Мэри

Мэри теперь оказалась среди сверстниц, юных девиц разных эпох. Ей будет, с кем подружиться. Они же ведь... смогут подружиться, правда? Об этом художник совсем не подумал, когда изображал девочку на холсте. У Мэри был барашек, он снега был белей... Только он не нарисовал Мэри ни подружки, ни барашка, ни белого, ни чёрного, ни серого. Она стоит одна среди бескрайнего монотонного поля, воплощая в себе «саму жизнь». И поначалу при виде её сердце художника наполнялось горделивой радостью, ведь ему так прекрасно удалось воплотить свой замысел. Но лишь теперь он мог признаться себе, что всего через несколько дней после того, как она была закончена, он больше не мог посмотреть ей в глаза. Она пугала его... нет, не пугала — внушала чувство вины. Одна, совсем одна, последи поля без горизонта и без границ. Такой он увидел её когда-то, но не её, нет, он видел не человеческую фигуру. Человек получился, потому что он воплотил её в этой форме, прекрасной и нестабильной. Он хотел выразить «саму жизнь» и возложил эту ношу на плечи девятилетней девчушки, такой любопытной и очаровательной. И посмел запереть её на холсте. Превратить в тонкий слой пигмента, размешанного в масле. Едкий запах, в котором он провёл практически всю свою жизнь, стал её сосудом, кровью и путами. Что же он натворил? Он чувствовал себя Виктором Франкенштейном, который решил постичь все тайны природы и возомнил себя творцом новой жизни. Вайсс Гуэртена не сшивал мёртвых тел и не ходил по кладбищам. У художника всегда есть оправдание: он «лишь изображает», но дерзания Гуэртены превзошли границы живописи, и потому на душе его лежал даже более страшный грех. Они оба, и Вайсс, и Виктор, создали шедевры, забыв о том, что самим деянием своим лишили свою манифестацию жизни «жизни». Какая нечеловеческая жестокость — пытаться красками припечатать к куску мёртвого растения настоящую, живую душу нерождённого существа. Какое право имел он, не спросившись у Мэри, забыть о том, что он отрывает её от солнца и прячет в консервную банку? Какое право имел он перерабатывать душу в венец своего творения? И это «сама жизнь»? Ну... Ну конечно, нет. Вайсс Гуэртена, конечно, очень амбициозен, но не мог же он и в самом деле воплотить на холсте что-то подобное. Холст — это просто холст, краски — это просто краски, и нечего надумывать себе лишнего: оживить своё творение невозможно. Искусство — не более, чем подмена реальности, объективной и настоящей, материальной. Ведь так? Искусство — ни в коем случае не воплощение души. Да он таких Мэри мог нарисовать с десяток, когда бы только захотел. И что ещё за старческий бред про «последнюю работу»? Идей — целая пропасть, и он придумает более совершенный язык выражения, и Мэри окажется для него в прошлом, таком же смешном, какими ему теперь казались собственные юношеские поделки. Пока все спали, художник встал с постели и каким-то образом добрёл до мастерской. Там уже успели прибраться, как будто не верили, что он ещё когда-нибудь сюда придёт. Какое высокомерие! Вайсс Гуэртена добрёл до чехла, где хранил кисти, протянул к нему руку... и застыл. Он не знал, действительно ли ему хватит или не хватит сил откупорить крышку, но не потому остановился. Что он знал наверняка, так это то, что он, несчастный старик, столкнулся с противоречием, которого ему не разрешить никогда. Неправда, что люди однажды находят покой и перестают сомневаться. Но всё же он не мог заставить себя всерьёз поверить в то, что искусство — это просто искусство. А если это не так, то он всю свою душу уже разложил по картинам. Если бы у него ещё оставались силы, он бы мог пойти в книжный магазин, купить каталог — разумеется, неполный — собственных работ и просмотреть его от начала и до конца, и с каждой на него устремлялся бы его собственный взгляд, не молодой и не старый. Он всю жизнь слишком серьёзно относился к искусству, чтобы перестать верить в него теперь. И даже если ему хватит физических сил на новую работу, он просто предаст самого себя. Как если бы стойкий и мужественный солдат вдруг расхныкался накануне казни. Как бы ему ни было страшно. По щекам старика потекли слёзы. Не он управлял своим искусством, но его искусство управляло им самим. Он — лишнее в этой формуле, и горе его несчастной доле. Горе всему человеческому в нём, горе всякой секунде, когда он вспоминал о том, что он художник, а не просто был им. Мэри, прости, что ты досталась такому глупому и безответственному, но такому дерзновенному мастеру. Прости, что он не побоялся прикоснуться к твоему светлому лику. Прости, что его не разбил паралич, пока было ещё не поздно. Прости, что он оказался слишком хорошим художником, чтобы на свет могла появиться не ты. Прости, что он оказался слишком плохим художником, что его сердце не затвердело, словно камень, и он не отделил тебя от этого мира целиком и безвозвратно.