Ячейка (научного) общества

Кавех хлопает дверью и не глядя бросает ключи на тумбу. Отстраненно наблюдает, как в зеленоватом свете кружится пыль, а затем прикрывает глаза и с силой проводит по волосам, зарываясь пальцами в пряди и массируя голову. Аль-Хайтама сейчас все равно нет. Кавех может позволить себе момент слабости и усталости — не показной, не сыгранный по привычке, чтобы хоть как-то держаться. Нет, он в самом деле устал. Он в самом деле слаб. И не нужны ему ни напоминания, ни свидетели. Тем более, что и усталость, и слабость накатили на него без особых причин. Ничего не случилось — ничего, что бы сделало его жизнь большим дерьмом, чем есть. За пазухой у него плотный, щедро политый фонтейнскими духами "под Сумеру" конверт. Он неприятно впивается краями, когда Кавех идет в свою комнату, но к этому неудобству — как и к навязчивому, слишком кричащему даже спустя время и расстояние аромату — он уже привык. Кавеху не нужно даже смотреть на обратный адрес. Он и так знает, кто написал письмо. И читать его сейчас у Кавеха сил просто нет. Впрочем, ему не особо и нужно. Мать пишет ему не то чтобы слишком часто, но письма ее, хоть и написаны разными словами, редко несут в себе что-то новое. "Я в восторге от Фонтейна, — пишет она всякий раз. — Я чувствую себя живой и свободной здесь. Не беспокойся за меня, мой милый Кави. Я любима и я люблю — и страну, и мужа. Надеюсь, ты тоже найдешь свою судьбу. Приезжай в гости, когда выдастся случай. Я здесь абсолютно счастлива". Кавех всегда читает меж строк: "Я счастлива без Сумеру — и без тебя". Конечно, она никогда не сказала бы этого вслух и не доверила бы бумаге, но он не питает иллюзий. Ее семейное счастье разрушилось из-за него. Ее первая любовь умерла из-за него. И бежала она не к новым горизонтам — но от руин старой жизни. От всего лишнего, от всего отравляющего. От зоны Увядания, имя которой "Кавех". И он не может ее винить. Ни одно из продиктованных вежливостью приглашений в гости он не принимает. Не нужно ему там быть, не нужно омрачать чужую любовь и хрупкое счастье, не нужно стоять грифельной тенью отгоревшего прошлого. На каждое длинное, равно полное дежурной вежливости, хрупких надежд и болезненной горечи-и-любви письмо он неизменно отвечает таким же длинным. Таким же вежливым и полным показного довольствия письмом. Таким же до последнего знака лживым. И их устраивает такой обмен. Но сейчас Кавех слишком в раздрае и слишком зациклен на себе, чтобы натягивать на чернильного себя улыбку и писать правильный ответ. Рисовать он сегодня не будет тоже. Кавех лежит на диване долго — где-то между мгновением слабости и вечностью страданий, — а затем поднимает себя одним резким рывком. Не смотрит на стол с недопитым чаем, грудой чертежей и нераспечатанным письмом матери. Не смотрит в зеркало — и не оглядывается на разворошенную постель. Даже не запирает дверь в комнату. Ему нужно уйти. Ему нужно двигаться. Ему нужно бежать от себя разбитого к себе цельному. Маска вечно веселого, вечно беззаботного гения в толпе обожателей и друзей ему необходима, как воздух. А что зубы стиснуты до боли и хочется рычать раненым тигром — не страшно. Отпустит, пока идет. Не впервой. Кавех идет по шумным улицам Сумеру и щедро раздает улыбки и лукавые, острые и многообещающие взгляды. Обменивается беззлобными шутками с торговцами, из вежливости хвалит украшения и ткани, пробует горячие, жирно-острые блюда — как-то иначе он едва ли сегодня перекусит, — принюхивается к удушающим благовониям и касается кончиками пальцев рассыпчатых пряностей. Он любит Сумеру — и страну, и столицу, — и даже сейчас старается взять от пленительно-яркой жизни все и еще чуть больше. Ему отвечают тем же: и город, и его жители. Кавеха привечают как старого друга и дорогого гостя, Кавеху дарят широкие улыбки и, иногда, лепестки цветов и воздушные поцелуи. Но даже так Кавех слышит в каждом невинном слове, читает в каждом случайном взгляде тень осуждения. "Что бы ты ни сделал, этого никогда не будет достаточно, потому что ты — лжец и вор." И он знает, однажды это все в самом деле может стать правдой — если он будет неосторожен. Хорошо, что никто не видел, откуда он вышел. Хорошо, что тени возле жилья аль-Хайтама густы и милосердны. Хорошо, что Кавех может брать от Сумеру все — и хорошо, что Сумеру пока что терпит его наглую ложь и бесстыдное воровство. Таверна Ламбада встречает его шумным, разгульным весельем и пленительной смесью запахов изысканных благовоний и лучшей в Сумеру еды. Хозяин приветствует его как желанного гостя — невзирая на то, что знает о Кавехе достаточно неприглядных вещей, — и споро, без лишних вопросов подает запечатанное терпко-сладкое вино. Кавех принимает его с благодарностью и легкой, танцующей походкой проходит между рядов, будто высматривая свободное место. На деле он ищет иное — компанию, достаточно веселую, чтобы позвать к себе чужака, и достаточно шумную, чтобы заглушить его лишние мысли. И, разумеется, быстро находит. Он с трудом вспоминает имена и лица своих бывших соучеников, но у него достаточно красноречия и харизмы, чтобы этого не показать. Чужие рассказы и шутки ласкают слух, вино — сначала свое, а затем тоже чужое — приглушает дурные мысли, и вот уже Кавех сам смеется и шутит, и прижимается в неосознанном порыве к чужим плечам, истово желая хоть такого тепла… и на время даже забывает о том, кто он и что он сейчас. И это дарит пусть временное, но успокоение. Кавех ищет свое отражение в чужих глазах — и с удовлетворением находит в них свою маску довольного разгульной жизнью весельчака. Он истово жаждет быть идеальным, веселым, незлобивым и праведным, человеком с широкой душой и большим сердцем — и пока у него получается таковым казаться. Настоящие зеркала отражают урода. Убийцу. Виновника всех несчастий. Кавех не хочет туда смотреть. И он не смотрит, а если вдруг задержался и посмотрел на себя и в себя — отравляет дурную память вином и заглушает шумом. Это дрянное лекарство, это обманчиво-сладкий яд, но иного у Кавеха нет. Он не следит за временем. Он забывает о существовании времени. Дурные мысли, неразрешимые проблемы и противоречия скалятся острыми каменными зубами на грани его сознания, но Кавех здесь и сейчас отрицает их существование. Винный дурман и аромат благовоний скрывают их под густым кипенно-белым туманом. Его случайные полузнакомцы постепенно расходятся, оставляют Кавеха один на один с отравляюще-отрезвляющим одиночеством. Кавех просит еще вина. Думать ему не хочется: ни о том, какая его жизнь дерьмо, ни о том, как ему завтра будет плохо. Об этом будет думать Кавех-завтрашний. Сегодняшнему Кавеху категорически все равно. Вместе с вином Ламбад приводит проблемы. Проблемы смотрят на него глазами цвета нефрита с мраморно-равнодушного лица. Проблемы недоуменно и насмешливо вздергивают бровь. Проблемы невесомо касаются кончиками пальцев плеча и естественным, стремительно-легким движением заправляют выбившуюся прядь за ухо. Проблемы зовут "аль-Хайтам". И Кавеху на мгновение отчаянно хочется послать его куда-нибудь далеко, например, к джиннам и демонам Алого Короля… но вместо этого Кавех лишь тоскливо вздыхает и с полным отчаяния стоном опускается лбом на сложенные руки. Весь его вид так и кричит: "уйди, пожалуйста, просто оставь меня в покое, будь если не другом, то хотя бы приятным и вежливым человеком"... Аль-Хайтам предсказуемо чхать хотел на язык его тела и невысказанные желания. Это слишком похоже на другой, еще более дерьмовый вечер, когда Кавех действительно достиг того отчаяния, после которого остается только стиснуть зубы и карабкаться вверх — чтобы взлететь к небесам или сделать последний шаг в пропасть. В те дни Кавех — слишком гордый, чтобы просить о помощи, слишком несчастный, чтобы ее отвергнуть, — не выдержал. Поддался этому наживо режущему взгляду, ненавязчивым касаниям каменно-ледяных пальцев, звучанию голоса, не обещающему ничего, кроме отрезвляющей боли. Это не милосердие. Это единственная помощь, которую аль-Хайтам мог ему предложить — и которую Кавех бы по-настоящему принял. Но сейчас… Сейчас ему хочется просто покоя. Ему не хочется говорить. Не хочется плакаться. Это не подарит ни облегчения, ни покоя — лишь новый ком вины и сожалений. И аль-Хайтам не подарит ему утешения. Он не из тех, кто рассыпется в ворохе милосердно-отравленных слов, не из тех, кто позволит рыдать на своем плече и вытирать о грудь сопли. Аль-Хайтам безжалостен, точно зеркало — и точно зеркало он отражает неприглядную правду. Кавех не готов сейчас с этим зеркалом взаимодействовать. Аль-Хайтам не настаивает. Не начинает говорить сам, хотя обычно явно наслаждается звуком собственного голоса. Просто садится рядом, едва касаясь бедром бедра — и отставляет в сторону чарку с вином на дне. Кавех украдкой, краем глаза на него смотрит — и под чужой каменной маской видит спокойное понимание. Кавех не сомневается: аль-Хайтам пришел домой, заглянул в незапертую комнату, увидел и разворошенгую постель, и остывший дня три назад чай, и груду исчерканных чертежей с издевательски-аккуратным надушенным письмом поверх. Разумеется, он сложил два и два. Разумеется, он знал, что Кавех сделает — и куда от себя попытается сбежать. В этом нет никаких сомнений — аль-Хайтам всегда был внимателен и умен. Он слишком хорошо знает Кавеха. Будь вместо аль-Хайтама кто-то другой, например, Тигнари — то наверняка попытался бы об этом ненавязчиво расспросить. Вытянуть боль, приглушить правильными словами, утешающе обнять — или хотя бы похлопать по плечу и пообещать, что однажды все непременно наладится, станет лучше… Аль-Хайтам — немилосердное зеркало. Он не позволит себе ложь — даже во спасение. Он слишком уважает Кавеха. И с таким уважением, такой формой любви Кавех согласен мириться, хоть и шипит упрямо для вида и по старой привычке. — Пойдем, — коротко, едва слышно бросает аль-Хайтам, поднимаясь с потертого дивана. — Пойдем домой. И Кавех безмолвно и безропотно поднимается. Смотрит отстраненно, как чужие изящные пальцы обхватывают нераспечатанную бутылку — и едва удерживает глупую и неуместную улыбку. Аль-Хайтам уходит, не оборачиваясь, будто ни мгновения не сомневается, что за ним последуют. Аль-Хайтам прав. Они оба слишком хорошо друг друга знают и понимают. И это спокойное, молчаливое понимание — то что Кавех в нем ценит больше всего. То, из-за чего Кавех этого человека по-настоящему любит — со всеми его недостатками и сложностью характера. Пусть даже никогда больше не признает свою любовь вслух. Они оба достаточно выросли, чтобы в громких словах не нуждаться.