но лирика — твой конёк

***

      Пальму ты отверг, аргументировав моим «сладким личиком, знакомым каждому псу на квадратном километре». Сколько проживает псов в городе и откуда им меня знать, я благоразумно решил не уточнять. Так мы проехали вдоль живописного побережья к Пегере: менее излюбленному привередливыми туристами месту. Воздух оказался свежее, чем в Пальме или Алькудии: раньше сосны, растущие здесь повсюду, как выяснилось из слов водителя, — по болтливости вы с ним удивительно совпали, — использовались для добычи смолы. Издавна считается, что «слёзы» хвойных обладают целебными свойствами и заживляют любые раны.              Исколотая, отёсанная временем кладка бело-жёлтого камня встречает нас под ночь, залитая рыже-розовым светом фонаря. Расплатившись с шофёром, — Gracias, — я следую за тобой, уже метнувшимся вперёд и обворожительно улыбающимся колоритной леди. Ей даже идут узоры лёгких морщин на изъетой загаром коже. Вы задорно болтаете на испанском, а она шутливо отмахивается от твоего рвения сделать фотокарточку с ней на фоне дома с округлой аркой. Но в общем-то не против: в ней явно ещё не сдалась кокетка, и стать объектом съёмки — будто ощутить себя вновь озорной девчонкой. В очередной раз поражаюсь, как ты читаешь людей — с полувзгляда, задышав с ними одним кислородом.       Сеньора Тереса, снабдив нас поздним ужином из начос с соусом и запечённого в лимонном соке лосося, выдав два комплекта хрустящего постельного белья в мелкий голубой цветочек, сообщила, что ей es hora de dormir .              Здесь мне уютно, как-то особенно по-домашнему, хотя что в моём представлении «дом»? Мягкие занавески из полупрозрачного натурального хлопка, пушистая перина широкой кровати, — я едва не утонул в ней и не сдался одолевающей сонливости. Распашные ставни цвета полуденного летнего неба, люстра с абажуром, расшитым красными маками, лёгкий запах уборки и нагретых сосен — из окна. Босые ступни покалыванием отзываются на плетёный джутовый ковёр, когда я расправляюсь со злосчастным пододеяльником и, облегчённо выдыхая, направляюсь к балкону. Из него открывается камерная картина на задний двор нашего аутентичного известнякового дома.              Свесив ноги вниз, пропустив их сквозь кованые перила, ты замечаешь меня не сразу, а заметив — не проявляешь ни грамма заинтересованности, возвращаясь взглядом к страницам журнала. «British Journal of Photography» , — чуть наклонившись, могу рассмотреть название.       Раскусить тебя мне не под силу. То ли намеренно отгораживаешься, подводя окончательную черту «между нами только бизнес», то ли в твоём показательном уединении следует разглядеть необходимость компании. Бегать за тобой не стану, но на двоих только один балкон, а мне прикипело подышать.              — И по какому принципу они отбирают фото для печати? — задеваю твоё плечо совсем слегка, пока повторяю за тобой позу, и почти сразу ощущаю приятное дуновение ветра по лёгкой ткани брючного костюма. Долго задерживаться в отъезде я не планировал, поэтому не взял сменную одежду. Пришлось уже по дороге заезжать на развал мастеров, где каждый нахваливал именно свой товар. Ты сказал, что пепельно-серый хорошо контрастирует с бронзой моего загара, но бросил этот комментарий как бы вскользь, почти не посмотрев. А мне важно было: я в жизни не покупал вещи со сколоченных наспех столов и без примерки, просто приложив рубаху по плечам.              — Это же очевидно: нужно нечто особенное, Рэймонд. Ракурс, светотень, блики, взгляд, поза, концепт — что-то, что сможет зацепить редакцию. И хорошо, если оно окажется подкреплённым громким именем автора. — Ты отзываешься устало-раздражённо; я слышу по голосу, как тяжело даётся тебе моё общество, которое, ко всему прочему, внезапно решило поговорить о личном.              — Я видел снимки. У тебя талант, Флэтчер. Проблема в отсутствии имени?              Ты закатываешь глаза и тянешься за сигаретой. Колёсико зажигалки выдаёт сноп искр, и пламя подхватывает кончик с плотно набитым табаком. Тянешь глубоко, улетая взглядом в густо-чернильное небо — это будто бы прямо из него отдалённо доносятся балагурные «Olé!» и гитарные переборы с хлопками ладоней. Я слежу за тобой неотрывно, не замечая, как теряю остроту и фокус под какофонию ночных цикад. На площади шумит фламенко, а ненавистный раньше запах никотина так восхитительно гармонирует со сладковатым эвкалиптом и бальзамной сосной.              — Проблема в том, золотце, что ты не тот, с кем я стану беседовать о высоком искусстве фотографии.              Твой колкий — наотмашь — ответ буквально выдёргивает меня из неги, и я тут же заливаюсь краской в смятении, злости и уязвлённом достоинстве. Я умён, образован, со мной можно говорить обо всём — тебе это известно, издалека ты хорошо меня изучил. Но я чувствую, что действую на тебя как спусковой крючок, любая моя фраза встретит противофразу и оспаривание, если не прямое оскорбление личности.              — Тогда отдай мне негативы и проявленные карточки. Сколько их у тебя со мной? Сотня? Две? — мне понадобилась минута на то, чтобы заглушить клокочущую обиду и сориентироваться в новых обстоятельствах.              Я хочу встать резко, так, будто последнее слово осталось за мной, но путаюсь своими идиотскими ногами в перилах, угождая виском в перекладину, — вот красавчик. Дышу часто и нервно, сгорая со стыда по непонятной причине: случиться такое может с любым, но ощущение твоего прямого и самодовольного взгляда вышибает из лёгких весь кислород. Ладони, вцепившиеся в железо конструкции, мерзко потеют. Я сам себе отвратителен.       Дышать, Рэймонд.              — Я оклеветал тебя, назвав маньяком и мошенником, не разобравшись. За это прошу прощения, Питер, — курсы ораторского мастерства для университетских дебатов пригодились впервые. В голосе ни капли дрожи, слова чёткие и последовательные, темп — замедлен нарочно, чтобы звучать убедительнее, но на деле — чтобы не сбиться. «Нервничаешь — переходи на низкую скорость, возьми несколько глубоких циклов дыхания, сконцентрируй взгляд», — повторял мистер Голдшмидт, из раза в раз видя одно и то же: как я теряю самообладание у трибуны перед пустым залом. Это доводило меня до адской головной боли. — Но меня выбило из колеи: отец, которому доверял, оказывается в связке с мафией, за мной долгое время следит человек, мечтающий посадить всех за решётку. Ты понимаешь? Твоя квартира, слежка, ‘жучки’, игра на доверии. Этот дешёвый костюм, в конце концов. И гостевой дом без рейтинга, где я уже хочу остаться на весь сезон. — Веду плечом, ощущая, что растерян собственной откровенностью. Но ещё одно правило, — «Не будь голословным. Говори то, о чём знаешь на собственном опыте, наверняка», — возможно, перебросит между нами хоть и хлипкий, но мостик. — Сам не понимаю, почему. Всё перевернулось. Снаружи, внутри. Грёбаный хаос. И я нервничаю.              — …Ты не знал, что здесь останавливался Тони Кёртис , конечно же. С любовником, кстати. Вопреки общему убеждению, что в молодости он был дамским угодником… нет, сэр, любил и любит он одного единственного мужчину, прикрываясь многочисленными жёнами.              Ты смотришь на меня искоса, с хитрецой, чуть прищурив правый глаз и выдыхая густой дым в противоположную сторону. Будто всё предыдущее я говорил кому-то другому. Ты хотя бы слушал? — хочется мне знать.              — Здесь? Ты шутишь, — выдыхаю я своё напряжение с огромной благодарностью за то, что ты положил конец этой проклятой детской игре в лёд и молчанку.              — То есть, тот факт, что великий Тони Кёртис — гей, тебя не удивил? А то, что эта милейшая гостиница принимала звёзд мирового уровня, смутило? Поразительно.              Губы пересохли, а я непозволительно засмотрелся на твои блестящие чёрные волосы, вьющиеся голливудскими вихрами, как у тех самых актёров середины XX века. Сглотнув, пожимаю плечами и увожу, наконец, зацепившийся взгляд. Он ищет тебя, как магнит — железо, и я ничего не могу с этим поделать. Наверное, так и твоя камера всё время искала меня.              — Откуда ты знаешь всё это? Не противно копаться в чужом белье? — спрашиваю, пока не разобравшись со своим отношением к факту гомосексуальности любимого актёра старой лиги.              — Не поверишь, но я не расследовал и не вынюхивал. В прошлом году у нас с Амандой не получилось здесь остановиться, и Тереса рассказала мне по большому секрету, почему. Они арендовали всю площадь, представь. С бассейном. Как думаешь, мы будем такими же отчаянными и жадными до любовных приключений в семьдесят? Задницы сморщенные, а глаза ещё горят.              Я едва не закашливаюсь от упоминания блондинки с фотокарточки в твоём бумажнике и вклинивания «мы», но удобно — можно бесконечно прикрываться сигаретным дымом. Он раздражает рецепторы.              — Не знаю. В твои семьдесят мне навскидку будет лет пятьдесят восемь. Это не возраст.              — Мерзавец. У нас разница не двенадцать, а всего девять лет, — ты смотришь с упрёком, но я улавливаю вернувшуюся непосредственность в тон голоса и наше общение.              — О, прости, — я негромко смеюсь, потирая ладонью лоб.              — Спать, Рэймондо. День был долгий. Завтра начинаем расшифровку записи. Мне понадобится твоя светлая голова.       Ты встаёшь, ловко вытаскивая ноги из балконных перекладин и подавая мне руку, видно запомнив, что с координацией у меня сегодня полный разлад.       

***

      Небо, сменившее скучный предсказуемый цвет Кюрасао на свинцовые белила, растянуло облака и тучи в смазанные полосы. Собой они образовали цельное шёлковое полотно, с которого за ночь налило спасительного дождя. Остатки тёплой мороси осыпаются влажной пылью на чугунную садовую мебель, вмиг зазеленевшую листву, — в такие особые летние дни убеждение, что зеленее не бывает, рушится моментально, — воспрявшие соцветия роз, на фактурную узорчатую плитку и гладь бассейна. Трескотание южных птиц за оставленным на ночь открытым окном будит сознание.              Так крепко и спокойно, без щелчков туманных и невнятных снов, я не спал, наверное, с самого детства. Молочная штукатурка стен, массивные рыже-коричневые балки на потолке, каменная кладка ниш, приспособленных подушками с фигурными орнаментами и цветочной вышивкой под места для чтения. Мягкая мебель и деревянная сочетаются между собой почти не сочетаемо, но идеально. Теперь, при свете дня и в уравновешенном духе, я могу оценить уют этого casa de huéspedes не только на уровне сердечного ощущения, которое вчера заявило об абсолютном восторге, но и рационально. Здесь всё продумано в мелочах: от нарочитой небрежности до контраста оттенков.              Я убеждаю себя, что влюблённость в испанскую глушь с историей о Тони Кёртисе никак не связана с тем, кто привёз меня в это место среди хвойников и апельсиновых деревьев.              С первого этажа витиеватыми незаметными струями плывёт аромат свежесваренного кофе, и я, приняв душ и переодевшись в простые джинсы с белой футболкой, — Тереса сказала, что их оставил кто-то из прошлых жильцов, — следую инстинкту. Желудок намекает, что пора бы поддать топлива.       Замираю на лестнице: твой смех чертовски искренний. За беглым испанским не угнаться, но мне и не нужно. Достаточно слышать реакции Тересы: поддерживающие возгласы, удивление, хохот. Что-то скребётся внутри, и в горле першит. Я прочищаю его, приложив кулак к губам, и обнаруживаю перед вами своё присутствие, тут же вливаясь в англо-испанские переговорки. Меня поражает, как проворно ты перепрыгиваешь с языка на язык и в промежутках успеваешь помогать нам с Тересой понять и очаровать друг друга. Платиновая седина её натуральных волос убрана заколкой с камелией в пучок на затылке. Наброшенный на плечи кардиган поверх лёгкого платья говорит мне о скромности в близком присутствии двух иностранных caballeros.       Разделив с нами завтрак из домашнего творога с ягодами, Тереса вежливо просит прощения, сообщая, что ей предстоит работа по вилле и делегирование задач имеющейся прислуге.              — Она душка, правда? — спрашиваешь ты, переводя дыхание после непрерывного говорения.       — Не то слово. Кстати, ты же не перевирал наши слова? — без особой надежды осведомляюсь, подозревая тебя в некоторых лингвистических махинациях.       — Только отвесил ей парочку комплиментов от твоего имени, — улыбаешься как ни в чём не бывало, а я даже не могу злиться. Безоружен.       — Спасибо, — учтиво киваю. — А вы с… Амандой часто здесь бываете?       — Только раз. В позапрошлом году, — пожимаешь плечами и отводишь взгляд, явно избегая дальнейших расспросов и выдавания деталей, но мне нужно знать больше, прости.              — Давно вместе?              Из-за стола мы поднимаемся почти одновременно под грохот стульев по плитке.              — Прощупываешь почву, Рэймондо?              Клянусь, когда-нибудь я убью тебя за это обращение на испанский манер и уход от ответа. Но не сегодня.              — Зачем мне? Я и так вижу, что ты падёшь в мои объятия, если дам зелёный свет.              — Голубой.              — Что?              — Голубой свет. Идём, работа не ждёт.       

      ***

             Лучи, проглядывающие сквозь буйство зелени и облаков, кротко рассекает косой дождь, заметно припустивший после завтрака. По отвесному карнизу со стороны улицы тарабанят капли, отвлекая от голосов в одних на двоих наушниках.       Моя кровать превратилась для нас во временный рабочий стол, диван и поднос с печеньем, где руки и ноги обоих стали неделимым организмом, слаженно механизированным и отстроенным. Никто не ощутил ни неловкости, ни смущения, ни неприязни в этой странной близости — деловой её назвать нельзя. Особенно с твоей любовью к гнусным комментариям о нашей ‘связи’, к которым я начинаю привыкать будто бы против собственной воли. Но лучше шути: я понял, что пошлости — твоя естественная среда обитания, лишившись которой, ты превращаешься в прескверного озлобленного чёрта.              «…los documentos están redactados correctamente…»       Я слежу внимательно за тем, как твои пальцы тарабанят по клавиатуре вслед за текстом из динамиков. Ты скашиваешь на меня сочувственный взгляд.       — Скоро тебе предложат подписать договор о покупке земли, маленький бизнесмен. Будь начеку. Твоё имя звучит очень часто.       «Este chico no sabe nada de nada»       «Eres temerosa, Benjamín», одобрительный смех и звон бокалов.       «¿Y estás seguro que no dirá nada?»              — Ты ведь откажешься, Рэймондо? — ты предельно серьёзен, а у меня внутри всё клокочет от непонимания ситуации и нервного мандража, который я бездумно заедаю хрустящим ‘хворостом’. — Эй-эй, дорогуша, я буду любить тебя и пышкой, но не налегай…       — Заткнись, Флэтчер. Я в ужасе. Сахарная кома или ожирение уже не кажутся самым кошмарным исходом.       — Ты ведь откажешься? — повторяешь, вынимая наушник, и проворачиваешься ко мне лицом. Смотришь в упор, выжидательно испытывая.       — Конечно, я откажусь.       — Есть адвокат?       — Полагаю, теперь уже нет.       Раньше — раньше — я мог рассчитывать на семейных докторов и юристов, но и семья была в моём представлении целостной.              «Рэймонд мне доверяет. Этого достаточно»       «Был бы ты осторожен, Минчо…»       «Он не подведёт. Мы всегда заодно»              — Хватит, — не выдерживаю, ударяя по ‘паузе’ на проигрывателе.       Ты, хорошо чувствуя моё напряжение и видя наглядно, как разлетаются прахом чужие миры, закрываешь лэптоп и сматываешь провода.              — Тебе нужно позаботиться об отказе от собственности уже оформленного на тебя имущества до того, как свершится разоблачение. Сообщить, что ты не имел никакого отношения к подставным схемам и братьям Романо. О том, что всё делалось за твоей спиной, что ты не знаешь испа…              — Флэтчер, мать твою, — дышу шумно, уперев основания ладоней в холодный лоб и опустив стопы на пол. Новая паническая атака и жилка, бьющаяся в верхнем веке.              — Рэй, Рэй.       Я не замечаю, как ты сползаешь с кровати на пол — неслышно — и садишься на корточки рядом. Мои руки мне не принадлежат: белые и потные, а сердце колотится бешеным зайцем, заточённым в клетку. Ты, перехватив запястья замедленно и аккуратно, кладёшь мои раскрытые ладони на колени и надёжно запечатываешь своими.              — Дыши, детка. Четыре — вдох, два — выдох. Давай. Дыши.              И я, следуя твоему негромкому «один, два, три, четыре; один, два» вкруговую, постепенно выравниваюсь, ощущая, что спазм отпускает до боли зажмуренные глаза.              — Спасибо. Мне пора привыкать к хреновым обстоятельствам, — усмехаюсь, вновь обретая способность говорить внятно.              — Ты должен меня ненавидеть, а не благодарить. Я разрушил твой замок из песка, — пожимаешь плечами, вставая поспешно, когда моя рука рефлекторно чуть сильнее сжала твою.              — Срывать пластырь всегда больно. Но нося его вечно, не избавишься от раны. Она начнёт загнивать, — я поднимаюсь следом, растирая изгиб шеи и пряча смятение в дальний угол.              — Прогуляемся? Есть идея. В твоём вкусе.       Ты ужасно пошло танцуешь бровями, и я морщусь, отфыркиваясь:       — Если ты о девушках, то…       — Только ты и я, Рэймонд. Я же сказал: в твоём вкусе.       

      ***

             В воздухе — чистота; словно ранним утром, не запятнанным людским духом и выхлопами авто, вышел на улицу, подставив небу лицо.       Растения пахнут насыщенно: им только и нужно было попасть под ливень, чтобы раскрыться во всей своей затаённой силе. Высокие хвойники вдалеке притихли, молчаливым ободом сокрывая Пегеру от чужих глаз и туристского шума.       Мы идём в тишине — каждый в своей — по мощёным жёлтым камнем дорожкам, изредка сворачивая на песчано-глинистые тропы и затем возвращаясь к цивильному маршруту. Ты срываешь колосок, заправляя его за ухо, похожий теперь на скаута из детских книжек. Не куришь — видно, даже тебе, свободному от предрассудков, будет стыдно перед природой пачкать её никотиновым дымом.              Зазывалы с уличного рынка запросто соблазняют тебя сырами, оливками и хамоном; я — отсчитываю песеты, не спрашивая, куда тебе столько еды, если нас кормит Тереса. Держу слово: оплачиваю все твои запросы в обмен на доверие, уважение и компанию. Ты тарахтишь без умолку с загорелыми продавцами, выгружающими спелые яблоки и апельсины в ящики на прилавках — после дождя город начинает понемногу оживать, возвращая привычную майоркскую какофонию звуков.       Тебе настойчиво вручают в подарок тёмно-зелёную бутылку с домашним вином, хлопая по плечу; ты — по-идиотски подмигиваешь мне, мол, так-то дела делаются, учись, салага. Я почему-то смеюсь, совсем расслабившись от ощущения причастности к большому сообществу радушных местных. Ты хорошо сюда вписываешься: в своих белых брюках, шляпе и обычной майке, с ровным оливковым тоном кожи, бегло переключающийся с диалога на диалог о погоде, смене власти, приливах-отливах, росте цен и сезоне урожая. Мне таким никогда не стать, но это не мешает мне любоваться.

      ***

             — Hola, Augusto, — ты, вальяжно растягивая губы, машешь рукой молодому мужчине у пристани, причал которой притянул к себе самые разнокалиберные лодки и яхты. За мачтами отсюда почти не видно горизонта.       — Мой дорогой Peter, — с кожей цвета корицы, ярко-голубыми глазами и мускулами Шварценеггера, Августо раскрывает себя для крепких объятий.              Я остаюсь в стороне, продумывая, какой повод для побега будет убедительней: резко подкатившая тошнота или желание собрать в карманы камней и утопиться.              — Мой друг — Рэймондо — здесь впервые, — ты указываешь на меня, и я натянуто улыбаюсь, подняв руку с пакетом в знак приветствия. — Выйдем в море на пару часов? Хочу показать ему настоящую Майорку.              — В чём вопрос, mi amor, в чём вопрос!              Поравнявшись, я неистово и раздражённо шепчу тебе на ухо:       — Какого чёрта. Это плохая идея. И совсем не в моём вкусе. К тому же, я не люблю большую воду, меня укачивает. И Августо явно…              — Мы всего лишь старые знакомые, Рэймонд.              — Ты… Прекрати. Я не из-за этого.              — Тебя не укачивает. И в Лондоне у тебя полная коллекция маленьких яхт Artesfer. Владелец фирмы в прекрасных отношениях с твоим отцом, и вы часто проводите время на его яхте, когда прилетаете в Испанию. И перестань смущаться. Тебе идёт, но мы взрослые люди.       Какой же ты нахал и проныра, Флэтчер.              «Sin Remordimientos» — так называется деревянная парусная яхта производства Spirit, к которой ведёт нас Августо. Я усмехаюсь: совпадения нас преследуют.       Ему уж точно не о чем жалеть в своей солнечной жизни, где роскошные катера становятся местом встреч престарелых миллионеров с юными мальчиками. А они пусть без сожалений отдают свои купюры, изменяя жёнам.              Мы загружаем на борт сумки с вином и продуктами, и я, вопреки недовольству, не могу не оценить, как блестит красное дерево, чистоту паруса, словно он никогда не видел ни ветра, ни шторма, отшлифованный штурвал с плавным проворотом. Мягкое подоблачное солнце, перекатившееся ниже зенита, ласкает детали, придавая им особенной уютной теплоты.              — Впечатляет. Модель совсем новая, верно? — я больше не в силах молчать. Это слишком красиво.       — Новёхонькая. Я помогал в разработке. Это сблизило нас с padre. Он остался в Британии, на заводе. А я вот, как видишь, вернулся туда, где моё сердце. Он принял это. Он вообще всё во мне принял. Сказал не каяться и не сожалеть. Отсюда имя. Рад, что понравилась.       — Сколько вечеринок насчитывает эта красотка? — вклиниваешься ты, задирая брюки и закуривая.       — Ни одной, Peter. Я берегу её для близких людей.              Ты отправляешь довольную улыбку в небо, прищуриваясь; я отвожу взгляд. Мне чертовски неловко: поспешные суждения оказались далеки от правды. Ещё одно напоминание не бросаться злыми словами, — даже в мыслях, — ведь не раскрыв книгу не узнаешь героя.              Нос размеренно рассекает бирюзовую гладь, распуская рябь по холсту и распугивая стайки мелкой рыбы. Я, устроившись на корме, наблюдаю за тем, как отдаляется Пегера: глубоко-изумрудная, утопающая в зелени и красках лучей. Дома отсюда кажутся крошечными пуговками, разномастными и характерными. Я никогда не смотрел на Майорку так, через призму любви. А она пропитала здесь каждый фут, приютив и меня, наконец, под своё всепринимающее крыло. Так она приютила Августо с его пристрастием к мужскому полу и добротной морской жизни; так приютила Флэтчера, непомерно болтливого, способного подружиться хоть со шваброй: он и её научит разговаривать.              — Бухта Кало д'ен Монхо, caballeros, — объявляет Августо на подходе к заливу. — Ближе нельзя. Я поплыву к берегу, а вы сами смотрите.              — Нам и отсюда вид хороший, приятель. Смотри плавки не потеряй! — ты шлёпаешь его по заднице, и вы разражаетесь дружеским смехом перед тем, как идеально сложенный капитан грациозной ласточкой уходит под воду и счастливо выныривает на поверхность.       Я улыбаюсь из-под козырька ладони:       — Удачи!              Вид и впрямь отличный: горная порода, усыпанная соснами и можжевельником, кристально чистая вода — будто дотянешься рукой до каменисто-зелёного дна. Тени ложатся на море причудливо, то подсвечивая водоросли, то погружая их пятнами в темноту.       «Sin Remordimientos» чинно покачивается на штиле, поскрипывая своей непрерывной мелодией.              — Давай сюда, что ты там одиночничаешь? — слышу твой голос, подзывающий ближе к носу.              Присвистываю: ты успел соорудить из всех наших покупок истинно испанский стол на скатерти поверх палубы рубки. Даже раздобыл бокалы и вилки, но оставил нарезанные сыры и другие закуски в их родной обёрточной бумаге. Так даже лучше. Я учусь у тебя видеть красоту в простоте.              — Учти, что это не свидание, — заявляю серьёзно, усаживаясь по-индийски со скрещенными ногами.              — Я понял, что пасть в твои объятия мне не светит, родной. Хоть жилеткой побуду, — забрасывая в рот оливку, ты запиваешь её вином.              — Мне уже лучше.              — Потренируй правильное дыхание. Помогает при стрессе. Ты, оказывается, мальчик нервный.              — Я и сам не знал, — отвечаю честно, вспоминая, что жизнь моя до встречи с тобой была беспечной, как золотой песок на диком пляже.              — Прими как новую главу. У тебя появится шанс узнать себя получше и понять, чего ты вообще хочешь от жизни.              — Легко же будет искать себя, не имея за душой ни пенни. …Господи. Уже вижу заголовки во всех газетах…              — Тише-тише. Я постараюсь придумать щадящие.              Я нервно смотрю на вино, вцепившись пальцами в высокую ножку. Не пью алкоголь ведь, но ситуация…              — Есть сок. Мы же брали для тебя, — поспешно, видимо, слыша мои мысленные метания, передаёшь мне бутылку с извиняющимся видом. — Забыл.              — Ничего. Я просто попробую. Всё в порядке, — отрицательно веду головой, принюхиваясь. Улавливаю терпкие вишнёвые ноты с ванилью и перцем. Нюх у меня отменный. — За тебя.       Рот слегка вяжет, но отпускает нежным послевкусием, и я подставляю глаза, лоб, щёки и всего себя — испанскому небу.       

      ***

             — Кстати, Рэй, — бархатистый, чуть надтреснутый после продолжительного молчания голос доносится будто издалека. Я, разлепив веки, нахожу тебя растянувшимся на носу, без рубашки. Лицо закрывает газета: вот, почему так приглушённо звучишь. — Их всего сорок две. Не сто и не двести.              Разморенный, не сразу понимаю, о чём ты говоришь.              — Твои фотографии. Можешь забрать их.              Моё сердце, — дурацкий кусок всех разом обнажившихся чувств, — раскалывается неровно, распускаясь цветком рваных трещин.       Мы сблизились слишком быстро.       Твои шутки на грани порно;       Общее утро, затем второе;       Обезоруживающий смех — для других людей, мне — смотреть и впитывать искры;       Твои успокаивающие руки — на моих ледяных мокрых ладонях;       Яхта — только чтобы мне стало легче;       Ты видишь меня насквозь, и я не хочу лгать, выдавая тебе все откровения — как никому прежде.       Флэтчер.              Вино уже ударило в голову, а ты — в душу, и я без сожалений беру твой фотоаппарат, заскакивая на возвышение палубы, чтобы сфотографировать тебя. Лежащим вот так, с распростёртыми руками и спрятавшим лицо от яркости солнца. Щёлк.              — Теперь я понимаю, почему ты снимал меня.              Отзываясь на мой голос, ты сбрасываешь в сторону шуршащую газету, медленно приподнимаясь и смотря снизу вверх заинтересованно, жгуче.       И у меня — тепловой удар от этого взгляда.              Ты делаешь хуже, выпрямляясь на ногах и подходя ближе, но всё ещё не дотягиваясь ростом. Испытываешь. Изучаешь. Акула, учуявшая кровь.              Но мне нужно время.              Я упираю фотоаппарат в твою голую грудь, спрыгивая с палубы рубки, и стягиваю с себя джинсы и футболку, пропитанные влажной солью.       Ухожу от объяснений.       Ты читаешь меня и без них.       Не так виртуозен, как Августо, но я без промедлений ныряю под толщу воды, оставляя тебе своё недосказанное признание. А море всё стерпит.       Даже то, что твои пальцы хватают меня за лодыжку, унося на глубину.       Даже то, что мы смотрим друг на друга так близко, отплёвываясь от воды и смеясь совершенно разрозненно — вместе.