Северная Птица

      Цюань Ичжэнь до смешного наивен и глуп, — ему кажется, что когда стремительно темнеющее небо над головой кажется совсем-совсем чёрным, то это огромная Северная Птица приносит холод и темноту ночи, закрывая своим огромным крылом ярко горящее солнце. Птица эта немного чуднáя, странная: обращается Луной, проминая под себя небо, что оно натягивается чуть ли не до треска, рвётся, натянутое на острые ветви поломанного Ею ельника; любит смотреть на постепенно гаснущие в небольших окнах ветхих домиков огоньки и уже потом, вдоволь насладившись зрелищем, улетает обратно в Северные края, собирая на крылья холод и мерцающие огоньки мелких звезд. Циин хочет эту Птицу-Холодницу изловить, чтобы та не заслоняла небо тучами, чтобы не приносила поздно вечером жадный холод на его крыльцо. Цюань Ичжэнь обожает звезды, тайком даже обожает Холодницу, потому что с каждым холодным вечером на его крыльце появляется он — колкий и удивительно мудрый, словно филин, живущий рядом, прямо в болотине и поломанных деревьях, — мальчишка из соседней улицы, приходящий почти каждый вечер к одиноко смотрящему в чёрное небо Циину.       — Инь Юй! — Зовëт мальчишка возникшую в тёмном проходе между домами крохотную фигурку. Он не торопится выходить на тусклый свет зловеще мерцающего фонаря, удовлетворённый получившимся эффектом: Циин нетерпеливо ерзает на тихо поскрипывающих дощечках крыльца, теребит между пальцами редкие пряди кончика его хвоста, вытирает, видимо, вспотевшие ладони об пропитанные пылью одежды и снова зовёт: — Юй!       — Пойдëм на пустырь, здесь дома и фонари вид портят.        Из темноты углов появляются головы зловещих псов-людоедов — страхов маленького Циина — клацают зубами и громко воют, словно запевая последнюю свою песнь. Последнюю для самих себя или дрожащего осиновым листом Ичжэня. Холод бьёт в спину и оголённые конечности длинными колючками неизвестности и страха, словно вшивая что-то ледяное, струящееся серебряной нитью, в натянутый, словно тетива лука, позвоночник — Циин до ужаса боится темноты, потому что Северная Птица, жадная до человеческих жизней, тепла и вкуса крови, однажды постучала серебряным клювом-полумесяцем в хлипкую деревянную дверь их дома. Его дома.       Уже давно осевшая на протоптанную торговцами и редкими путешевственниками дорогу пыль мягко проседает от лёгкой поступи Инь Юя и поднимается по щиколотку от тяжёлых растянутых шагов Цюань Ичжэнья. Город давно обступил крохотный участок земли строной, оставив зелёный, поросший диким кустарником и полевыми цветами, лоскуток некогда бывшего поля, огороженный погнившим деревянным забором и ржавыми железными балками.       Они садятся на мягкую зелёную травку, задирая головы высоко к тёмному небу; набирают полные лёгкие воздуха, кажущегося немного свежее остального спертого воздуха города, и медленно выдыхают, наслаждаясь приятными ощущениями толики одиночества и одновременно некой нужности, словно всё так и должно быть. Словно они не своем месте.       Редкие яркие звезды затмевают видимым, еле заметным, мерцанием более мелкие и частые — в каком-то едва уловимом желании обратить внимание зрителей на себя. Жадные до внимания, но все такие чертовски одинаковые. Такие безэмоциональные, пустые, горящие и одновременно тускнеющие, красивые и такие невзрачные, словно...       ...Цюань Ичжэнь — смотрит на собственное отражение и становится жутко.       Инь Юй — огромное чёрное небо, Северная Птица, несущая на своих крыльях холод и темноту, безысходность и печаль убывающих дней, недель, месяцев, лет.       А может столетий?       Может мальчишка древнее всего мира, даже древнее жадной Птицы-Холодницы и мелких детей Еë, звёзд? Тогда он уже не просто мальчишка, а древний старик, знающий обо всём на свете и по этому он кажется Циину таким мудрым?       Нет, всë-таки Ичжэнь удивительно глуп.       — Красиво тут ночью, — шепчет Инь Юй, протяжно выдыхая. И в этой короткой фразе, образовавшей между ними на долю секунды крутой обрыв, прозвучала тяжёлая усталость мира. Он ведь всего на пару лет старше самого Циина, но такой взрослый, ворчливый и недоверчивый, будто его короткая без пяти минут детская жизнь протекает уже не первую сотню лет. — Говорят, тут по ночам обычно Звезды сказки рассказывают, а если повезёт, то и к храму своему отведут. — Инь Юю нравится это мимолётное ощущение величия, которое склизкой холодной гадюкой обвило грудь и сжало сердце в железные тески.       Он достаточно убедителен. По крайней мере, Циин достаточно плохо разбирается в людях — он туп и глух, в конечном итоге, как пустой пенёк, прогрызанный насекомыми-вредителями.       — А что такое звезды?       — Не «что», а «кто». — Поправляет Инь Юй, наблюдая за мигающими в небе серебрянными огоньками. — Звезды — это когда-то погибшие Боги. Ты же знаешь, что Божества могут исчезнуть?       — Да! Это ведь происходит за их ненадобностью: потому что людям они больше не нужны и те их просто-напросто забывают?       — Верно, — медленно кивает головой старик-мальчишка, — но некоторые Боги погибают от рук демонов или очень злых и сильных духов. И тогда темнота ночи забирает их к себе, в далёкое небо, чтобы те могли наблюдать за ныне живущими Богами и людьми. Большие ярко мерцающие Звезды — и есть Божества, а те, более невзрачные и тусклые — выдающиеся люди, которые не успели вознестись при жизни, а после смерти уже не смогли бы.       — Ого-о-о! — Протянул Циин, смотря в ночное небо, где действительно было великое множество Звёзд и всяких разных: больших и маленьких, ярких и тусклых, сразу бросающихся в глаза и таких невзрачных, но для мальчика они были все такими одинаковыми, словно крупицы сахара, рассыпанные на стол, или дождевые капельки — друг на друга похожие.       Чертовски.       — А ещё у каждого из таких Богов обязательно сохранился один храм.. Только один — и Звезды указывают на каждый из сохранившихся, не успевших до конца перевариться в желудках пламени или согнуться под натиском разъярëнных верующих, каменных или деревянных домиков, где ещё сохранились прогнивший почти полностью алтарь для подношений, деревянная табличка с названием храма и статуя или какое-либо изображение Божества.       — Давай отыщим! — Просит Циин, и Инь Юй никак не может сопротивляться этому внезапному порыву мнимого товарища, раз он хочет — всё так и будет.       Внезапно старик-мальчишка понял, что Циину неописуемо нравятся Звезды, а ему самому очень нравится тому об них рассказывать, словно делясь Великой Вселенской мудростью.       Они действительно пошли куда-то в удушающую темноту пустыря, дальше, через дома к выходу из города, где спертый воздух постепенно сменяется холодным и чистым, врезаясь в нос ароматом ельника и толикой далекой болотины.

***

      Циин больше не боится темноты, как и Птицу-Холодницу, вновь постучавшую клювом-полумесяцем и смотрящую своим огромным светящимся глазом прямиком в полупрозрачное стекло, туда, где сейчас стоит Ичжэнь. Циин знает — Птица прилетела не за ним.       Для него.       Потому что когда-то давно в его жизни на короткий миг прошмыгнул старик-мальчишка, мудрый филин, едва уловимо пахнущий ельником и ушедшим детством. Ушедшей звёздной ночью, после которой все закончилось — их лето, их почти регулярные встречи и Звезды — теперь уже тоже покинули его. Едва Цюань Ичжэнь успел полюбить что-то, как оно покидает его — всё забирает Северная Птица, приносящая на своей спине и крыльях холод ушедших воспоминаний, темноту и потом, словно по щелчку, оставляет его одного: всё теперь уже на сто процентов такое одинаковое и ненужное, потерявшее смысл и потерявшееся в далёком прошлом, в одном-единственном имени.       — Всё рано или поздно подходит к концу, Циин.       — Я знаю, — шепчет он, и Птица растворяется где-то за низенькими дряхлыми хижинами, унося в клюве новую Звезду. — Я знаю, — повторил Циин, прощаясь с ушедшей юностью.