Во льдах

Саша не хочет ждать, когда наступит утро, но раньше Ворон в офисе просто не появится. Ждёт, не смыкая глаз, вертит в руках бабушкин дневник и пытается понять — почему? Почему единственная женщина, которая по-настоящему любила его отца, была им же и убита? Почему ради того, чтобы Джокер смог перерождаться, Ворон принёс в жертву его мать? Он уже и не помнит, когда последний раз плакал — наверное, ещё в глубоком детстве, когда последняя мать истязала его любимую няню, — но сейчас ему настолько тяжело, что сдержаться просто невозможно. Если бы можно было вернуть время назад, Джокер оставил бы этот чёртов дневник в подвале и никогда бы не узнал об истинной смерти Анастасии. И прежний Ворон остался бы для него почти светлым образом. По крайней мере не тем, кто отправил на смерть любимую жену, потому что… Что? Потому что Саша погиб от её руки? Сам он ни в одной из последующих жизней не позволял себе винить её в этом, Анастасию Анатольевну Джокер любил сильнее, чем всех остальных. Любил, уважал, слушал. А она была единственной, кто слушала его, принимала и помогала всем, чем только могла. Наверное, отчасти поэтому видел её в Гордеевой. И их сходство воспринимал как знак, что в этой жизни она рядом. В начале восьмого сил на ожидание уже не остаётся, и Джокер покидает квартиру, отправляясь к отцу пешком — хоть немного проветрится. Дневник легко помещается во внутреннем кармане пиджака. В семь сорок пять у офиса всё ещё пусто, и он садится в кресло у входа. Перечитывает раз за разом некоторые записи, едва сдерживая себя, чтобы не вернуться к самой последней, из-за которой его мир практически перевернулся. Ровно в восемь ворота открываются и на территорию въезжает чёрный Ленд Крузер Ворона. Саша смотрит на вылезающего из автомобиля отца почти спокойно, словно в душе наконец пробудилось подавляющее чувства безразличие. А ведь изначально в нём кипела такая буря, что это могло вылиться в скандал. Только тогда Ворон ничего бы не стал объяснять — назвал бы глупым мальчишкой и выставил за дверь, чтобы «остыл». — Чего глаза красные? — бросает Вениамин Сергеевич. — Отдохнул хорошо? И где машина? В зеркало Джокер перед выходом не смотрелся и понятия не имеет, как сейчас выглядит, но комментарий отца позволяет дать себе оценку — паршиво, нечего было давать волю эмоциям. Вместо ответа он протягивает Ворону раскрытый дневник бабушки ровно в том месте, где она последний раз видела свою дочь. — И что это? — Он берёт его и закрывает в первые же секунды. Напряжённо ведёт головой и одним движением руки просит Стаса оставить их наедине. — Откуда он у тебя? — В подвале нашёл. — И спрашивает прямо в лоб: — Почему ты убил её? — Саша… — Если бы я не был уверен, даже не начал бы этот разговор. Почему именно её? — Давай в кабинете поговорим, — просит Ворон и берёт его под локоть, но Джокер осторожно высвобождает руку и тем самым даёт понять, что предпочтёт всё обсудить здесь и сейчас. — Тогда присядем. На это Саша согласен. Возвращается на прежнее место и смотрит выжидающе, пряча внутренние волнение и ярость под безразличием. Ворон какое-то время молчит, собираясь с мыслями. Джокер уверен: ему и самому сейчас очень сложно всё это объяснить, глядя в глаза единственному на протяжение нескольких веков сыну. Злится, но пытается понять мотивы его действий. Получается плохо, но он хотя бы пытается. — Начнём с того, что это было наше общее решение. — Судя по тому, что писала бабушка, мама была не в себе, — перебивает Саша и криво усмехается. — Общее решение, да? — Да, общее, — настаивает Ворон. — Мы с Анастасией любили тебя больше жизни. После твоей смерти она трижды пыталась на себя руки наложить. Я потому и попросил её мать остаться в доме на какое-то время, пока она хоть немного не придёт в себя. Но… Анастасие легче не становилось. Она ходила по дому, спала в твоей комнате, говорила с тенями, думая, что это ты. Джокер молчал, слушая подрагивающий голос отца, и его постепенно отпускало. Знал он, что Ворону плохо, только должен был это увидеть и прочувствовать. — Тогда я и полез к тёмным силам. Мне книга от отца осталась, он с её помощью хотел от проклятья избавиться, в ней и нашёл ритуал перерождения. Для него были нужны моя душа, сердце возлюбленной и янтарь как символ жизни. — Вениамин Сергеевич сглатывает. — Я убил твою мать, потому что любил её. Она согласилась отдать своё сердце, потому что не могла без тебя жить. Но дала такой шанс мне. Символом твоей жизни стали её янтарные бусы. Сложив руки перед собой, Саша царапает короткими ногтями тыльную сторону ладони и поджимает губы. Глубокое дыхание едва помогает сдержать подступающие слёзы. В этой жизни он не привык к таким словам, таким чувствам. К осознанию, что его так сильно любят. Что он так сильно нужен. Точно не от последней матери. Потому всё то, что Саша испытывал прежде, словно меркло перед тем, что он слышал сейчас. Но эмоционально от этого было почему-то невероятно плохо. Джокер вздрагивает, когда отец кладёт свою руку поверх его. — Дорогой, мы и сейчас любим тебя. Пусть Анастасия и не узнаёт тебя, но любит даже после смерти. У Саши замирает сердце и спирает дыхание. После всего услышанного от всё ещё злится, но уже не может сдержать улыбки. Ворон будто и сам едва справляется, но всё же смотрит с теплотой и еле заметным сожалением. Похлопывает по рукам и выдыхает, словно избавившись от груза тяжестью в несколько сотен лет. — Знаешь, твоя мама когда-то хотела побывать в Италии. Разберёмся с этим… Вячеславом и полетим. Джокер усмехается. — Отличная идея. Отводит взгляд и, засмотревшись, хмурится. Ему кажется, что асфальт от ворот до офиса слишком гладкий и блестящий, словно… — Ты ничего не чувствуешь? — спрашивает он у отца, поднимаясь. Ворон встаёт следом. — Нет. А что я должен почувствовать? Джокер проводит взглядом по воротам и стенам соседних зданий. Он ничего не чувствует на физическом уровне, потому что по венам течёт огонь. Но глаза его не обманывали ещё никогда. — Холод, например. Раздаётся смех. — Надо же, как быстро заметил. А я так надеялся, что ты перегрызёшь папочке глотку за убийство матери, и мне не придётся с этим разбираться.

***

В начале рабочего дня, перед тем как отправиться в опорник, Арина приезжает в больницу, чтобы всё же побеседовать с остальными детьми. Прошлой ночью она видела первого очнувшегося мальчика. Тот сидел в клетке и, уставившись в одну точку, то ли к чему-то прислушивался, то ли настолько погрузился в раздумья, что не замечал ничего вокруг. Сама же Гордеева как бы ни пыталась, не смогла отыскать никаких источников звука. Она вообще ничего не слышала. Родители мальчика после недолгих уговоров позволили Арине немного побеседовать с ним, и она сразу же приступила. Ей не нужно было много информации, лишь то, что он мог услышать в приснившемся ей моменте. — Здравствуй, Максим. — Она приветливо ему улыбается, чтобы не напугать. — Меня зовут Арина Ильинична, я из полиции. Он неуверенно смотрит сначала на родителей, потом на Гордееву и, наконец, кивает. — Здравствуйте. «Отлично, — выдыхает она, — контакт установлен». — Я бы хотела поговорить с тобой о том, что произошло. Расскажи, пожалуйста, что ты помнишь. Максим бросает ещё один взгляд ей за спину и вздыхает. Голос его немного дрожит. — Я помню, как проснулся ночью от странного чувства, будто на меня кто-то смотрит. У меня в комнате стол у окна стоит, и на нём мужик сидел. Я очень испугался. Закричать хотел, но не смог. Потом он меня как-то вырубил. Очнулся в клетке вместе с двумя пацанами. — Он указывает кивком на соседние кровати. — С этими вот. За нами следили двое, иногда кормили. А когда приходил мужик, который меня похитил, они уходили и где-то вдалеке переговаривались. — Скажи, — Арина наклоняется вперёд, — а ты слышал, о чём они говорят? Максим неопределённо пожимает плечами, и Гордеева успевает расстроиться, что этот разговор почти напрасный. — Другие такой шум поднимали, что я почти ничего не слышал. Они говорили что-то про какую-то ворону, что кому-то что-то надо подбросить, и… про, — он задумчиво опускает голову и почти сразу вскидывает её, — про шестнадцатое. — Про шестнадцатое? — Ну да, — Максим кивает. — Тот мужик сказал: «Шестнадцатого». А что именно — не знаю. — А сегодня шестнадцатое июня, — неожиданно произносит отец Максима, а у Гордеевой в голове начинают лихорадочно работать шестерёнки. Попрощавшись, она спокойно выходит из палаты, а затем быстро летит по коридору к лифту, на ходу ища телефон в недрах сумки. В руках он оказывается только в лифте, когда Арина уже готова проклясть эти объёмные дамские сумки, где можно потерять всё, что угодно. Мысленно поторапливая лифт, набирает номер Шрама. — Здрасьте, Арина Ильинична, — отвечает он после второго гудка. — Что-то случилось? — Здравствуй. Вы с Джокером у Вениамина Сергеевича? — Он уже там, я только еду. А в чём дело? — Есть предположение, что сегодня Вячеслав совершит покушение на Ворона. — Твою мать! Спасибо! — бросает он и отключается, а Гордеева выбегает из лифта и садится в служебную машину. Чутьё подсказывает, что сон её приснился не только потому, что необходимо предотвратить само покушение. А память выбрасывает на поверхность последний разговор с Горским. «Будьте рядом. И в нужный момент отвезите в сад Вениамина Сергеевича. Но вам нужно будет поторопиться, пока лёд не доберётся до его сердца».