Дела семейные

Сегодня праздник Сонхвы*. Он прекрасен: в белом ханбоке, с цветами в волосах, с Миндже на руках, с мечтательно-ласковой улыбкой, изящно кивая, принимает поздравление, благодарит в ответ своим мягко-глубоким голосом... Таким и должен быть настоящий омега. Хоть сейчас на обложку журнала фотографируй. — Идеальный омега, — будто прочитав его мысли, говорит мама. — Надеюсь, ты с него будешь пример брать, а не как обычно. Она брезгливо морщится. Ну да, Уён её всегда разочаровывал. С момента зачатия. ...Братья Чон, два альфы и бета, были нищими, но гордыми. В чужую стаю идти не хотели, поэтому создали свою. С двумя девушками-омегами, сиротами из приюта при местном храме. Больше за них, храмовных рабов**, никто бы не пошёл. Бедность определяла в жизни родителей всё. Даже сколько детей у них должно быть***. Отцы прекрасно понимали: на безбедную старость и нормальное лечение они себе не заработают, а значит, им нужна пенсия и госмедстраховка. То есть надо родить шестерых. По три на омегу. В третий раз мама забеременела двойней. Что её не обрадовало: ну зачем им седьмой ребёнок? Он просто не оправдывает себя. Шестерых для пенсии достаточно, индексация за «лишнего» ребёнка настолько маленькая, что не стоит тех хлопот и затрат (детей ведь ещё вырастить надо и хотя бы минимально обучить, иначе какие вы родители?). А тут ещё один сюрприз: один из близнецов оказался омегой. Что в представлении жутких традиционалистов из глухой провинции — «выброс денег». Если альфы и беты, даже став частью другой стаи, должны заботиться о родителях, то омеги — нет. Они, выходя замуж, как бы умирают для старой семьи, полностью посвящая себя новой. И скажите спасибо, если навещают пару раз в год своих отцов-матерей. Но отказываться от Уёна они не стали. Потому что их стая была хоть и бедной, но образцовой: в храме их всем в пример ставили, говорили: вот он — пример истинно благочестивой стаи. Они скромны и великодушны, не ищут удовольствий и отдают себя служению. Посмотрите в их глаза — и увидите в них свет души. Души, о которой все забывают сейчас, в век пустого успеха и лживых идолов. Сейчас как никогда нам нужны люди, подобные им. Потому что только они могут спасти наше будущее, наше общество, наших детей. Показав: даже в наше время пороков и соблазнов можно жить праведно. Ну разве может такая стая от своего ребёнка отказаться? Конечно же, нет. Хотя бы потому, что после этого храмовное руководство в них бы очень демонстративно разочаровалось. А покровительство храма — очень полезная вещь. Монахи столь уважаемых и благочестивых людей в беде не бросят, да и в обычной жизни помогут, если что. Но самое главное, настоятель мог сделать целевое направление и дать рекомендации, с которыми можно поступить в любой государственный университет даже со средненькими баллами. Что было очень важно, ведь на репетиторов и вечерние академии у родителей денег не было. Так что Уёна, можно сказать, терпели ради общего блага стаи. А терпеть было что — ну, в понимании родителей. Уён не был хулиганом: хорошо учился, уроки не прогуливал, ни с кем не дрался, не буллил, не курил и не пил пиво-соджу в старших классах, — просто он не соответствовал он представлениям своих родителей о хорошем сыне и правильном омеге. Во-первых, был слишком громким, шумным и совсем не скромным, обожал скиншип и часто дерзил даже старшим, а уж ровесникам... Его задорные перепалки с альфами в школе как стендап-шоу были. Некоторые его фразы потом местными афоризмами становились (а «тупиковый побег эволюции» так вообще перешло в разряд жутчайших оскорблений и самых страшных ругательств). Родителям всё это, конечно же, не нравилось. «Уён! Омеги так себя не ведут!» — качали они головой. И прибавляли: с твоей внешностью стаю можно найти, только если будешь послушным и ласковым. Да, красивым его родители не считали — дескать, кожа тёмная, нос большой, подбородок больно квадратный, да и вес... Мужчина-омега должен быть хрупким-изящным, как Сонхва, а Уён «тяжеловат и толстоват». О чём ему говорили прямо, морщась, будто он какой-то урод и на него глядеть без отвращения нельзя (тогда-то, кстати, его проблемы с питанием и начались). А во-вторых, Уён отказывался идти той дорогой, которую они ему выбрали. Ещё в средней школе заявил: не хочу в сельхоз! там скучно! я на актёра учиться пойду, или в айдолы. Это классно хотя бы. Родители поморщились, словно им «я буду проституткой» сказал — и начали отговаривать. В своей обычной манере: умные взрослые пытаются объяснить тупому подростку очевидные вещи. Уён, ты серьёзно хочешь кривляться на сцене? Да кто тебя после этого замуж возьмёт! И ладно бы ты мог прославиться, тогда бы и денег заработал, и трофейным мужем мог бы стать, — но не с твоим лицом. Уён, оценивай свои шансы адекватно. Нет, мы не против, что ты ходишь в приют на занятия по музыке-танцам. Омеге никогда не помешает уметь что-нибудь такое, красиво-бесполезное, особенно если с внешностью не повезло. Но нельзя же этим всерьёз заниматься! У тебя же такие хорошие оценки, и госпожа Им тебя хвалила, говорила, что у тебя самые лучшие проекты по химии и биологии, да и с математикой у тебя всё хорошо. Тебе прямая дорога в селекционеры, или экологическим контролёром можешь стать. Тем более что настоятель биоземледелие развивать собирался, сейчас это модно и перспективно, он и на работу возьмёт тебя потом, будешь по теплицам ходить, пробы брать, замеры делать — работы-то на полдня. Как раз для омеги, сможешь ещё по дому потом всё успевать. Вот это «сможешь ещё по дому потом всё успевать» окончательно убедило Уёна: ни за что! Он не будет жить так, как они — в ловушке мнимой рациональности, которая на самом деле всего лишь страх перемен и неизвестности. Он поступит в Кей-артс, уедет в Сеул и станет звездой мюзиклов, а может быть, и дорам. А стая... Да зачем она нужна, если у него будут слава и деньги? Нет, если появятся люди, которые его полюбят и примут таким, как есть, то почему бы и нет, он, в конце концов, омега и хочет быть счастливым. Но считать, что у омеги только одно предназначение, а остальное — капризы и глупости. Год прошёл в открытом противостоянии — на него давили: ничего ты своими танцульками-певульками не добьёшься! так что или в Кёнсанский, там хорошо сельхоз-направление развито, или Сеульский национальный, если баллов хватит, там тоже агрофакультет есть, — но Уён только сильнее брыкался. Всё по классике: дерзил, устраивал истерики, хлопал дверьми, демонстративно уходил из дома ночью (что было в их тихом, маленьком городке абсолютно безопасно), запирался в своей комнате (как у единственного ребёнка-омеги, да, она у него была; каморка три на два — но всё же). В общем, Уён вёл себя как типичный подросток в фазе активного бунта. С типичным же нулевым результатом — ну кто будет слушать четырнадцатилетнего мальчишку, к тому же омегу? Надо просто заставить его слушаться старших — и тогда всё будет хорошо. Он ещё спасибо за это скажет, потом, когда вырастет и поумнеет. Конец этой семейной войне положила госпожа Ю, та самая аджума- волонтёр, которая занималась с сиротами (и Уёном) музыкой и пением. Она сказала: так ты ничего не добьёшься. Пока упрямый ломится в закрытую дверь, умный ищет открытую. Что тебе важнее: воплотить мечту — или каждый день доказывать родителям, что они неправы? Если первое, то будь хитрее: притворись, что принял их условия — а сам по-тихому готовься поступать в Кеё-артс. Это сбережёт тебе много времени, сил и нервов. А они тебе, поверь, очень понадобятся. Уён до сих пор рад, что послушал её. Потому что да, хорошо учиться и при этом заниматься каждый день пением, танцами, актёрским мастерством... Уён сдох бы, если бы ещё и с родителями ругаться приходилось. Но они, когда им директор Чан сказал: ваш сын сильно поднялся в общем рейтинге, теперь он первый по успеваемости, — так обрадовались, что тут же подобрели. Настолько, что без вопросов проглатывали его враньё о бесплатных курсах по химии-биологии и прогулках с друзьями (ну надо же было как-то оправдывать свои походы в театральную студию, в которую его госпожа Ю записала). И вообще родители теперь вокруг него едва ли не хороводы водили: чем тебе помочь? может, тебе что-то для поднятия настроения нужно? или ещё какие-то курсы? у нас, конечно, денег нет, но мы займём, если тебе надо... Если бы Уён чуточку менее уставал, ему бы, наверное, было бы стыдно за свой обман. Но у него не было сил даже на это, хотелось только есть и спать. Поэтому он только отмахивался от родителей: ничего не надо, правда, мам, пап, — и шёл на кухню, а потом — к себе в комнату. А утром, едва встав, по-быстрому завтракал и шёл в школу — чтобы вернуться только вечером, часов в десять, а то и одиннадцать. И даже в выходные он дома почти не бывал — ведь нужно было заниматься актёрским мастерством, пением, и танцами. В таком режиме он прожил полтора года. А потом успешно прошёл прослушивание в Кей-артс (на каникулах ездил, соврав, что его родственники госпожи Ю пригласили) и сдал сунын на очень хорошие баллы (девяносто восемь из ста. С таким результатом даже без целевого направления можно было попробовать в SKY прорваться). Естественно, с такими результатами его не просто приняли в Кей-артс, а с полным финансированием. О чём его уведомили самым настоящим письмом. Бумажным. Которое он не успел перехватить — отец ящик проверил, когда Уён в студии был. Ох какой был скандал... Уёна в самом прямом смысле выставили из дома. С вещами. И с воплями «ты не сын нам больше!». И даже кинули вслед «кисэн», что вроде как должно было оскорбить. Но нет, не оскорбило: Уён был современным подростком, а значит, испорчен интернетом и современной масс-культурой, и для него образ кисэн был скорее романтичным. Ну да, они продавали своё тело — но это были грустные реалии того времени, когда за независимость омеге приходилось платить собой. Но всё давно изменилось, сегодня омега может сам всего добиться. Как это сделает Уён. Поэтому он ничуть не огорчился, что его выгнали, и тут же взял билет на автобус до Сеула и два месяца до начала учёбы жил у аджумы Со, милой беты средних лет, двоюродной сестры госпожи Ю (кстати, это именно она прикрывала его, когда он на прослушивание ездил). Дальше началась его учёба в Кей-артс. И тут Уён столкнулся с реальностью. Которая оказалась совсем не такой радужной, как его мечты. Почему-то у Уёна было... нет, не убеждение, скорее подсознательная уверенность: стоит поступить — и всё сразу станет хорошо. Будет не жизнь, а прямая дорожка к славе, красная, конечно же. По которой он пойдёт, пританцовывая и смеясь, потому что всё у него будет сразу получаться, за что бы ни взялся. Угу, щаз. Во-первых, прослушивание — это нулевой уровень. Профессора из приёмной комиссии просто решили: да, тут есть задатки, которые стоит попробовать развить, вдруг что получится, — и всё. До настоящего артиста тебе ещё расти и расти. И не факт, что дорастёшь — среди выпускников лучших вузов немало хорошо натасканных посредственностей. Так что даже диплом Кей-артс ничего не гарантирует. Да, Уёну все преподаватели говорили, что он талантлив, но осознание собственного уровня — начального, не более, — лишало уверенности в себе. В Чинджу такой проблемы не было — сравнивать не с кем было: в театральной студии, где он занимался, учителя сами от дилетантов недалеко ушли. А тут такие звёзды... Уён рядом с ними — так, мальчик покривляться пришёл. К тому же и здесь, в Кей-артс, многие проходились по его внешности. Не таким прямым текстом, как дома, — говорили «лицо специфическое». Интересное, яркое — но под стандарты не подходит. Вот если немного тут подрезать, там подделать, а вот тут вот филеры вколоть... Мечта из смутно-светлого представления «а вот там, в Сеуле, живут красивые люди, которые в кино снимаются и в театрах выступают» вдруг превратилась в безжалостную машину шоу-бизнеса, что и не таких, как он, перемалывала. И суперталантливых, которые почему-то не смогли с нужными людьми договориться, и красивых, которым просто не повезло. Так что чувствовал себя Уён очень неуверенно. Будто, как в каком-то старом фильме, по старому мосту шёл, где каждая доска проломиться может под тобой. И любой шаг может стать последним. Это ощущение усугублялось тотальным отсутствием денег. Поступил-то Уён, конечно же, с полным финансированием, от только стипендия у него была мизерная, всего четыреста тысяч. А это — ни о чём. Конечно, платить за жильё ему было не надо — у них де-факто каникул не было, просто два месяца летом и два зимой не было лекций, семинаров и тестов, а мастер-классы и репетиции шли как обычно. Заселяли в общежитие (и выселяли тоже) раз в год, в феврале. Эти две недели он жил у аджумы Со, с которой до сих пор поддерживает связь. Вот только жильё — не единственная проблема. Один сотовый съедал шестьдесят тысяч в месяц. И ладно, на метро-автобусы Уёну вполне хватало бесплатного проездного (он даже не всегда лимит поездок выбирал), но вот еда… Бесплатное питание оказалось очень минимальным. Три раза сходить с электронным талоном в общую столовую и получить «готовый набор». В который входили самые дешёвые блюда: мяса там почти не было, как и овощей (не считая кимчи, но много этой, прости господи, национальной гордости не съешь), о рыбе приходилось только мечтать. В основном это был рис с какими-то минимальными добавками или токпокки с разными соусами, и ох как с них разносило... Уён быстро начал набирать вес, превращаясь в «пухляша со специфическим лицом». А ещё никто не отменял простые человеческие потребности. Например, в гигиене — ладно, от декоративной косметики можно и отказаться, но шампуни, гели для душа, пенки для умывания, крема, хотя бы самые простые? Да и одежда — она же изнашивается, рвётся, мала просто становится, в конце-то концов! (Большое спасибо ттоппоки, которые Уён в основном и ел) К тому же студенты любили играть в статусные игры: у кого круче сумочка, телефончик, джинсики, партнёры... Уён при таком подходе быстро оказался в самом низу местной иерархии. Парнем, с которым общаться не то чтобы зазорно, но не стоит. Потому что зачем тебе какой-то провинциальный нищеброд? В общем, Уён очень быстро столкнулся с необходимостью зарабатывать деньги. А это было очень сложно: лекции, семинары, репетиции... Порой нормально поспать не получалось, какая тут подработка? Только во втором семестре нашёл приемлемый вариант, по выходным в кофейне рядом с университетом. Да, там была минимальная ставка, но в итоге выходила неплохая прибавка к стипендии. Пять часов — и у тебя на руках сорок пять тысяч. Если работать и в субботу, и в воскресенье, то за выходные получается девяносто, а за месяц — триста шестьдесят. Немногим меньше, чем его стипендия. Он начал покупать нормальную еду (да, в студенческом кафетерии, там дешевле, чем в кафе. И даже чем покупать продукты и готовить самому на общей кухне). И косметику себе подобрал, самую простенькую, но кожа всё равно получше стала. Вот на одежду денег не хватало, пришлось и дальше носить свой старьё, благо нормальное питание и походы в местный, бесплатный для студентов спортзал сделали своё дело — Уён снова стал стройненьким. Да ещё и рельефом обзавёлся, не слишком впечатляющим, но красивым (парни с хореографического его «мягким» называли и прибавляли: для омеги — самое то). Так что, можно сказать, к началу второго курса Уён наладил себе минимально комфортную жизнь. Но именно что минимально, на всё ему денег не хватало (и всё — это не дорогая сумочка, а новые кроссовки, потому что старым уже суперклей не помогает). Конечно же, Уён искал более интересные варианты работы. Полегче и поденежнее. Поэтому, когда он в начале второго семестра увидел в общем курсовом чате объявление «требуется натурщик с хорошей физической подготовкой, сто тысяч вон в час, работа по выходным», он тут же отписался: я готов, — и отправил свои самые эффектные фотографии, в том числе и с голым торсом. С пояснением: занимался хореографией и пантомимой, могу принимать самые сложные позы и часами их держать. Конечно, тут он немножечко приврал — если надо будет как-то сильно скрутиться или на руки основной упор делать, надолго Уёна не хватит. Но, чуть размявшись, он сможет встать точно так же — Уён всегда потрясающе чувствовал своё тело, и повторить позу для него не проблема. Поэтому он был уверен: с тем художником они сработаются. Когда его пригласили «на просмотр», Уён побежал едва ли не в вприпрыжку. Потому что это был шанс хорошо подзаработать и временно улучшить своё финансовое положение. Сколько там сеансов написано было? Десять? По пять часов? Это пять миллионов в итоге? Да он просто богач! В общем, влетел он, весь такой счастливый и сияющий, в нужную студию на художественном — и наткнулся на Ёсана. Который смотрел на него, будто на странную зверушку в припадке бешенства. Вот правда, в глазах Ёсана плескалось недоумение «что это? я реально его пригласил?». Уён даже испугался: сейчас выгонит. И тут же скорчил самую милую мордашку из возможных (он всегда это умел, да). И пропел что-то вроде «здравствуйте, моё имя Чон Уён, вы меня пригласили, очень рад поработать с вами, я столько о вас слышал». Кстати, действительно слышал. Кан Ёсан был местной знаменитостью, причём такой... нестандартной. В Кей-артс, исключительно творческом вузе, чтобы стать звездой, нужно было, хм, бросаться в глаза. Одеваться — необычно или дорого и при этом экстравагантно (то есть носить «Баленсиагу», «Лоуи» и прочий шизанутый люкс), вести себя — уверенно и ярко, быть активным-позитивным и везде участвовать, на фестивалях блистать, в соцсетях постоянно мелькать, в чатах университетских весело болтать. Кан Ёсан под это описание не подходил. Совсем. Он, конечно, был красив, причём очень необычно — Уён как-то услышал, однокурсники говорили: от лица этого Кана у меня эффект зловещей долины, — но будто бы не осознавал, насколько эффектен. Держался вот даже не скромно, а отстранённо, одевался дорого, но просто — «типичный олд мани», морщась, говорили парни с дизайнерского, — общался со всеми вежливо, но держал дистанцию, ясно давая понять: мне друзья не нужны. И было в этом нечто в высшей степени высокомерное, когда тебя считают настолько ниже себя, что даже не презирают. Ну какое презрение может грязь у дороги вызывать? Максимум раздражать, и то если обойти возможности нет. А ещё Ёсан был замужем. Официально — кольцо-то на правом пальце. В таком возрасте омеги из хороших семей обычно учатся и путешествуют, замуж выходят после двадцати пяти (но до тридцати, это у них какой-то страшной датой считается). Иные усмехались: да его взяли в богатую стаю, чтобы рожал. Но эта версия была сомнительной: омеги-инкубаторы обычно беременеют сразу, на первом же году брака, и учатся либо на дистанционке, либо на очном, но с постоянными перерывами на декрет. А Ёсан явно не торопится, даже как-то, когда спросили, ответил «я об этом в ближайшие несколько лет даже думать не собираюсь. Да и вообще до тридцати вряд ли соберусь». Стаю его никто не видел и даже не знал, сколько у него мужей и жён — Ёсан носил маскировки. Профиль в «Коффи» у него был пустой, там даже его фотографий не было (на аватарке и то какая-то мультяшная мордочка стояла), уезжал-приезжал он на такси люкс-класса, ну и ещё за ним машину с водителем иногда присылали (отчего Ёсан всегда кривился — говорил, он не ребёнок, чтобы к нему нянек гонять). В общем, просто для фантазий был большой. Уён, как существо общительное, но пребывающее в некоторой социальной изоляции (провинциальный нищеброд — не тот человек, с которым детки из обеспеченных семей хотят дружить), сразу почувствовал симпатию к этому пареньку, который ему показался не высокомерной заразой, а просто глубоким интровертом, что просто живёт в своём внутреннем мирке и никого туда не пускает. Ну, в смысле, чужих — с мужьями-жёнами, решил Уён, он наверняка куда более милый и открытый. Из-за этой симпатии Уён и начал с ним общаться. В одностороннем порядке: Уён болтал, пока Ёсан рисовал. Это не особо мешало процессу — лицо, как выяснилось, Ёсану было неинтересно. Он сказал: это я и так умею, а вот с телом всё ещё есть проблемы. Особенно с руками: это, дескать, вообще самый яркий маркер непрофессионализма, многих недохудожников именно руки выдают. Поэтому давай, сделай вот то движение, как в восточном танце, и замри посредине. Ёсан не реагировал на болтовню Уёна, словно это белый шум или музыка фоном играет. А после тех десяти сеансов назначил ещё несколько, сказав: мне нравится, как ты позы держишь. И вообще у тебя пластика очень выразительная, мне такое как раз и нужно. Уён, конечно же, согласился: всё-таки это очень хорошие деньги, к тому же лёгкие (не с подносами полдня бегать). И не прекратил болтать: раз его не затыкают и всё ещё с ним работают, значит, всё в порядке. Сеансы позирования стали постоянными. И на каникулах продолжились, причём уже не в студиях Кей-артс — Ёсан пригласил его домой. В святая святых — логово стаи. В тогда ещё только-только построенный «Аджо Сеул форест»****, который сиял своими бело-стеклянными фасадами на тысячах рекламных картинок. О, какой вид открывался из гостиной на Сеульский лес! И не только: изгибы реки Хан, четыре моста, Намсан с телебашней... Да Уён такое видел только в роликах на «Ютубе», когда из любопытства каналы про богатую жизнь смотрел! Неудивительно, что взглянув в окно, он в самом прямом смысле слова запищал. Ну потому что невозможно сдержаться было! Ему же тогда сказалось: он в сказку попал. Да, на мгновение и совсем чуть-чуть, краешком так сказать — но всё-таки... «Понравилось, детка?» — раздалось за спиной, отчего Уён подпрыгнул, взвизгнув на ультразвуке. Парень, что стоял сзади рассмеялся — и протянул руку, представившись: «Сан». Уён, конечно же, тоже назвался, ещё и в реверансе присел, дурачась. И тут же залип на милые ямочки на щеках тогда ещё практически незнакомого альфы. Да, первыми были они, ямочки — это потом Уён оценил и красивую линию челюсти (вот честно, большинство ребят с актёрского за такую бы убило), и лисьи глаза с будто бы хитрым прищуром, и скульптурные скулы, и красиво очерченные губы. А началось всё с улыбки. Ёсан, заметив это, усмехнулся: «Давай с нами, Сан, отвлечёшь хоть его, а то меня его болтовня уже достала», — и под обиженное сопение Уёна потащил обоих в свою мастерскую. Где снял с Уёна рубашку и заставил полулечь на кровать. И невозмутимо начал рисовать, будто бы не заметив, как Сан покраснел. Провокатор хренов. Впрочем, смущался Сан недолго — уже минут через двадцать они мило болтали о фильмах. Потом как-то плавно перешли на учёбу Уёна — дескать, раз уж ты актёр, то что думаешь вот об этой дорамке? тебе, как будущему профессионалу, не кажется, что там все переигрывают? а вас как учат играть? — а после вообще начали обсуждать планы на жизнь. На жизнь Уёна, что характерно, с подтекстом «тебе только сцена важна? а замуж, семья не планируются?». И вот честно, Уён тогда не увидел никакого подтекста— Сан просто казался чрезмерно дружелюбным и открытым, настолько, что порой не замечал, где проходят чужие личные границы. Прямо как сам Уён. В общем, через неделю, после третьего «домашнего» сеанса позирования, Уён уже готовил у них чон с кальмарами и овощами. Для всех. Даже Чонхо, как тогда пошутил Минги, выполз на запах. Что было прямо-таки невероятным достижением: Чонхо тогда из своей комнаты почти не выходил, разве что на учёбу, стараясь как можно тише и незаметнее прошмыгнуть к дверям. Даже еду ему Ёсан часто в комнату носил. Чонхо, конечно, всеми силами старались социализировать, но получалось плохо. Поэтому успех Уёна для всех стал полной неожиданностью. И Уёна стали просить что-нибудь приготовить каждый раз после сеансов позирования (и Чонхо неизменно присоединялся к ним на кухне). Ещё пару недель Ёсан, поедая сделанные Уёном куриные крылышки, сказал: «Они мне больше нравятся, чем в доставке. Давайте оставим его себе?» Уён, конечно же, решил, что это шутка, и рассмеялся в ответ: «Так и скажи, что слишком много мне платишь, и хочешь, чтобы я по-другому отработал!» Остальные шутку вроде как тоже оценили и поддержали — но у Хонджуна был такой задумчивый взгляд... Уёна это немного смутило, но он мысленно отмахнулся: мало ли. Может, Хонджуну его фаза что-то напомнила — Уён по себе знает, что неприятные ассоциации может любая мелочь спровоцировать. Сам он по несколько раз на дню будто бы наяву мамочкины едкие комментарии слышал. Когда начался семестр, Ёсан сказал, что ему нужна другая модель, поэтому Уён его как натурщик больше не интересует. А вот как повар — очень даже. И дело даже не в том, что Уён хорошо готовит, — куда важнее, как он влияет на Чонхо. «Ну, он же всё время к тебе выходит. Ну правда, давай ты поможешь нам, а? Ну пожа-а-а-алуйста». Так Уён стал приходить к ним по выходным. Готовить. Вроде бы просто так, по-дружески, то есть за бесплатно, но каждую неделю Хонджун переводил ему деньги, «ну, купишь там, что надо, по дороге, а то у нас холодильник вечно пустой». От сумм у Уёна глаза на лоб лезли — это он что, думает, будто продукты столько стоят? Да десяти миллионов на стаю хватит! На месяц! И очень неплохо хватит, с нормальным мясом и фруктами, а не на пустой рис с кимчи. Когда Уён об этом попробовал сказать Хонджуну, тот отмахнулся: да ладно, купи себе что-нибудь на что останется. И продолжил каждую неделю по десять-пятнадцать миллионов ему на карту кидать. Совесть Уёна, полупридушенная бедностью, жалобно пискнула — и сдалась. В конце концов, для Кимов это явно были не деньги, а для Уёна... Да он впервые начал жить по-человечески! Купил себе нормальную одежду и хорошую косметику, начал ходить обедать не в столовую, а в кафе, заказывал что хочется, не глядя на цены, перестал, гуляя по городу, всё время одёргивать себя «ну куда ты смотришь? это не для тебя» — теперь он мог позволить себе зайти в любую кофейню и взять капучино с десертом, или заглянуть в какой-нибудь магазинчик, купить там себе что-нибудь. Даже один раз в бутик LV зашёл — и не удержался, вышел оттуда с изящным рюкзачком. Чёрненьким и совсем не аляповатым (что у этого бренда, по глубоко личному мнению Уёна, редкость). Кстати, увидев на чёрной коже тиснёное LV, девчонки с потока сильно воодушевились и начали расспрашивать: это как ты так? откуда? Пришлось врать: все остатки денег, которые Кан Ёсан мне заплатил, потратил. Дорого, конечно, но правда, удержаться не смог. Ну, вы же понимаете — LV! Девчонки покивали: да-да, мы бы тоже не смогли — и пригласили выпить с ними кофе. Хотя ещё полгода назад носики морщили, глядя на него. Да, это было самое большое изменение, вызванное внезапным наличием денег. Уён больше не был отщепенцем, провинциальным нищебродом, с которым даже стоять рядом как-то фу. Хотя сеансы позирования у Ёсана закончились, Уён наврал, что тот его порекомендовал в качестве модели для одной компьютерной игрушки: дескать, там нужен парень с хорошей физической подготовкой и хотя бы минимальными навыками актёрской игры, ну, знаете, для создания персонажей с помощью технологий захвата движения. Так как Уён и кувырки мог делать, и сальто, и прочие красивые прыжки, которые эффектно смотрятся в постановочной драке, то ему... полуповерили. Решили: такое вполне может быть, — но девчонки шептались: наверняка себе альфу нашёл. Но это само по себе не было чем-то плохим: молодой, свободный омега — почему бы ему и не завести отношения? Даже если альфа женат, то вдруг стая ещё открытая? Или им нужен молодой парень-омега, чтобы бета-гены разбавить? Или просто к изменам там относятся легко, по принципу «гуляй, дорогой, только проблемы и болезни домой не носи»? Поэтому Уён из-за этих слухов изгоем не стал — ну подумаешь, альфа у него! Дело-то житейское. К тому же Уён и в самом деле, как выразились девчонки-однокурсницы, расцвёл. То есть начал носить яркие и модные вещи. А ещё — краситься. Удивительно, как многое может изменить подводка и контуринг! И правильно подобранная одежда. Прав был тот анон, на «Панн», написав под постом о супервижуале какой-то знаменитости: детки, запомните, вы не некрасивые, вы просто бедные. И был чертовски прав — Уёну даже филеры колоть не пришлось, косметики и хорошего парикмахера хватило, чтобы «классным крошкой» стать. Именно так теперь называли его альфы в Кей-артс. И активно пытались подкатывать. В открытую: это раньше он был стрёмненьким пареньком, у которого «только запах нормальный и есть», а теперь стал вполне нормальным омегой, с которым и повстречаться можно (то есть: над тобой не буду смеяться, если ты с ним за ручку будешь по кампусу пройдёшь). И хотя встречаться ни с кем из них не хотелось — это ведь были те самые парни, которые раньше смотрели на Уёна с презрением, — но флиртовать с ними ему понравилось. Видеть реакцию на свои улыбки-взгляды — это... заводило, пожалуй. Не сексуально — у Уёна тогда вообще с либидо сложности были: он сидел на самых дешёвых регуляторах, которые в медблоке по студстраховке бесплатно выдавали. Они качественные и безопасные, но желание (физиологическое) блокируют почти полностью. Что Уёна тогда это полностью устраивало: он себе не искал ни стаю, ни просто спонсора, а получать удовольствие от флирта с альфами отключённое либидо не мешало. Потому что кокетство — это не про физиологию, а про азарт и самооценку. Тот семестр, первый на третьем курсе, был для Уёна классным временем. Именно классным — не то чтобы он чувствовал себя счастливым, скорее просто перестал ощущать собственную социальную ущербность. Он был нормальным студентом, который может себе позволить посидеть в кафе с однокурсниками, не выглядя среди них белой вороной — потому что и одет нормально (даже брендовый рюкзачок есть), и не считает воны, думая: а может, десерт всё-таки не стоит брать? И это было здорово. Не до эйфории, конечно, но Уён искренне наслаждался недоступной ему раньше роскошью нормального общения. Когда ты всю жизнь жил в социальной яме, то тебе даже обычная жизнь будет раем казаться. А потом были летние каникулы. Которые всё изменили. Свои четыре дня практики Уён честно отрабатывал в университете — а остальные три проводил в «Аджо Сеул форест», у тогда ещё не своей стаи. Готовя, смеясь и болтая с ними. Уён даже не понял, как у него там появилась своя спальня, где скапливались подаренные Ёсаном вещи (не только одежда, ещё разные милые безделушки, пледы и декоративные подушки, к которым у Уёна была чисто омежья слабость — никуда от биологии не денешься, омеге нужно гнездо, — и новенький ноутбук, и даже термокувшин на полтора литра, с которым можно было всю ночь за компьютером, не отрываясь, просидеть, и не бояться, что чай закончится или остынет). Да и вообще не замечал, что эта шикарная, на два этажа квартира с восемнадцатью спальнями постепенно становилась для него домом. Где его любят и ждут. Как это ни смешно, задуматься «а кто я для них?» Уёна заставил Сонхва. Его Юнхо привёл, в августе — просто так, «посмотреть». Как оказалось, Сонхва учился в колледжа права в Ёнсе, как и Юнхо, но только на курс старше. И проходил с ним практику в одной фирме. И там... В общем, Уён до сих пор не знает, что конкретно там произошло, но Юнхо притащил Сонхву к себе домой и сказал: вот, гляди, никого мы взаперти не держим и ни к чему не принуждаем. И прибавил: так что в следующий раз делай выводы сам, а не слушай всяких. Сонхва посидел с Юнхо и Ёсаном на кухне, пока Уён готовил чизкейк, потом попил со всей стаей кофе (да, с тем самым чизкейком) — и Хонджун поехал провожать его домой. В смысле, повёз на своей машине. Ёсан тогда ухмыльнулся: ну вот, нормальный альфий паттерн поведения, понравился омега — и тут же начал хвост распускать, а не как некоторые, которые никак яйца в кулак взять не могут. И посмотрел на Сана. Который как раз сидел рядом с Уёном, вроде как по-дружески его приобняв. А тут вдруг смутился и руку убрал, словно его за чем-то неприличным застали. Уён, конечно, был наивным и жутко неопытным (даже нецелованным в свои двадцать один) — но после этого даже ему хватило мозгов сложить два и два. И понять, что неспроста Сан так мило ему улыбается и охотно с ним обнимается, а не шарахается, как Ёсан с Чонхо (и даже Хонджун). А ещё они всей альфьей четвёркой почему-то упорно носят пластыри на шее, хотя вроде бы они у себя дома, что им тут скрывать? И от кого... От Уёна. Запах чисто альфьей заинтересованности и возбуждения. Они у альф мигом феромонами проявляются, даже когда член ещё не встал, поэтому определить «этот самец меня точно хочет» носом легко. Если, конечно, альфа пластыри не носит. Как эта четвёрка, да. Выходит, его тут все эти месяцы аккуратно прикармливали (а как ещё слишком большие переводы «на продукты» назвать?) и приучали к дому (вон, даже место для гнезда уже выделили). И будь Уён чуточку менее тупой, он бы это понял. Но... Но он до двадцати лет дожил с уверенностью, что некрасивый и не может никому нравиться как омега. И даже обрушившееся на него в последние полгода внимание альф не убедило его в обратном: Уён думал, что вся его привлекательность — это эффектная одежда и хорошо наложенный макияж. А к Ёсану и его стае в гости он ходил всегда ненакрашенный, в простых джинсах и обычной футболке. В образе горячей штучки они его ни разу не видели. А ещё Уён понимал: эти четверо альф — не из его лиги. Вернее, он не из их. Хонджун — единственный наследник огромного состояние («Коффи Групп» — компания номер пятнадцать в стране), Минги вообще из стаи QS (а это номер девять), просто четвёртый сын-альфа, вот ему и разрешили в другую стаю уйти, Сан из влиятельнейшей политической династии, у него все отцы — конгрессмены, а матери руководят двумя крупными благотворительными фондами, родители Юнхо — учёные, химики и биологи (да, даже омеги), довольно авторитетные, у них даже какой-то очень важный патент есть. Это даже не золотой процент, а его бриллиантовая сотая. Элита из элит. И как могут такие альфы — из хороших и богатых стай, молодые и красивые к тому же — посмотреть на кого-то вроде Уёна? Это не дорама-очередная версия «Золушки», это жизнь, в которой чудеса если и случаются, то крайне редко. С вероятностью один из миллиона. И с какой стати именно Уёну так повезло? И это понимание — «не в моей лиге» — было самом мощным... эм, отворотом. О Ча Ыну, самом красивом айдоле-альфе, и то мечтать было легче, чем об этих четверых. Потому что Ча Ыну был в каком-то смысле коллегой Уёна — тоже артист — и чисто теоретически, мог на какой-нибудь вечеринке пересечься с ним. Возможно, они разговорились бы, и Уён понравился бы Ча Ыну как человек (вероятность есть: не все красавчики — избалованные придурки, которые только на внешность смотрят). Так мог начаться их роман, не совсем безнадёжный: артист артиста всегда поймёт, а это для отношений важнее, чем смазливая мордашка. А что он мог предложить этой стае? Ну, допустим, они — тот самый случай, когда альфы на внешность вообще не смотрят. С Ча Ыну ещё можно было предположить какое-то там родство душ — Уён тоже артист, пусть и недоучившийся, — то тут... С этой четвёркой он из разных миров. Их знакомство — случайность, которая ничего не изменила. Уён по-прежнему провинциальный мальчишка, у которого нет ничего общего с этой стаей чеболей. Поэтому скоро он им надоест, и тогда они осторожно и аккуратно прекратят с ним общаться. Да, это ощущение — «я им на самом деле не нужен» — мешало увидеть в них альф. В смысле, своих альф, которых можно совсем не по-дружески обнять и поцеловать. Поэтому Уён и не заметил все знаки внимания Сана (да и остальных тоже — если Уён правильно помнит, Минги с Юнхо тоже... повышенно активно и мило с ним общались). К тому же те самые дешёвые регуляторы, которые либидо отключили, похоже, как-то влияли и на восприятие: Уён просто не воспринимал себя частью… всеобщих сексуальных взаимоотношений. Даже флирт с альфами в университете был скорее частью статусных игрищ: в обществе, где ни с кем не встречаются либо неудачники, либо нормальные в активном поиске, даже просто внимание противоположного пола было социальным капиталом. Так Уён в основном все заигрывания и воспринимал. К тому же он тогда сильно сомневался, что может кому-то действительно нравится, без красивой упаковки в виде эффектных шмоток и совсем не лёгкого макияжа (угу, это выглядел он естественно — а на самом деле там такие слои были…). Поэтому Уён растерялся, когда Ёсан чуть ли не прямым текстом сказал: у Сана есть чувства и планы на тебя. Это было слишком неожиданно и, наверное, страшно. Потому что противоречило всем представлениям Уёна о себе. Уён попробовал сбежать. Ну, не в прямом смысле, конечно: Уён не вскочил и не помчался к двери, а постарался аккуратно прекратить общение — отказывался от встреч, отговариваясь делами, часто не отвечал на звонки-сообщения, дескать, простите, ребята, не видел-не слышал, будто бы не понимает намёков, «о чём ты, хён? всё же хорошо», а если спрашивали напрямую, то изображал дурачка и отделывался парой каких-нибудь тупых фраз. Через пару недель такого полуигнора Сан набрался смелости и приехал прямо к общежитию. На своём «Ламбргини Урус». В шмотках, которые он считал обычными (и которые стояли миллионов пятнадцать, если все вместе). И начал в открытую спрашивать про Уёна. Так как устраивать спектакль всему Кей-артс не хотелось, Уён согласился сесть в машину и «поехать куда-нибудь поговорить». Это «поговорить» началось в кофейне, продолжилось в баре, а закончилось — у них дома. В «его» комнате, где скопилось уже довольно много подаренных вещей. Тогда они, как школьники, обошлись руками. Вернее, Уён обошёлся — из-за регуляторов у него тогда ничего не встало и не потекло, но дрочить Сану было приятно. Он хорошо пах — и так восхитительно реагировал на всё, что Уён делал! Будто какое-то особое, запредельное удовольствие от каждого прикосновения получал, особенно когда Уён до члена дотрагивался. А уж когда сжал и дрочить начал... Сан, казалось, весь был его руках, душой и телом, и Уён с ним мог что угодно сделать. Сказал бы с крыши сброситься — Сан спрыгнул бы, ни секунды не думая, ещё и улыбнулся бы «всё, детка, для тебя». Это был абсолют власти и концентрат чистой нужности. Альфа — красивый, сильный, богатый, с потрясающим запахом — так хочет его, что готов всего себя ему отдать. Словно он, Уён, самый красивый и желанный омега в мире. Как Елена Троянская, из-за которой сотни тысяч погибли. В общем, Уёну понравилось. И засыпал он тогда в объятьях Сана почти счастливый. С мыслью: а может, и в самом деле стоит попробовать? Сану-то я точно нравлюсь, да и остальным, похоже, тоже. Поэтому почему бы и нет. На следующий день Ёсан поставил его перед фактом: ты остаёшься. За вещами-документами можешь съездить сегодня, мы тебе водителя дадим, — а завтра, как с учёбы вернёшься, я тебя поведу к управляющим комплекса, тебе надо сделать личные ключи и пропуск. Так что давай, поднимай задницу и за вещами вали, тебе их ещё разбирать сегодня. Ну, или можешь просто выкинуть своё старьё по дороге, если хочешь, мы в следующие выходные шоппинг устроим. А на эту неделю тебе и уже имеющегося хватит. В общем, тем воскресеньем Уён красиво съехал из общежития. На «Майбахе» с личным водителем. А в понедельник пришёл в футболке от «Барберри» и кроссовках от «Эрмес». И в запахе аж четверых альф (и одного омеги). И тонким золотым колечком на левом безымянном пальце. Чтобы все знали: теперь у Уёна есть стая. Так и началась его семейная жизнь. Которая была прекрасна внутри стаи — и не так уж хороша снаружи. Потому что Уён познакомился с обратной стороной популярности и социального успеха. Уён не стал скрывать, что у него за стая (не то что Ёсан, который даже почти перестал с ним в университете общаться — ради маскировки, конечно же), и очень скоро всё Кей-артс увидело не только Сана, но и Юнхо с Минги, они пару раз его подвозили. Конечно, тогда его мужья ещё не были теми великолепными альфами, как сейчас, — скорее тощие, чем стройные, немного угловатые, ещё не умеющие производить впечатление, — но всё равно они были симпатичными. К тому же молодыми и богатыми. Что было слишком хорошо для такого, как Уён. От тех разговоров было не спрятаться. Даже если Уён чего-то не слышал, всегда находились желающие «по-дружески» передать ему чужие слова. И весь оставшийся год с лишним его, казалось, преследовал насмешливый, пренебрежительный шёпот. И как на этого уродца-фермера могли такие альфы повестись? Вы же видели их, да? Просто красавчики, особенно тот, высокий, который на «Астон Мартин Ди-Би-Икс». Хотя другой, на «Урусе», тоже ничего. Как и тот, на «Феррари». Четвёртого бы посмотреть, он ведь наверняка не хуже. Повезло же этому страшиле... Уён пробовал говорить себе: это просто зависть. Всех их, бет и омег, парней и девчонок, мучил вопрос: какого чёрта этому оборванцу так повезло? Что у него есть такое, чего нет у меня? Они же все красивые (от природы или трудами хирургов — неважно), из хороших, обеспеченных стай (без надёжных тылов в артисты не идут, за исключением редких дураков вроде Уёна), с престижно-красивым и непрактичным образованием (то есть как раз для домашних омег и бет) — прямо готовые кандидаты и кандидатки в жёны-мужья чеболям! Не то что какой-то оборванец из Чинджу. А ещё было противно, что говорили-то всё за глаза — а в лицо мило улыбались. И подлизывались, хотя тогда никто не знал, что четвёртый альфа в их стае — единственный наследник «Коффи». Просто омеги прощупывали почву: а кто? а откуда? а чем занимается? а ещё кто в стае есть? им, может, ещё кто-то для полного комплекта нужен? Ёсан сразу предупредил: не вздумай говорить правду — не отстанут. Сочини что-нибудь средненькое, ну, просто сын юриста-финансиста какого-нибудь. Уён так и сделал, подумав: и правда. Наследник «Коффи» в Кей-артс — это даже круче, чем наследник «Хансунг». Потому что «Хансунг», первая корпорация в стране, далека от шоу-бизнеса, как асфальтоукладчик от балета. Промышленный гигант, которому нет дела до каких-то там песен-танцев. А вот «Коффи» уже тогда купила несколько развлекательных агентств и парочку телеканалов. Уён сделал, как сказал Ёсан, но это не помогло. Да, не поверили. И решили: ну, точно кто-то из чеболей. И стали подлизываться ещё активнее. А за глаза всё фыркали и фыркали: и что в нём эти красавчики нашли? Они ведь даже не инкубатор себе взяли, у них явно стая открытая, всего две омеги, и альфы молодые все ещё. Могли кого угодно выбрать, а опустились до этого... не пойми кого. И ладно бы талантливый, так ведь нет, и поет не очень, и танцует слабо, а уж играет... И как его только стипендии ещё не лишили? Жалели, видать, бедняжку. Уён бы рад сказать, что его трясло от отвращения к миру и людям, — но увы. Лицемерие и зависть просто причиняли боль, заставляли сомневаться в себе — и в любви своих пока ещё полуофициальных мужей. Да, Сонхва, который как-то удивительно быстро сошёлся с Хонджуном, а потом — влился в стаю, говорил Уёну, что всё это глупости, его тут все обожают, а Сан так вообще, как послушная собачка, за ним везде бегает, — но Уён всё равно никак не мог перестать сомневаться. Слишком глубоко въелось в душу ощущение я-некрасивый, меня-невозможно-любить, и все эти разговоры в Кей-артс били по больному. Да ещё и родители подключились (зря им Уён о своём намеренном браке сообщил): раз уж в богатую стаю попал, то давай, не позорь уважаемых людей, быстро становись приличным омегой, о своих танцульках-певульках забудь. Потому что ты у нас страшненький, надо другим брать. Готовишь ты хорошо, ещё на курсы запишись. И рожай поскорее, двух-трёх с минимальным перерывом. А потом пластику сделаешь, и вполне себе достойным мужем станешь… Уёну хотелось бы сказать, что его излечила любовь стаи. Но опять же — увы. Он не сомневался в себе и в их чувствах только дома, где, казалось, всё было пропитано теплом и нежностью. Там просто не получалось думать «я им не нужен» — Уён чувствовал их любовь, которая витала в воздухе, даже когда в квартире никого не было. И невольно верил во всё то, что ему говорили его мужья. Но стоило выйти на улицу… Казалось, что даже прохожие смотрят на него с насмешливым презрением, как сокурсники, когда думают, что он не видит. Уён спасался учёбой. До ночи торчал в репетиционных и мастерских или сидел в библиотеке до закрытия, скачал кучу книг и купил пару десятков видеокурсов по кино- и театральной критике, по дороге — надиктовывал на смартфон свои разборы персонажей. Даже в выходные снимал студию, чтобы порепетировать «ещё немного». В общем, доводил себя до состояния «ни стоять, ни думать не могу». Что, конечно, беспокоило всех — Минги даже что-то про вред перфекционизма и трудоголизма пытался говорить, — но они даже не думали его останавливать (ну, не считая редких моментов, когда Сан его из студии забирал. Крайне бесцеремонно. Взваливал на плечо, как мешок, и нёс к машине, не слушая его вопли. Уён, конечно же обижался. Но недолго — дома Сан его, хм, задабривал. Бывало, что и не один). Уён искренне благодарен, что они не лезли к нему тогда и просто позволили ему всё это пережить. К тому же те, можно сказать, запойные занятия дали свои плоды. Он попал в «Ханян», единственный из выпускников Кей-артс, хотя на прослушивание много бывших сокурсников пришло. И вот это как раз исцелило от сомнений. Уён поверил: да, я молодец, я супер, я крут. Я, может, и не самый красивый, но очаровательный, яркий, артистичный, талантливый, и вообще меня нельзя не любить. Поэтому, конечно же, я стану звездой, и все мной будут гордиться: и Хонджун, и Минги с Юнхо и Саном, и Ёсан с Сонхвой, и даже Чонхо. И однажды они будут сидеть на моей премьере, в первом ряду, смотреть на меня с восхищением… А получилось всё вот так. ===================================================================== * Здесь не празднуют свадьбы — отношения тут традиционно полигамные и более открытые, чем наш брак, поэтому создание стаи или принятие нового члена не имеют такого большого значения. Их если и празднуют, то внутри стаи. А вот рождение ребёнка — это повод для торжества (вернее, сто дней с рождения ребёнка, там это сакральная дата. Сразу после родов ребёнка никому не показывают, тем более мало ли, вдруг он недоношенный и ему надо ещё в роддоме полежать). На этот праздник принято звать как минимум родителей и родных братьев и сестёр. А это много народу. Так как тут родство — понятие скорее социальное, нежели биологическое, то оно определяется по стайному принципу. Например: в стае пять человек. Каждый из стаи, где по пять супругов и по два-три ребёнка. Таким образом, на торжество надо позвать двадцать пять родителей и десять-пятнадцать братьев и сестёр. ** Тут существует… ну, что-то типа добровольного дармового труда при храмах. Вы впахиваете за идею и еду (буквально, денег там практически не платят), а храм вам даёт гарантию: он вас в сложной ситуации не оставит. Это очень, очень бедная жизнь: одежда — из благотворительных лавок (секонд-хенд за копейки), еда — в основном из местной столовой (пресное не пойми что; зато сбалансированное и полезное), жильё тоже при храме (рядом с каждым большим есть хозпостройки в том числе и для такого вот добровольного персонала. Бараки, ничем не лучше гошивонов из нашей реальности). Ах да, ещё это добровольное полумонашество: не пить, не гулять, одеваться скромно, на молитвы хотя бы иногда ходить и т.д. На такое соглашаются только те, кто никаких, даже минимальных перспектив выбраться из нищеты не имеет. Никаких денег, никаких радостей — зато храм и лечение тебе, если что, оплатит, и умереть под забором в старости не даст *** Так как в этой аушке государство озабочено рождаемостью (и куда больше, чем в нашем мире и в реальной Корее), то тут действует правило: на пенсию (небольшую, но всё-таки) и госмедстраховку неработающим после 65 могут рассчитывать только стаи, у которых есть определённое количество детей. Минимум для стай до пяти человек включительно — n+1 (где n — количество супругов в стае), из шести человек и более — n+2. С каждым последующим ребёнком гарантии возрастают, но ненамного, так что рожать больше зачастую невыгодно (детей ведь надо содержать, кормить-одевать, да ещё и учить, что дорого. Поэтому бедные стаи обходятся необходимым минимумом, благо погибшие и умершие от болезни дети тоже учитываются. А вот в обеспеченных стаях, у которых есть возможность накопить на старость и покупать нормальную страховку, а то и вовсе лечиться за собственные деньги, нередко бывает мало детей. Заметно больше минимума, впрочем, тоже бывает нередко — потому что если можешь всех обеспечить, вай нот?). При этом учитываются только дети, рождённые в браке, в крайнем случае — до брака, но от одного из нынешних супругов (это едва ли не единственный случай, когда тест ДНК юридически что-то значит. А, ну ещё и если ребёнок родился после развода, но был зачат в браке — тоже тогда на тест ДНК смотрят). Не считаются приёмные и внебрачные дети любого из супругов (например, если в стаю берут омегу, которая по глупости залетела и от ребёнка почему-то не отказалась. Даже если ребёнка официально примут и дадут фамилию главы стаи, его всё равно не посчитают). Потому что когда их начали считать, то были очень фиговые последствия. В частности, родители из бедных стай нередко подкладывали своих омежек в их первую течку под альф с деньгами (потому что, как говорилось в примечаниях к эпизоду седьмому, есть куча долбоклюев, которые считают, что это круто — проводить с омежками их первые, некупированные течки, когда даже противозачаточные нельзя), а потом детей записывали либо в свою стаю, либо сдавали в другие, у которых недобор детей. Привело это к всплеску самоубийств среди молодых омег и огромному количеству заявлений об изнасиловании, так как омег нередко подкладывали под альф с деньгами против их воли. И количество омег, которые хотят попасть в богатые стаи через залёт, тоже резко возросло (а чего бы не рискнуть, если ребёнка потом всегда можно в нормальную семью отдать, а не в детдом?). В итоге законодатели посчитали, что сироты без шанса пристроиться — меньшее зло. **** искажённое Acro Seoul Forest. За прототип взят этот комплекс, внешний вид похожий, но только по общему силуэту. Я мысленно добавляла количество окон (плюс одно-два по каждой линии) и квартиры там на весь этаж, а то и два (конкретно у этой стаи на два. Она богатая). Всё же стаи требуют другого подхода к жилищному вопросу: для современной семьи в нашем мире пять-шесть спален — это офигеть как много, а для полиаморных браков, где и десяток супругов может быть, плюс дети — это ни о чём.