своей стране, своему народу, даже если это будет означать смерть моей мечты… мечты о Федерации. Саблин тоже принёс свою мечту в качестве жертвы, а всё для помощи своей родной стране. А там, когда уже не нужен стану, так умру с честью, пока в моём разуме будет пылать идея о том, что я сделал всё возможное для Союза — нового витка эволюции для Федерации и России в целом. Злость к Покрышкину постепенно пропала, как и ненависть к своему положению. Ничего уже не исправить, тут уже только жить с последствиями, какими бы они ни были. Так или иначе, в душе я всё ещё мечтатель — когда-нибудь… когда-нибудь я вновь вернусь к литературе. Долгое время я не мог пробудить в себе мотивацию для творчества, но теперь, от странного осознания собственного бессилия и разговора с Саблиным… я готов на любые свершения. А пока, что я, что он… мы оба застряли в…

Белом безмолвии.»