Во льдах

Марина почувствовала в тоне сестры странные злость и обиду, словно она сделала что-то не так, неправильно. И от осознания этого на душе стало ещё неприятнее. Она и сама разозлилась на Свету, потому что не ожидала такого. И не заслужила. Марина ждала, когда та вернётся, чтобы поговорить и обсудить всё, что произошло в момент разговора с отцом. Дмитрий Иванович уже ушёл спать, а Марина осталась сидеть на кухне и смотреть на входную дверь. Она предполагала, что Света вернётся уже не трезвой, и в таком состоянии ничего слушать не станет, как и нормально соображать. Но в половине одиннадцатого случилось то, из-за чего Марина захотела поговорить не о том, что сестра бросила в сторону её чувств к Саше, а о Светиных. Потому что после стука в дверь застала на пороге квартиры Виталю с Рыжовой на руках — та обнимала его за шею и тихо посапывала. Вытаращив глаза, Марина улыбнулась. — Привет, — кивнул Шрам, — принимай. Ахнув, она тут же отошла с дороги и проводила Виталю с Светину комнату. Бережно уложив её на кровать, накрыл одеялом и повернулся к Марине. В его взгляде было что-то странно непривычное, и она перепугалась, что сестра могла что-то натворить в «Рынде» или наговорить Шрамову, тем самым обидев. Но… тогда она не оказалась бы у него в машине и уже позже на руках. — Она же ничего не натворила? — взволнованно спросила Марина, когда они уже вышли из комнаты. — Ну, — он немного замялся, — если не считать попытки устроить мне скандал, то ничего. Однако прозвучало это очень неуверенно, и Рыжова сразу заподозрила что-то неладное. — Ладно, я поеду. Меня Джокер ждёт. Шрамов бросил это настолько резко, будто не торопится, а просто не хочет с ней разговаривать. Конечно, он и раньше не проявлял к Марине интереса и желания пообщаться на досуге, но чтобы вот так… — Виталь, что случилось? — Волнение в голосе стало ещё отчётливее. — Я же вижу, что что-то не так. Но он только покачал головой. — Извини, но это не моё дело. После этого короткого разговора Марина всю ночь не могла сомкнуть глаз. В мыслях мелькали воспоминания вечера, когда Света высказалась по поводу её влюблённости, и тот факт, что сестра напилась. Пазл будто бы сложился в целостную картинку. Вскочив с постели, Марина подбежала к двери комнаты, но лишь едва коснулась ручки. Казалось, что внутри что-то полыхает, бурлит и рвётся наружу. Сердце колотилось как бешеное. Марина металась по комнате, не способная найти себе места. Все мысли свелись к одному Воронову и не желали переключаться. Страшно было даже представить, что Саша теперь думает, и как ей после этого смотреть ему в глаза. Рыжова никогда не признавалась никому в любви, и никто не делал этого за неё, и она не знала, как на это реагировать и чего ожидать. Хотелось прибить Светку за неизвестный сестре повод напиться и излишне длинный в таком состоянии язык. Утром же Марина провожает отца на работу, ставит стул напротив Светиной кровати и ждёт, когда та, наконец, откроет глаза. Ожидание затягивается на двадцать три минуты, и Рыжова уже подумывает налить себе чай, который в порыве негодования обязательно окажется на голове сестры, но та, словно уловив распространяющиеся по комнате мрачные волны, соизволяет открыть глаза. — Ты чего? — настороженно интересуется Света, отползая к стене. — Спросить кое-что хотела, — бросает Марина, растягивая губы в не предвещающей ничего хорошего улыбке. — Как так вышло, что ты проболталась Саше? Света хмурится, открывая и закрывая рот. Пытается понять, о чём вообще речь и вспомнить, когда она успела что-то рассказать Джокеру. Но воспоминания прошлого вечера выветрились из головы, словно их и не существовало, хотя Света абсолютно уверена, что заказала всего два коктейля. Уверена она и в том, что алкоголь в них должен был быть лёгким, почти не пьянящим. Но получилось так, что унесло Свету с них в мгновенье ока, а дальше — провал размером с чёрную дыру. И она рада бы ответить за всё, что наговорила, только ничего не помнит. Отталкиваясь от матраса, приподнимается на подушках и трёт глаза, размазывая косметику. — Извини, но… я не помню ничего. А что я ему ск… — Тут до Светы доходит. — Ох ты ж! — Ага, — ровно произносит Марина. — Это же надо было так напиться. После пробуждения Свету совершенно ничего не беспокоит, и это кажется ей несколько странным. Улетела с двух знакомых легких коктейлей, потеряла воспоминание, сдала сестру Джокеру, но при этом сейчас чувствует себя нормально. — Да я немного выпила, — выдыхает она. — Даже не знаю, как это получилось. Слушай, — Света подползает к краю кровати, — может он не поверил? Мало ли, какую чушь пьяная девушка несёт. Ну ляпнула что-то там, подумаешь. Марина именно на это и надеется, потому что дружбой и отношениями с Сашей очень дорожит и терять не хочет. Если он не поверил, то ничего измениться не должно. А если всё же поверил? Позвонить и спросить об этом у самого Воронова она не может — страшно и глупо, — а номера Шрамова у неё никогда не было. Да и Света с этим вряд ли станет помогать. А вечером у неё смена в «Рынде». — Да и что такого, если поверил? — Рыжова пожимает плечами, глядя на напряжённую сестру. — Сколько ты ещё планировала это скрывать? — Всю оставшуюся жизнь.

***

После истерики Рыжовой всё пошло как-то не так: разговор не клеился, продолжать отдыхать за кружкой пива уже не хотелось. Шрам несколько раз за вечер пытался извиниться за поведение Светы, но Джокер только отмахивался — Виталя тут совершенно ни при чём, просить прощения ему не за что. Отвлечься от внезапно свалившейся на голову информации удалось только на следующий день, когда Саша оказался дома. Повесив ключи на крючок у двери, Джокер проходит в комнату и собирается устроить себе небольшой отдых перед следующим рабочим днём — отец попросил с утра подъехать в офис, — но на глаза попадается книга, которую он забрал из старого дома, и сон откладывается на неопределённое время. Он привёз её прошлым вечером и до этого момента так и не открыл. И сейчас, едва взглянув на неё, решил незамедлительно рассмотреть. Устроившись в кресле и включив торшер, Саша взял книгу в руки и открыл с самого начала. — Интересно… Почему-то он ожидал, что это будет всего лишь одна из множества историй бабушки, которые она бережно хранила и не позволяла никому к ним даже прикасаться. Но он ошибся. На первой же странице его ждал текст, написанный от руки и датированный двадцатым марта тысяча семьсот сорок шестого года. «Почти за год…» Устроившись поудобнее, он погружается в чтение. «Анастасия сотворила удивительный сад. Её второе дитя так прекрасно и так волшебно, словно в этих алых бутонах цветёт частица её души. Мы не виделись целую заснеженную зиму, даже сейчас снег по прежнему ковром укрывает землю, но розам Анастасии будто не страшен мороз…» Саша помнит, сколько сил пришлось приложить первой матери, чтобы посадить столько цветов. Они вместе с отцом тогда удивлялись, что она решила создать его в конце сентября, когда становилось достаточно прохладно. Но Анастасия Анатольевна была убеждена, что самое время. «Александру как раз исполнится восемнадцать». Она и правда вложила в свой сад частичку души, потому что он ярким кровавым пятном расцвёл в белоснежную зимнюю пору. Джокер перелистнул ещё несколько страниц. Бабушка писала не каждый день, иногда всего лишь по паре строк. В основном это были рассуждения и воспоминания, иногда она рассказывала о визитах к дочери и приездах Вороновых в их усадьбу. Несколько раз Саша вылавливал взглядом истории об исцелениях — к бабушке и дедушке иногда приходили за помощью, когда лекари уже опускали руки. Так было до двадцать девятого апреля сорок седьмого. «Мне кажется, я начинаю сходить с ума… всё это ужасно… так ужасно… Перед взором моим только Анастасия… моя милая, единственная дочь… Она теряет себя… теряет Я никак не могу забыть, как она бросалась на гроб и кричала… кричала Как просила прощения, просила вернуться Мой драгоценный мальчик… Я вижу его каждую ночь, как на яву Он просит передать маме, что ни в чём её не винит Но как мне убедить её перестать корить себя, если она сама не может себя простить… Мой свет, мой Александр, прости, но я не справилась…» На выдохе Саша закрывает дневник и отворачивается, пряча глаза от света. Он не знал, что происходило в день похорон, отец никогда не рассказывал, да и незачем было. Сейчас, когда в голове звучит голос бабушки, а воображение рисует рыдающую над его телом мать, становится невероятно тяжело и больно. Удары сердца кажутся сильнее, а само оно давит каменным грузом. Из головы уходит всё, кроме записей в старом дневнике. Выдохнув, Джокер продолжает. «Анастасия бродит по дому неприкаянной душой и зовёт его каждую минуту Мне кажется, она тоже видит его… видит Александра Вениамин ни разу не покинул своего кабинета после похорон Я не знаю, что он там делает, лишь слышу шорохи и голоса Их два, но второй мне совсем не знаком Он жуткий, будто из самой преисподней Это так страшно Я начинаю думать, что Вениамин призвал самого дьявола Господи… Я всё же схожу с ума…» Джокер же точно знает, что в тот момент у бабушки с головой всё было практически в порядке. Потому что Ворон своим горем действительно призвал демона, ему и продал душу в обмен на возможность для Саши прожить ещё несколько жизней. И в каждой новой жизни он был уверен, что это того не стоило. Особенно в четвёртой, когда на него в первый и последний раз легло проклятье воронова крыла, из-за которого в ту же ночь погибло несколько сотен невинных. С того момента Джокер надеялся, что больше никогда не доживёт до тридцати пяти, потому что у него с контролем всё куда хуже, чем у отца. Следующая запись была сделана только через два дня и стала последней в дневнике — оставшиеся страницы оказались вырваны. Напряженно выдохнув, Саша смотрит на дату. Третье мая тысяча семьсот сорок седьмого. «Сегодня Вениамин и Анастасия смогли поговорить первый раз после похорон Александра Они выглядели такими счастливыми… Не знаю, что такого произошло, но я рада за них Они ушли на прогулку в сад, там так чудесно Александр снова приходил ко мне… Милый мальчик, ему было так страшно Он сказал, что её больше нет… Кого нет? Я была такой сонной и не смогла ничего разобрать А потом он исчез… Вениамин и Анастасия до сих пор не вернулись, уже так поздно…» В том дне остались ещё несколько строк, но Саша их не видит. Дневник падает на пол. Джокер смотрит на трясущиеся руки и перестаёт дышать. Он не хочет слушать свой внутренний голос, который раз за разом повторяет одну и ту же фразу. «Её больше нет…»