Мэри

Ножки, ножки бежали по дорожке, лугом, лесочком, прыгали по кочкам, прибежали на лужок, потеряли сапожок. Такие резвые тонкие ножки и впрямь могли бы потерять туфельку. Забегается по школьному двору, или будет качаться на качелях — и лети, лети, туфелька, над песочницами, над кустами, над деревьями. Но у Мэри аккуратные туфельки. Она любопытный ребёнок, очень любопытный, но не озорной. Туфельки у неё удобные и мягкие, и в них можно долго ходить, но пятки они не натирали. Но в чехарду она в них едва ли играет. Вот, помнится, и дочка самого Вайсса такая же в школе была. Они с ней тогда часто ходили по галереям, смотрели картины. И она никогда не уставала и всегда лепетала что-нибудь очаровательно наивное — одно удовольствие слушать. И как она только не выросла художницей? Ах да. Это, наверное, потому, что у Вайсса не было никакой дочки. И даже внучки: только внуки. Да, разумеется: это он только что её придумал. Ну что ж... Нет, ну кто бы мог подумать, что Мэри окажется юной художницей. Впрочем, наверное, правильно. Отрешившись на секунду от холста, Вайсс понял: и впрямь, чего он ещё от себя ожидал? Он уже достаточно стар, чтобы позволить себе старческую сентиментальность. А, почему бы и нет. Жалел ли он о чём-то? Нет, это вряд ли. Мэри — не плод сожалений, она — плод жизни. Если она его дитя, то не потому, что он проецирует на неё какие-то несбывшиеся чаяния. Такие дети мертворождённые, а Мэри — не такая. Вот, пожалуй, в чём всё дело. В Мэри он хотел выразить саму жизнь. Не иронизировать над ней, как тогда, на одной из своих первых выставок, когда он приготовил целую серию безголовых манекенов. А выразить.