Выгорание

Горо всегда был человеком своего дела. Солдаты — его семья, битвы — его воздух, военный лагерь — его дом, полководство — смысл жизни. И всё, казалось бы, хорошо. Всё, казалось бы, правильно. Но Горо упускал одну деталь; пусть он с малых лет стремился к своей нынешней должности, пусть это всегда было то, чего он с трепетом желал, он забывал что он тоже может исчерпать свой лимит. Первой это заметила, как ни странно, Сангономия Кокоми. Причём генерал искренне удивился, когда девушка подметила что тот неважно выглядит и еле шевелит языком. Но Горо был вовсе не глуп, и вскоре и сам стал замечать стремительное ухудшение своего состояния, как снаружи, так и внутри. Хвост поник — уже и вовсе не было ни сил ни желания им вилять, под глазами в действительности прорисовались уже ничем не скрываемые синяки. Обычно яркие и светящиеся энтузиазмом бирюзовые глаза стали серыми и пустыми. Об ухоженности внешнего вида следовало забыть и не вспоминать — волосы больше не были густыми и плотными, скорее наоборот, становились более редкими и жидкими. Иногда случалось выдирать из головы клоки волос — это не могло не вызывать определенных переживаний. Но это не идёт ни в какое сравнение с тем, что творилось с ним изнутри. С каждым днём он чувствовал себя всё ужаснее и немощнее; у него совсем не было энергии дабы кем-то руководить, и он, что хуже прочего, чувствовал за это свою вину. Когда другие люди порывались ему помочь, он мог только отстраниться или разочароваться в себе ещё глубже; ему это казалось излишним привлечением внимания к себе и унизительным проявлением слабости. Он и не принимал чужую поддержку — не привык. Завсегда он поддерживал людей, а не наоборот. Зачем изменять своим принципам? Наперебой со всеми этими ужасами, битвы на Вататсуми участились; волей неволей, Горо приходилось командовать войском. Пусть без былого энтузиазма, его солдаты все равно брали верх — у Горо был талант лидера, который не могло уничтожить даже уныние. Было очень легко наносить себе увечья, будучи воином. Никогда в жизни никто не догадается, что порезы на запястьях появились вовсе не случайно. Когда юноша докатился до такого? Он и сам не заметил. Но чувство невыполненного долга грызло его изнутри каждый день, и лучше было спустить всё уныние на себя одним разом, чем сутками ходить изнывая от печали и тревоги внутри. Всё же, в какой-то момент что-то внутри него окончательно сломалось. Это произошло тогда, когда погиб Кадзуха. Он не успел вовремя подняться с земли, не успел вовремя вставить стрелу в лук, и одним взмахом Сёгунатского меча его ближайшего друга и товарища навсегда стёрли с лица земли. В то роковое мгновение он не мог поверить собственным глазам; фонтан алой крови разлетелся на брызги, мёртвое тело пало ниц. На лице Кадзухи мелькнуло выражения ужаса и сильнейшей боли; впрочем, вскрикнуть он не успел — смерть опередила его. Солдат убивший его, судя по всему, шел напролом отбиваясь от кого-то; удар был случайный, и он, вероятнее всего, и не предполагал что сможет кого-то им задеть. Но катана проткнула Каэдэхару насквозь, после чего была немедленно извлечена из его тела. Возможно, только в это мгновение до убийцы дошло, что он лишил жизни знаменитого самурая — остается лишь гадать, было ли это для него честью или тяжелейшим преступлением. Но и самому воину сёгуна не дали времени на раздумья — другой солдат сопротивления атаковал его почти моментально. Тогда произошло что-то страшное; Горо разозлился на всё на свете; на эту клятую комиссию, на эту ужасную гражданскую войну, и в первую очередь, на самого себя. Он подорвался с каменистой почвы и буквально перегрыз горло убийце Кадзухи, отправил трое стрел с точным попаданием прямо под броню окружающих его противников и продолжал набрасываться на любого воина сёгуната кто хоть близко подходил к нему и к, теперь уже, мёртвому Каэдэхаре. Подойти к умершему удалось совсем не скоро — увы, в тот момент для Горо не существовало понятия времени. Когда тот впервые увидел обездвиженные стеклянные глаза своего былого друга, когда дотронулся мозолистыми пальцами до теперь уже ледяной кожи, его мир разделился на «от и до». На «от и до», потому что будь он немного поворотливее, будь он немного менее сфокусирован на себе, этой кровавой жертвы легко можно было бы избежать! Когда всеобщими усилиями Горо и его подчинённых все противники были уничтожены, юноша медленно подошел к бездыханному телу и нагнулся над ним, оставив руку на его груди. Казалось бы, в такой ситуации он непременно должен был плакать — но слёз по некой причине не находилось. Не находилось и веры и полного осознания происходящего: потому Горо склонился над покойником и пытался понять, пытался принять. Отнюдь не получалось. Кричать и молить Кадзуху вернуться было бы бессмысленным цирком — Горо не дурак чтобы понимать, что с такими ранами не живут. Даже Сангономия Кокоми ничего не сможет сделать против таких смертельных, сквозных ран. Он не сдерживал эмоций, не сдерживал собственного ужаса. Руки тряслись крупной дрожью, взгляд расфокусировался, а в голове проклятым круговоротом вертелось только одно: «Это всё я. Это всё моя вина»… Крупные капли холодного пота стекали по лбу, но Горо не обращал на этого ни малейшего внимания. Казалось, если он прямо на месте потеряет сознание, он и этого не заметит. Этого человека больше нет. Он никогда больше не взглянет в его спокойные и лучезарные красные глаза, но и сейчас не желает видеть перед собой тех стеклянных и неживых, с осколками крика и ужаса, что остались на лице Кадзухи. Он протянул ладонь и осторожно прикрыл чужие веки. Так будет лучше, так будет спокойнее. Пусть Каэдэхара спит вечным сном — ему сейчас не больно и не страшно, не скорбно и не холодно. Ему сейчас просто… никак. Горо не знал и не хотел знать о том что происходит после смерти. Теории слишком разнились, а точного ответа не было даже у Сангономии-самы. Это не нравилось ему, как человеку, что любил сугубую конкретику. Он подумал что, возможно, главное чтобы после смерти было лучше, чем на земле. Вероятнее всего, Кадзуха больше не скорбит по Томо, его, вероятнее всего, больше не тяготят мирские муки и суета. Будь что будет. Солдаты просто стояли в стороне, мысленно выражая поддержку своему генералу. С отчаянием его мало что могло сравниться, его горе мало кто мог понять. За всю карьеру на глазах Горо умирали сотни, поди и тысячи людей; и свои, и чужие. Но никогда на его руках не умирал Кадзуха Каэдэхара, тот, кто в свое время проходил с ним тяжелейшие бои рука об руку, с полной уверенностью в том что «когда мы вместе, мы обязательно победим». Кадзуха был для него опорой, последним лучиком света в его текущей пыльной и серой жизни. Теперь же он понял, что остался один. Ни Сангономия-сама, ни его солдаты не могли заполнить образовавшуюся внутри пустоту. Они все были, казалось бы, близки, казалось бы, в любой момент готовые протянуть руку помощи, но он был неспособен ничем поделиться, выдавить из себя любые слова. Они не поймут, они ничего не скажут. А может, подставят? Горо не думает о своих боевых товарищах — а уж тем более о начальстве — плохо. Он верен им. Его преданность это единственное, что может искупить его грехи и ошибки. Зачастую смертельные. Репутация, репутация, и ещё раз репутация. «Только бы не в грязь лицом», часто думал Горо. Репутация далась ему кровью и потом, такими мучениями, что сложно выразить. Что подумают о нём, если он станет вести себя аналогично половой тряпке, а то и хуже? Он всегда должен был подавать пример, утешать, выручать, и даже текущая обстановка не была исключением. Но он больше не мог. Он не хотел этого признавать, но что-то ему подсказывало что в ближайшее время он точно не сможет заниматься военным делом. Он потерял любую мотивацию; потерял даже желание жить, что уж говорить о честном и трудолюбивом выполнении обязанностей. «Неужели, это конец… конец всего, что я возводил таким трудом?» — думал генерал, распечатывая конверт, что пару минут назад передал ему посол от Сангономии. Ничего неожиданного для себя он там не нашёл; лишь приглашение на похоронную церемонию. Его передёрнуло при мысли о том что ему вновь придется лицезреть усопшего товарища, но он твёрдо взял в себя в руки, и решил спустить последнюю силу воли именно на это. Похороны провели настолько скоро, насколько это только было возможно. Всю церемонию Горо стоял с опущенным хвостом и поникшими ушами; если раньше он выглядел просто «плохо», то теперь из него, казалось, высосали жизнь, вымыли все краски. Для других атмосфера была отнюдь не более положительной — на похоронах присутствовали и прочие знакомые Кадзухи, для которых смерть ронина стала настоящим потрясением. Ясное дело, никто из них не будет страдать и убиваться так сильно как Горо или Бей Доу — но на душе у всех неприятно саднило, то и дело всплывала мысль о том что это все ложь, глупый сон и обман: наследник клана Каэдэхара не мог так просто умереть. Но Горо знал, знал, лучше чем кто либо иной, что мог. В противовес всему, погода была довольно солнечной, что плохо билось с понурым видом стоящих у гроба людей и тоской разных степеней в их глазах. У кого-то наворачивались слёзы, а у некто рыжеволосого генерала хватало последних крупиц самообладания чтобы не разрыдаться на месте. По окончанию обряда, ему предоставили возможность сказать речь. Как было упомянуто, из всех присутствующих самыми близкими покойнику были Бей Доу и сам Горо, и они поочерёдно решили высказать свои мысли. Женщина возложила на могилу своего былого спутника три цветка Цинсинь — те, что приглянулись Кадзухе больше всего, когда он посещал далёкое Ли Юэ. Она опустила голову и низко прошептала, держа в руке уже приоткрытую флягу: «Спасибо что был, Кадзуха.» Горо медленно приблизился к могиле, и осторожно положил на надгробие один кровоцвет. Ему хотелось сказать намного больше, но при излишней разговорчивости ком в горле что сдерживал плач грозился исчезнуть. Все что он смог в итоге тихонько вымолвить оказалось: «Прости, что так вышло. Я должен был быть рядом и защищать тебя. Надеюсь, там тебе будет лучше.» На мраморное надгробие с лёгким порывом ветра приземлился несвойственный для апрельской поры красный, остроконечный лист клёна — на этом погребение было окончено. Как только Кокоми узнала о случившемся, она моментально отправила генерала на принудительный отпуск. Тот долго упирался, оправдываясь тем что он «должен заглушить тоску работой», но от жрицы скрыть истину было задачей невозможной, потому та просто посмотрела ему в глаза выдав что-то вроде: «топить себя в работе, это не метод избежания скорби. Ты должен пережить этот сложный период своей жизни: помни, если что, я всегда готова прийти к тебе на помощь». — Вы излишне добры, Сангономия-сама, — поклонился тогда Горо и медленно удалился. Ему выделили небольшой домик в регионе Ханамидзаки, близ острова Наруками. Каким чудом жрице удалось достать ему там жилище Горо выпытывать не стал — он был позарез благодарен что это в принципе произошло. Но это не значило что оказавшись вдали от повседневных обязанностей он первым делом отправится удовлетворять свои давние желания в виде любимых хобби и занятий. Для начала, стоило хоть немного разобраться в себе, и конечно, успокоиться. В глубине души он понимал что не выберется из этого сам. Он привык сам решать свои проблемы — ему почти никогда не помогали. Но сейчас… всё обстояло иначе. И пусть Сангономия и была очень мудрой и благоразумной женщиной, она была не тем человеком которому Горо хотел бы рассказать о том как вот уже два месяца режет руки. В первую очередь, она — начальство. Зачем падать в её глазах? Такое точно не придаст ему надёжный и ответственный вид. Он должен быть зрелым и взрослым человеком, а не размазнёй, что при первом же потрясении хватается за нож! Знал бы он только, что такое нельзя замалчивать, знал бы он только, насколько серьезным это может быть… Первые дни проживания на новом месте дались Горо очень тяжело. У него постоянно намокали глаза, он ничего не ел, практически не покидал футон. Уже даже не обнимал во сне свой же хвост, настолько собственная натура стала ему противна. Ненавидел себя, каждой клеточкой своего тела; не любил ничто. Ни характер, ни статус, которого он пусть и временно, но с таким позором лишился, ни внешний вид. И искренне не верил что кто-то другой способен полюбить. Кому он такой нужен? Такой тощий, немощный, измотанный жизнью? Даже в лезвии уже не было особого смысла: на руках и без того не оставалось и живого места. Это уже стало своего рода обычаем, привычкой, зависимостью. Он уже не вкладывал смысла в нанесение себе увечий — это просто делалось потому, что у него «отвратительное тело и отвратительная душа». Потому что он этого заслужил. Потому что в нём что-то рушилось. С каждым прожитым им осознанным мгновением в нем что-то разрушалось — будь то глубокое убеждение или принцип, будь то воля к жизни. Он часто сидел в углу пустой комнаты (домик не заставляли мебелью, и всё что было в его импровизированной спальне это футон и тумбочка) и разглядывал потолок. Его захлёстывало осознание того, что смысла больше нет. Это осознание экранировало и отдавалось в голове эхом, будто отбиваясь от стенок черепной коробки. Это было столь очевидно, но в это было столь трудно поверить. Неужто все его многолетние старания, все его труды, все его тренировки до кровавых мозолей и исступления — всё это только для того, чтобы ныне скатываться вниз по стене, жмурясь и плача от «слишком яркого света», что еле пробивал сквозь зашторенные окна? У него кажется есть друзья и знакомые, но он не чувствует что ему кто либо может помочь и что он может кому-то довериться. У него есть всё, но у него нет ничего. Военное дело всегда было причиной его существования. Он не задумывался, просто жил и дышал этим, и причем никогда не боялся потерять жизнь в очередном сражении. Но теперь он понял, что смерть как никогда близко. Что он все это время бегал на волоске от верной гибели. Теперь его панически колотит при одной мысли о возвращении на передовую. Он не знает, когда переживет этот страх, и переживет ли вообще. Надежда лишь на то что отменят указ Сакоку — но когда и как это произойдет известно разве что Саре из треклятой комисси Тэнрё. Неизвестно, произойдет ли это вообще. Но Горо больно смотреть на то, как его излюбленная Инадзума потухает в агонии человеческих мук и страданий. Сейчас он как никогда понимает тех людей, которых он постоянно наблюдал до и после каждого сражения: как очередная семья отправляла своего солдата на войну, наивно полагая, что там его не ожидает верная гибель, и как спустя пару дней семья этого же человека заливалась слезами, держа в руках коробок с его прахом. Ему всегда было больно смотреть на такие сцены, ведь в душе всякий раз что-то больно покалывало, предательски напоминая о том, что этот ныне убиенный человек — его бывший солдат, его подопечный, юноша, что был под его ответственностью, стражей и охраной. Горо знал каждого в лицо — с каждым лично разговаривал и каждому протягивал руку помощи в трудную минуту. Какие же мысли должны были настигать его разум, когда он смотрел на его бездыханное тело и понимал, что не уберёг, что не спас? Но Горо терпел все сии потрясения с высоко поднятой головой — упорно и честно навещал могилы всех усопших каждый месяц, как бы морально тяжело это не было. Приходить на кладбище Вататсуми и понимать что добрая его треть это люди погибшие по твоей собственной неосторожности — какого это? Кадзуха же стал последней каплей. Этого он себе не простит. «Все просчёты ложатся на генерала, все просчёты ложатся на генерала»… — своеобразная мантра, которую Горо безостановочно твердил сам себе, особенно в первые месяцы на новой должности. Через время он понял, что подобная излишняя ответственность для него равна оковам — она не позволяет вольно сражаться без задних мыслей на душе, а вынуждает только в лишний раз обдумывать то, что обдумано уже на сто лет вперед. Со временем разум и настрой его устаканился, он стал спокойнее, рассудительнее и увереннее в себе. Но количества жертв от этого не убавилось, так же как и их несчастных близких. Он всегда чувствовал что пострадавшие или затронутые кровавой войной люди — его мотивация продолжать сражаться, несмотря на все горести. Он должен показать своему народу что есть те, кто готов сопротивляться, что есть те, кто готов драть глотки за несправедливость и за невинные души их усопших близких. Но что делать, когда он сам стал таким человеком? Кто докажет ему, что Каэдэхара погиб не зря, а тоже сражаясь за свободу родных островов? Как бы Горо не убеждал себя, он был уверен что смерть его товарища — бессмысленная жертва. Он частенько грешно подумывал, что лучше бы он сам лежал в гробу на его месте. Каков же из него генерал, раз он не может не то что уж там полк свой уберечь, а об одном человеке позаботиться?!.. Он очень старался не думать о погребённом Кадзухе — он старался вообще не думать. Любая лишняя мысль вызывала неумолимый прилив слёз и ненависти к себе, чувства и ощущения того какое он, всё-таки, ничтожество. Достопочтенный генерал Вататсуми уже второй день ничего не ест и убивает время втыкая в потолок. Как это низко. Просто представив такое в заголовках газет уже на стену лезть хочется. Но он не может иначе. Лучше сидеть и пустым взглядом сверлить белые стены, чем в истерике резать и проклинать себя! Проклинать тот день, когда он родился, проклинать тот день, когда Гео Архонт по своей милости удосужил его честью обладать Глазом Бога. А может, лучше чтобы он вовсе никогда и не рождался? И чтобы никогда не совался в армию, и чтобы не получал способность управлять элементом земли? Как ни странно, Глаз Бога он получил именно в пылу сражения — но после чуть не умер, отчего был не особо в восторге от приобретения. Зачем теперь это всё, зачем в конце концов все эти муки, если он сам однажды окажется под толщей земли, и вряд ли теперь уж хоть кто-то пришел бы на его могилу?.. Он с неисчерпаемой тоской наблюдал за тем как за окном все цвело и пахло — неумолимо завершался апрель. Деревья сакур осыпали серые и влажные тротуары улиц своими нежно розовыми лепестками, магнолии пышно облачались в белые и розоватые оттенки. Всё вокруг него расцветало, пока он сам увядал. Бывали дни, когда начинал капать дождь — и только в такие мгновения он ощущал гармонию природы со своим внутренним ощущением. Аромат цветков и скошенной травы бил в нос, стоило только приоткрыть входную дверь. В былые года он обрадовался бы такому буйству красок на улице — сейчас же все это напоминало ему стробоскоп из несуществующих иллюзий и обманчивых красот. Никакая природная прелесть не могла заполнить рвущую на клочья пустоту, что образовывала всё более чёрную и тягучую бездну в его нутре с каждым днём. С каждым днём, с которым он умудрялся проснуться.