Дела семейные

— Как дела у наших малышей? — Прекрасно, — улыбается Уён. — Видишь, как спят хорошо. Да, видит. Лежат в маленьком гнезде из одеял и подушек, прижавшись друг к другу, точно котята. Глядя на них, хочется улыбаться. А ещё — взять на руки, покачать немного, поагукать и сказать что-нибудь приторно-глупое. Но этого, конечно, сейчас лучше не делать — разбудишь. Поэтому Сан просто обнимает Уёна и утыкается носом в его шею. Уён всегда хорошо пах, но раньше — скорее дерзко: не очень сильные, но яркие острые нотки дразнили, раззадоривали, провоцировали, мол, покажи, что ты можешь, о грозный альфа. Теперь они исчезли, осталась только мягкая сладость. С явным сливочным оттенком — хотя у Уёна нет молока (врач сказал, у мужчин-омег такое нередко бывает), запах всё равно изменился. Став нежным до невозможности. Сану всё время хочется обнимать Уёна, целовать, легко и ласково, водить по его коже кончиками пальцев, едва касаясь. Уён сейчас и сам будто маленький котёнок, милый и беззащитный, и хрупкий до безумия, его же, кажется, в ладони раздавить можно… — Заниматься непристойностями идите к себе, — говорит Сонхва. — И вообще, не воняйте мне тут, детей разбудите. Сан усмехается, кивая: мы поняли, хён. Конечно, он выпустил феромоны — всё-таки это Уён… У Сана на него всегда одна реакция. С Сонхвой и Ёсаном он может сдержаться, перебить возбуждение неприятным воспоминанием или просто одёрнуть себя «сейчас нельзя», — но с Уёном почему-то так не получается. Вот и сейчас невинная нежность быстро переросла в желание; минуты две всего — и в низ живота хлынуло тяжёлое тепло, наполнило член, заставляя встать. Это пока ещё приятно, но скоро начнёт зудеть под кожей, особенно под головкой, требуя срочно что-то сделать, хотя бы подрочить. Поэтому Сан подхватывает Уёна на руки и несёт к себе. Гнездо Уёна неприкосновенно, он туда редко кого пускает, даже Сана. Зато Сану нравится, когда его комната пропитана запахами их омег, возбуждения и секса. Лучше спится, вот правда — остатки инстинктов говорят: да, теперь всё правильно. Твои омеги в безопасности, довольны и счастливы, так что отдыхай, заслужил, ведь ты всё сделал как надо. Поэтому да, сегодня Уён спит у него. К тому же Сан очень соскучился по нему: в последний триместр Уён почти не выходил из своей комнаты и пускал к себе только Ёсана с Чонхо, ну, и Сонхву иногда, когда тот возвращался из мира розовых облаков и вспоминал, что вообще-то у него есть стая и неплохо было бы поинтересоваться, как дела у его мужей. А после родов Уён вообще стал молчаливым и замкнутым, словно и не рад был. Минги даже как-то сказал «может, у него послеродовая депрессия?», и все с ним согласились: да, надо бы его врачам показать. Мама Минги даже какого-то специалиста хорошего посоветовала, и они уже собирались ему звонить — но тут Уён стал отходить. Снова начал улыбаться, льнуть ко всем, совсем по-кошачьи, а позавчера спустился к завтраку, пропахнув сексом (и Хонджуном). Так что уже можно осторожно наглеть. Сан опускает Уёна на кровать, садится рядом и целует. Долго, с упоением, наслаждаясь его податливостью. Уён отвечает, но без обычной игривости, желания подразнить и всё сделать по-своему. Сейчас он очень послушный и отзывчиво-покорный, словно готов принять всё, что с ним сделает Сан. И сразу хочется добавить немного грубости, сжать чуть посильнее, прикусить шею, стянуть штаны и рывком раздвинуть бёдра, всадить сразу… Сан усмехается про себя: нет, сначала нужно проверить, и, потянув его за волосы, заставляет откинуть голову, прихватывает зубами кожу у самой ключицы. Уён вздрагивает — значит, лучше сбавить обороты. По крайней мере, пока. Он, опять целуя Уёна, залезает ладонями ему под футболку, мягко гладит бока. А потом тянет за край футболки вверх… И Уён вдруг сжимается. Вцепляется в ткань с таким отчаянием и страхом, словно это его кожа, которую Сан с него хочет содрать. И по носу ударила противная, будто гнилая резкость. — Нет, — просит он, глядя испуганными глазами на Сана. — Не надо. Пожалуйста. Давай… так. Первый порыв — спросить «что случилось?» и обнять. Но тут же в голове звучат слова Сонхвы, сказанные давно, ещё до беременности: вы, альфы, и не представляете, что происходит с нашими телами — и как мы порой этого боимся. А ещё Сан вспоминает, как Уён себе план питания составлял, ещё до того, как в своем гнезде прятаться ото всех начал. И как потом не смог того плана придерживаться, всё время срывался. А потом пытался «нагнать», пробовал не есть каждый третий день — и получил трёпку от Сонхвы с Хонджуном. После этого он перестал мучить себя диетами — и начал избегать журнал… Вот, значит, почему он такой податливый. Сану неловко за свой порыв, за желание подоминировать сейчас, когда его омеге плохо. И он снова его целует, со всей возможной нежностью, и больше не пробует снять футболку. А ещё — выключает торшер. Оставляя только диодный ночник, голубую кошку. Её слабого, призрачного света едва хватает, чтобы черты лица различить, так что растяжки (и чего он там ещё стесняется) точно видны не будут. Правильный ход. Уён становится смелее, снимает с Сана толстовку, ведёт ладонями по груди, задевая ногтями соски (совершенно случайно, да-да). И целуется уже не податливо, а скорее игриво: то будто отстраниться пытается, то слегка прикусит язык или губу. И Сан отвечает тем же, включается в игру «раззадорь другого», радуясь, что его Уён возвращается. Такой же озорной, как раньше, и при этом ласковый, вон, как под ладони подставляется, совсем как мамин кот, Ксай — он вечно под руку лезет: ну, погладь меня, погладь. Такого Уёна, игривого, распалённого, уже можно раздеть. Стянуть футболку и чуть приспустить штаны, открывая живот, который Уён так старательно прячет. Сану хочется поцеловать там, немного ниже пупка, где пальцы на ощупь нашли шрам шва, а потом прижаться к нему щекой, показывая: ты не можешь быть некрасивым, тем более — из-за этого. Здесь ведь был наш сын, наш Юндже, неужели ты думаешь, что кубики на прессе для нас важнее? Но Уён закрывает живот руками, стоит Сану только попытаться наклониться. И Сан, едва сдержав вздох, целует шею. Раз Уён ещё к этому не готов, то ладно, он подождёт. И Сан запускает ладони ему в штаны, сжимает член. Уён выгибается с тихим стоном, и Сан, усмехнувшись, продолжает. Легонько помять головку, потом — немного потереть складку под ней, кончиками пальцев, едва касаясь, потом скользнуть вниз, к яичкам. Давно проверенный способ, их ласки-по-умолчанию — Сан всегда так делает, когда нет желания и сил экспериментировать. И тело Уёна это не забыло, Сан может поклясться. И надеется: привычка возьмёт своё. Уён, подсознательно, вспомнит, каково это — быть счастливым, любить, и не сомневаться, что тебя любят так же сильно. И страх уйдёт. Глупый, напрасный страх — неужели растяжки со шрамом (или что у него там?) могут их оттолкнуть? А Хонджун хорошо постарался, Уён нормально растянут. Так что Сан просто ласкает пальцами, там, внутри, разогревая. И давая ему привыкнуть к ощущению «во мне что-то есть». Он ведь давно никого к себе не подпускал, да ещё и этот страх, который заставляет его зажиматься, так что Уён сейчас… настороже. Его может оттолкнуть любое неосторожное движение или слово. Поэтому спешить нельзя. Уён слишком уязвим сейчас, и может… не переварить разочарование. Вдруг неприятное послевкусие от секса сплавится со страхами-сомнениями и вылезет потом чем-нибудь неприятным? Сан ещё помнит пьяные откровения одной омеги, у которой отвращение к мужу как раз из такой мелочи выросло: брошенная с самодовольной улыбкой неосторожная фразы во время секса — и всё, зародилось неприятие, подспудное ощущение «я не хочу быть с ним». Поэтому Сан и не торопится. Он ласкает Уёна пальцами, пока тот не расслабляется и не начинает подаваться навстречу. Тогда Сан укладывает их поудобнее и входит, осторожно, медленно. И начинает двигаться точно так же. Да, хочется, очень, толкнуться посильнее, и темп побыстрее-пожёстче взять, но нельзя. Пусть лучше узел от напряжения лопнет, чем Уён снова зажиматься начнёт. Сан выдержит столько, сколько нужно, даже если до оргазма самому себя придётся доводить… Не придётся. Уёну всё же надоел их медленный, почти ленивый секс, и он сжимает плечи Сана сильно, почти до боли, и целует, прикусывая губу. Сан ухмыляется: ну, раз омега просит погрубее — кто он такой, чтобы отказывать? И наконец-то даёт себе волю, начинает вдалбливаться изо всех сил, чтобы поскорее кончить. Узел уже ноет давно, и давит, давит изнутри. И руки вот-вот от напряжения сводить начнёт… Внутри будто лопается невидимая струна, освобождая его. Короткий, приятный спазм под узлом — и Сан словно падает куда-то вверх. Совершенно волшебное, пьянящее чувство полёта и полной открытости, — а потом накатывает какая-то блаженная, тяжёлая слабость. Сану едва хватает сил, чтобы не рухнуть на Уёна, а перевернуть их так, чтобы Уён лежал сверху. И только потом Сан закрывает глаза, поддаваясь слабости. Уён трётся щекой о его плечо и, не глядя можно сказать, улыбается. Его запах давно не был таким счастливым и безмятежным, без малейшего намёка на островатую пряность (так пахнет вредность Уёна). Похоже, кто-то уже забыл о своих сомнениях и страхах. Вот и хорошо. Секс — приятный для всех способ напомнить Уёну, что его тут очень любят. И показать, что всем плевать на растяжки и шрам. «Так что готовься, Ёни, — усмехается Сан про себя. — Спать один ты больше не будешь».