но лирика — твой конёк

***

      Заряженное утро тычет в висок и на веко неуёмное испанское солнце, разливающее по аскетичной комнате современный импрессионизм оттенков голубого, жёлтого, приглушённо-коричневого, подсвеченного парящей пылью невесомости.       Я обнаруживаю себя в чужих майке и трусах, на чужом диване, который с лёгкостью посоревновался бы в неудобстве с уличными лавками, помятым и избитым ночными новостями. Niño bonito, «золотой мальчик», не привыкший к трудностям, дешёвой мебели и одежде, к неурядицам, убеждённый в неприкосновенности и незапятнанной чести, — это ты чётко подметил. Видимо, какой-никакой талант у тебя всё же имеется: видеть дальше, глубже, яснее.       Глядя на тебя такого, утреннего, по-детски расслабленного, с ладонью под щекой, я бы никогда не подумал, что тот же самый человек с наступлением знойного дня становится проворной хитрой сорокой, обожающей блестяшки гадких расследований. Ты в точности повторяешь манеру назойливой птицы: размачиваешь засохший корм в плошке с водой, чтобы рассмаковать с особым удовольствием найденную добычу. А сейчас кажешься вполне тихим туристом или студентом, приехавшим за исследованием для научной работы.       Как бы то ни было, я должен знать о тебе больше. Ящик любопытства не закрыть, и ты тому виновник, Флэтчер. Прощения просить не буду, если застукаешь за тем, как я с мошенническим энтузиазмом и нарочито тихими пальцами рыскаю по твоим шкафам в поисках маленьких и больших тайн. Футболки, рубашки, шорты, презервативы, таблетки от кашля и головы, смятый тюбик крема для ровного загара, — вау, кто-то печётся о красивой коже, — соломенная шляпа на верхней полке. Но если хочешь что-то спрятать, положи на самом видном месте.       Поэтому на обеденном деревянном столе и посапывает твой потрёпанный бумажник из затёртой кожи, во внутреннем «окошке» — совместная фотокарточка с длинноволосой блондинкой, она целует тебя в щёку, а ты смеёшься счастливо, удерживая перед вами камеру на вытянутой руке. Значит, все двусмысленные шуточки в мой адрес — всего лишь шуточки. И не страшно, если решу подыграть тебе, отвечая тем же. У каждой дружбы должна быть своя изюминка.       Плотная холщовая ткань песочно-рыжего портфеля скрывает несколько папок. Одну ты демонстрировал мне у церкви, она про отца и его пособников. Я открываю другую, картонную, с крестом в углу обложки. «Матильда Грэйс Флэтчер, 68 лет, требуется трансплантация лёгкого в течение 3-х месяцев с указанной даты». По календарю прошло уже полтора. Дальше — твои личные наработки, информация о том, что все попытки врачей провести подобные операции в 60-е годы завершились провалом, но с 83-го доктора одерживают победы одну за другой. «Небезопасно в её возрасте, по словам Аттикуса, но надежда есть».       Я делаю вдох поглубже, в комнату впархивает бриз сквозь тонкое кружево пожелтевшей от времени занавески. Моя мать умерла от туберкулёза, когда мне было семь.       Оглядываюсь, но скорее рефлекторно, чем если бы оглянулся проверить, спишь ли, не подглядываешь ли исподтишка. Твою историю мне только предстоит раскрыть, но я тоже умею наблюдать: прятать истинное, ранимое и чуткое, за сколоченным образом лондонского психа — похоже, твоё кредо.       Но я также упёртый, и никакие личные отношения не сдвинут теперь с курса на разоблачение итальянских братьев вместе с их — и моим — проклятым «Минчо».       Если ты и не видишь сейчас сладкий, как карамельно-банановый баноффи, приторный сон, то ничем не выдаёшь свою молчаливую слежку. Затеял игру? — я всегда был нервным параноиком, — давай поиграем. Потом притворимся, что проснулись одновременно, и ни словом не обмолвимся о том, что за представление развернули в этой маленькой клетке квартиры.       Но вдруг — я отшатываюсь, широко распахнув глаза и чудом успев ухватиться за дверной косяк. — Что за чёрт!       Удачно умылся.       Вместо покрытой известковым налётом раковины, ванны и сколотой плитки — ярко-красная лампочка над потолком. По верёвочному карнизу шторки прищепками подцеплены проявленные снимки. Десятки Рэймондов Смитов притворились актёрами криминального кино; они будто нарочно не смотрят в объектив, держа на лице гримасу безразличной скуки.       Вот я уверенно выхожу из отцовского Мустанга, придерживая ладонью дверь; вот, сидя за столиком в Costa del Sol, морщусь на устрицу, запечённую под сыром; вот — выжимаю волосы после купания на пляже Кала-Мескида, который выбрал нарочно: там мало людей и их не заботит, есть ли на тебе что-то помимо тёмных очков.       По загривку ползёт неприятный холодок. — Псих, сраный псих…       Я пячусь назад, натыкаюсь на стул, хватаю одежду, спешно натягивая брюки и путая в них ноги, потерявшие управление. Мой фееричный охуевоз от осознания, что попался в лапы к конченному маньяку, незамеченным не остаётся. Ты возишься на своей койке, громко зеваешь. — А как же утренний… — Я тебе все зубы нахрен повыбиваю, — медленно и громко рычу сквозь спазм. Эмаль скрипит, злость вскипает через край, жилка на виске пульсирует кровью. — О, тогда тебе точно понравится то, что я смогу предложить после, — хриплый заспанный голос с оттенком мерзкой улыбки. — Сука, — засовываю ступни в мокасины, заламывая мягкие задники. Ты приподнимаешься и протягиваешь ладонь, мол, притормози. Нет. — Не приближайся ко мне. Ты сядешь. За подделку документов, мошенничество и сверху — за преследование и домогательство. Не сомневайся.       Не знаю, что во всём этом расстроило, нет — раздосадовало — меня сильнее: то, что я усомнился в отце и чуть не отвалил тебе за его голову половину своих сбережений, или то, что на тебя всё моё тело отзывается взбудораженным интересом, какую бы чушь ты ни порол мне в глаза. Но гаже всего то, …что интуитивная, дерзкая часть меня поверила тебе.       И ты, собака, знал, что проснусь раньше, затем и оставил все “важные” бумаги перед носом. Историю про больную мать. Это ты хорошо придумал, манипулятор. Чтобы разжалобить, заломить ценник — эти деньги пойдут на благо.       А вот ванную надо было запирать, придурок. Блять. Блять. — Рэймонд. — Деньги — это понять я могу. Необъятная жажда наживы, особенно, если вылез из трущоб. Я был прав с самого начала. Но сколько ещё таких фотографий у тебя спрятано по чемоданам? Ты и в спальню ко мне пробирался? — Нет, у вас, дорогой, охрана на каждом углу.       Я вскидываю голову к потолку, усмехаясь. Ну конечно. — Один шанс. Дай мне один шанс доказать тебе.

***

      В отеле, обрамлённом по периметру пальмами, камелиями, кактусами и ало-розовыми рододендронами, — жесточайший хаос флоры, который моему британскому вкусу как наждачка по голой коже, — меня встречает обеспокоенный консьерж. Тут же он даёт звонок Бенджамину, очевидно, перепуганному моим ночным отсутствием. «El chico está bien», — уверяет моего отца заискивающий голос. Знал бы он, насколько слова далеки от правды. — Сегодня мы с Марио и Рубеном обедаем в Гранд-отеле, выдвигаюсь в Пальму через час, — отец вытирает губы салфеткой, отпивая воды. — Ты сегодня чем займёшься, Рэймонд? — Место в машине найдётся? Я бы тоже прокатился. Здесь от тоски умереть можно, — стараясь ничем не выдать волнения, сладко тянусь руками вверх, расправляя плечи и делая вдох поглубже, якобы подавив зевок. — А я думал, ты нашёл себе подружку. Знаешь… Ты не ночевал в номере. — Нашёл. Но ты всегда говорил не останавливаться на первом попавшемся варианте, а? — выдайте мне Оскар, джентльмены. Я превосходный актёр. Может, твои кадры поспособствовали раскрытию будущего великого таланта. — Это верно, — Бенджамин ест уловку самодовольно, пошлый смех превращая в ещё более пошлую фразу: — В Пальме девушки посговорчивее, более открыты к… диалогу. — Донну ты тоже встретил там? — а вот это опасный манёвр, Рэй, будь начеку. — Ооо да, мой мальчик. Донна — просто отпад, тигрица. Скоро я вас познакомлю! Отметим удачную сделку, как семья, — хлопнув по коленям, отец поднимается из-за столика на террасе, а я внимательно наблюдаю за проявлением эмоций на его лице. Ликование, лёгкая тревога, маскируемая под акульей ухмылкой, озабоченность предстоящей поездкой и, вероятно, переговорами.

***

      «Как семья».       То ли он в своём кризисе среднего возраста заплутал в понятиях и искренне верит в убедительность фраз, то ли держит меня за дурака, который поддержит любой выбор богатого отца: я ведь ему всем обязан. Я, со всех сторон обдуваемый ветром, ненавидящий кабриолеты и песок в лицо, подпираю подбородок кулаком, пальцами свободной руки постукивая по колену в нервной, мандражной манере. Как можно за один “праздничный” ужин стать семьёй с тем, кого в глаза не видел и заведомо презираешь? И существует ли она, эта Донна, в принципе? — Вот это да, сам Смит-младший почтил нас компанией. До сих пор не верится, caballeros! За это надо выпить, — Марио, запомнивший, наконец, мою неприязнь к алкоголю, оставляет один ‘тюльпан’ на высокой тонкой ножке пустым, вместо этого наполняя коллинз вишнёвым соком. — Воспитание Бенджамина даёт плоды, — ведёт бровями Рубен, поправляя шейный платок. Голубой высокомерный ублюдок. Я улыбаюсь, склоняя голову и проводя ладонью по столешнице снизу. — Времени на воспитание, к моему сожалению, ничтожно мало, друзья. Считайте, что это гены. — Поэтому я и решил присоединиться, сэр, — выделяю обращение уважительной интонацией, чем вызываю раскат смеха за убранным белоснежной скатертью столом. Крики чаек добавляют ситуации гротеска. Господи боже, какой абсурд. — Хочу перенять часть бесценного опыта.       Через сорок минут дрянной испанской пищи, дрянных сальных шуток отцовских прихвостней и дрянного ветра я решаю, что с меня довольно. Если ты и прав, Флэтчер, самое интересное начнётся после моего ухода. Ни к чему тянуть кота за хвост: я не живодёр и не мазохист. — Пройдусь, — похлопав Бенджамина по плечу, киваю Рубену и Марио. — Благодарю за обед, джентльмены. Надеюсь, удастся повторить. Мне не терпится узнать конец истории про белые джинсы ирландской наездницы.       Нахрен мне не сдалась история про белые джинсы. Нахрен мне не сдались повторения. Всё, чего я хочу, — убедиться, что ты был прав. Ты, раздражающий, как разведённая смесь для полоскания больной глотки, сумбурный, идиотский в своих пидорских шутках, пробуждающий мою яростную суть — ею я раньше пользовался только с нерасторопной прислугой или чрезмерно строгими преподавателями. Эта суть выставляла меня как нахала со вседозволенностью, а я ведь даже не лорд.       Я хочу, чтобы прав оказался ты. Тот, кто разорвал в клочья прошлое и, став моим настоящим, выдал тетрадь для будущего.

***

— История про джинсы заканчивается тем… — Бога ради, избавь меня. — Нет, Рэймонд, ты серьёзно не видел этот репортаж со скачек? — Я не помню. Слушай… — А в тебе больше артистизма, чем я ожидал. Снимаю шляпу.       Ты действительно снимаешь шляпу, и я тут же забираю её, водружая на свою плавящуюся голову. Не только от проклятой жары. — Сколько времени уйдёт на расшифровку и перевод? — спрашиваю, усаживаясь рядом на выбитые в скальной породе ступени, и гам жизни вокруг стихает. Всё моё существо ныряет в вакуум голосов из шпионского прибора в твоих руках, в ощущение морских капель, принесённых с горизонта и оседающих на шее, в наше рассинхронизированное дыхание. — Если будешь помогать, пары дней хватит. — Я не знаю язык. — Ты должен помогать, Рэймонд. С меня хватит королевских истерик из серии «ты меня обманул — я тебя засужу».        По тону чувствую, что ты до сих пор не отпустил моё утреннее шоу. Я перестал злиться, как только мы заключили сделку ‘одного шанса’, а тебя зацепило сильнее. Не знаю, почему. Ты мог и заранее подготовиться к моей вспыльчивости. — По рукам, — отвечаю спустя минуту и подаю свою ладонь для скрепления уговора. Ты медлишь. Пожать мне руку в твоём представлении, видимо, значит «заключить перемирие и дружить», а не просто сотрудничать как партнёры фирмы. Но ничего, я терпеливый. И хороший дипломат. — С меня оплата номера. Еда. Выпивка. Табак. Транспорт, если понадобится. — Ты все отношения покупаешь? — Это мир беспринципной Империи Смитов. Привыкай.