Коллекция бабочек

Голова была тяжелой, свинцовой. Вчерашний день казался сном, будто ничего этого не было. Лишь тягучая тошнота, сдавливающая горло, напоминала о паре опрокинутых стаканов алкоголя в «Коноховских трущебах». Я кое-как поднялась с кровати. На ватных, путающихся ногах я добрела до туалета, где из меня благополучно вышли остатки вчерашней бурной ночи. После чего я спиной оперлась о холодный кафель, провела вспотевшей рукой по горящему лбу. Было невыносимо дурно, хоть тошнота уже отступила. Единственное, что не давало окончательно утонуть и сорваться в истерику, так это Шисуи. И его обещание. Умывшись холодной водой, я спустилась на первый этаж. Мать сидела на своем излюбленном месте — во главе обеденного стола, и уже традиционно зарывалась в свитки. Я ничего не сказала, призраком прошла на кухню, налила себе стакан прохладной воды и осушила его парой жадных глотков. В животе стало тяжело. — Как спалось? — буднично донеслось с гостиной. — Нежно… — Я подавила в себе новый рвотный позыв, загнав в легкие приличную порцию воздуха и насильно его там удерживала какое-то время. — Подойди. Я нехотя поволочила свои несчастные ноги в сторону обеденного стола и, что уж делать, присела по правую руку от матери. Голова раскалывалась. — Похмелье изводит? — ехидно заметила мама, даже не глядя в мою сторону. — Да так, вспомнила где работаю. — Напомню, ты сама выбрала этот путь. — Да не сама я его выбрала. — Я опустила голову на прохладную поверхность дубового стола, ища опору. — Это все тупая вербовка… хотела спасти младенца и подставилась… — Какого младенца? — В воздухе повисла гнетущая тишина. Я прикусила язык. Хотелось расшибить голову об этот стол. — Говори. — Голос матери стал тяжелым, сдавливающим. Деваться было некуда. Видимо, это утро откровений. — Там долгая история… — я попыталась выкрутиться. — Мито, ты не отвертишься. — Тогда начну с самого начала. Этот разговор выйдет длинным… дурочка я, самая натуральная. — У меня есть странная особенность. — Я сделала паузу, пытаясь покорректнее сформулировать свои мысли. — Бывают моменты, когда я будто бы вижу прошлое или будущее. Но чаще не свое, а только людей, которые пытаются воздействовать на мой разум. Мать молчала, я затылком чувствовала её пронизывающий насквозь, болезненно колющий, взгляд. — Это ещё давно началось… наверное, какое-то проклятье? Не знаю. — Продолжай. — И где-то больше полугода назад мне ни с того ни с сего пришло видение о том, что хотят украсть ребенка с какой-то круглой печатью на животе. Я не помнила подробностей, и вообще почти ничего не помнила, но в голову приходила моя отчаянная борьба с внешними обстоятельствами и мысли о том, что если не расскажу — мир рухнет. — И что дальше? — …я чувствовала какую-то необъяснимо острую необходимость рассказать это и предотвратить. Поэтому попросила Айко просмотреть архив и найти домашний адрес Какаши Хатаке. А дальше подкинула письмо — и закрутилось. — Почему именно Хатаке? — голос матери был строг и сосредоточен. Она уже давно отложила свитки в сторону, а я по-прежнему боялась смотреть ей в глаза. Потому что если посмотрю, не смогу говорить… — О нем часто болтали медсестры, говорили, он отличный шиноби. — Я на секунду перевела дыхание. — И через какое-то время после того, как я подкинула письмо, меня чуть не прирезал Анбушник в попытке выжать информацию, откуда мне вдруг стало известно об этом загадочном младенце. Я и ляпнула под натиском куная у горла, что увидела все это… Ну а дальше он заставил подписать контракт, и я начала тренировки… Вот такая история. Молчание затянулось. Я нехотя взглянула на мать и увидела в ее глазах весь спектр тщательно сдерживаемых эмоций. Там было всё: гнев, непонимание, расстройство, уныние, грусть, страх. — Кто об этом знал ещё, кроме тебя? Шисуи знал. Знал и втянул меня в это по самые уши. — Никто. — Почему ты ничего мне не сказала? — Я не знаю. Мать обессиленно закрыла лицо руками и шумно выдохнула: — Это нужно заканчивать. Выхода не было. Даже если я сбегу, то автоматически буду объявлена врагом деревни. И это только дело времени, когда меня выследят и убьют. Я не настолько опытна и сильна, чтобы годами скрываться. Да и жить в вечном страхе быть пойманной… А лучше как сейчас, выполнять любой грязный приказ? Бросаться под нож, самой безжалостно резать… порой своих же друзей. И жить в вечном страхе, что следующее задание — последнее? — Если я сбегу то, то меня объявят нукенином. Скрываться долго не получится, меня убьют. — Я тебя вытащу, чего бы мне это ни стоило. — Слова были тверды, но толку-то? Кому будет лучше от её жертв? — Не нужно. Я уже ступила на этот путь, хоть и не по собственной воле. Будь что будет. — Сдаваться было поздно, пути назад уже нет. — Я не позволю тебе! Входная дверь тихо распахнулась, впуская в дом знакомую тень. Мама мигом затихла, я обреченно подняла тяжелую голову со стола и откинулась на спинку стула, выглядывая в коридор. Шизуне шла, словно без костей. Голова опущена, плечи сгорблены, ноги шаркают. — Позже поговорим, — сквозь зубы шепнула она мне. Я вяло кивнула в ответ, с ужасом представляя, что за разговор меня ждет. — Шизуне, ты что ли? — окрикнула ее мать. Като сделала ещё несколько шагов и остановилась, отнимая взгляд от пола и переводя его на нас. Глаза красные от слез, лицо опухшее, губы закусанные до крови. Я обомлела. Ещё ни разу в своей жизни сестрица Шизуне не представала передо мной в таком обреченно-несчастном виде. Похмелье как рукой сняло, я сорвалась с места, быстрым шагом подошла к ней и схватилась за её предплечья, внимательно вглядываясь в помутневшие от пролитых слез глаза. — Что… что случилось?! Кто тебя обидел? — я не совсем понимала, как реагировать на такой её внешний вид, но внутри совершенно точно поднималась иррациональная злость на её обидчика. — Мы расстались. — Её глаза вновь наполнились слезами, потускнели пуще прежнего. Я рывком прижала её к себе, крепко обняла. Мне так хотелось отдать Шизуне все свою нежность, всю любовь, и одновременно с этим забрать всю боль, чтобы она не грустила. Кроме того, в голове был рой мыслей: Как? Почему? Что между ними случилось? Все же вроде хорошо было? Что не так? Но все эти вопросы так и остались не высказаны, нас с Шизуне опутали теплые руки матери. — Мы ему все зубы выбьем, да? — ласково спросила мать, будто минуту назад чуть не выбила их мне. Шизуне хрипло засмеялась, но смех оборвался быстро, как треснувшая струна. Я почувствовала, как она вздрагивает у меня в руках, и снова крепче прижала её к себе. От неё пахло улицей и дешёвой пудрой — странный запах, не её, будто надела чужое лицо и не смогла снять. — Не надо, — прошептала она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Не надо никого бить, Цунаде-сама. Всё уже не важно. — Как это «не важно»? — мать приподняла голову, в голосе звенело недоумение и что-то похожее на ярость. — Он что, руку поднял? Обидел? — Нет, — Шизуне покачала головой. — Просто… просто я ему наскучила. Она выдохнула, словно, выговорив эти слова, сбросила с себя тяжелый камень. Я невольно отстранилась, чтобы увидеть её лицо. Оно стало каким-то пустым, уставшим, будто всё уже кончилось — и больше не о чем говорить. — Сказал, что мы из разных миров, — она тихо усмехнулась, горько и бесцветно. — Что у нас ничего не выйдет. Что он не может тянуть отношения с девушкой, у которой даже фамилия не открывает дверей. Мать шумно выдохнула: — Этот щенок… — Не надо, — снова перебила её Шизуне, но уже спокойнее. — Он просто сказал правду. Он из тех, кому всё даётся легко. Деньги, улыбки, внимание. Я думала, что тоже смогу стать частью его жизни, а оказалось — была лишь забавой. На пару месяцев. Она осторожно выпуталась из наших рук, села, уставилась в узор скатерти. Вся её осанка выдавала усталость — ту, что бывает не от работы, а от бессмысленных надежд. Я молча подошла и поставила перед ней стакан воды. Она поблагодарила кивком, отпила, но не отпустила стакан из рук, словно боялась, что если отпустит — рассыплется сама. — Глупый, — сказала я тихо. — Даже не понял, кого потерял. — А я ещё глупее, — ответила она. — Потому что думала, что он меня любит. На кухне снова стало тихо. Мать что-то писала на клочке бумаги — наверное, мысленно составляла список фамилий, к кому бы можно было «зайти поговорить». Я не удержалась и слегка усмехнулась сквозь вязкое послевкусие разговора. Шизуне подняла взгляд на меня, её глаза были красными, но уже без слёз. — А ты как? — спросила она вдруг, будто вспомнила, что у меня тоже своя жизнь, свои развалины. — Как все, — ответила я, опуская глаза. — Пытаюсь не утонуть. Мы обменялись короткими взглядами — усталыми, но честными. В тот миг я поняла, что мы с ней похожи до боли: обе держимся из последних сил, обе всё ещё верим, что впереди будет хоть что-то настоящее. Мать встала, прошла к плите, поставила чайник — будто этим могла разогнать все беды. — Всё, хватит разговоров, — сказала она, расставляя чашки. — Сначала чай, потом будем решать, как жить дальше. И я впервые за долгое время почувствовала странное, зыбкое спокойствие. Не уверенность, не облегчение — просто тишину внутри. После всех истерик, криков, ожиданий — эта тишина казалась почти доброй. Вечер прошел в такой же траурной тишине. Никто не разговаривал, но все находились рядом, периодически обмениваясь ободряющий взглядами. Я же категорически не хотела продолжать тот незаконченный диалог с матерью, но я чувствовала: в каждом её вздохе, в каждом взгляде, движении — время придет, и я не уйду от него. Просто не смогу. Ночь была дождливой. Я долго сидела в комнате Шизуне. За чашкой чая, тихим, шелестящим шепотом, она рассказывала мне про всю несправедливость этого мира, искала изъяны в себе, в нем, в обществе. Я же молча слушала, и, пожалуй, делала выводы. Что ждет меня и Шисуи? Я правда не знаю… может, это мимолетное увлечение и я точно так же наскучу ему? Да и такой своеобразный союз… Учиха и Сенджу. Имеет ли он место быть? Ведь наши кланы уже долгие годы ведут безмолвную борьбу. Учиха сплочены, держаться кучей, их глаза полны гордости. Сенджу свободные, сами по себе, но стоит случится беде, они придут на помощь из разных уголков света. Я уже сделала свой выбор в его пользу, но все ещё сомневаюсь. Нормально ли сомневаться? — Мне кажется, что я уже ни в чем не уверена. — Я поставила пустую кружку на пол и свалилась на свободную часть кровати, подле Шизуне. — Не надумывай себе лишнего, то, что не вышло у меня, ещё не означает, что у тебя ничего не получится. И вообще… — она сделала короткую паузу, расставляя мысли по местам. — Кому-то везет больше, кому-то меньше. Иногда даже взаимной любви недостаточно. — Почему? — Потому что проще забыть, — сказала Шизуне, не глядя на меня, — чем расплачиваться за неудобные чувства своим положением, статусом, убеждениями. Не все готовы платить такую цену. Понимаешь? Я перевернулась на спину, уставившись в потолок. — Значит, если станет совсем плохо — просто отпусти? — Значит, если станет совсем плохо, — она наконец посмотрела на меня, — не делай вид, что тебя не предупреждали. Я хмыкнула. — Ты сегодня удивительно жестока. — Я сегодня честная. Мы помолчали. Дождь за окном перестал шелестеть, сменившись ровной, глухой тишиной — той, что бывает перед рассветом. — Ты справишься, — вдруг сказала она. — Даже если всё пойдёт наперекосяк. — А если нет? — Тогда ты всё равно справишься. Просто по-другому. Она встала, поправила одеяло, словно этим жестом ставила точку. — Ложись. Утром у тебя снова будет лицо, будто мир тебе должен. — Он и должен, — пробормотала я. Шизуне усмехнулась — слабо, криво. — Спокойной ночи, Мито. — Спокойной. Дверь тихо закрылась.

***

— Левый фланг! Живо! Крик прорезал воздух, как лезвие. Сентябрь встретил нас холодной сыростью, запахом мокрой листвы и крови. Граница страны Огня — рваная, изрытая, пропитанная чужой чакрой и кровью. Мне было шестнадцать. Уже месяц как. Я уходила от удара почти на инстинктах — кунай прошёл там, где секунду назад была ключица. Ответный выпад — короткий, злой. Тепло хлынуло на пальцы. Не моё. — Держи строй! — снова крик. Строй давно рассыпался. Вражеский отряд давил числом. Крики, треск техник, взрывы, земля под ногами дрожала, будто живая. Кто-то упал рядом и больше не поднялся. Я не посмотрела — нельзя. Резкая боль в боку. Поздно. Я зашипела, стиснула зубы, оттолкнулась от дерева и пошла вперёд, сквозь адреналин и звон в ушах. И в этот момент память ударила внезапно, не к месту. Комната. Тишина после миссии. Я сижу на полу и разбираю письма — руки ещё дрожат, форма пахнет гарью и потом. Посылка первая — аккуратно перевязана. Платок. Красивый, мягкий, с вышитыми цветами. От Хино. «С днём рождения! Возвращайся целой. Я тобой горжусь». Меня накрывает глухой, липкой виной. Хино не знает. Никто не знает, что на моём первом секретном задании мне пришлось убить её сокомандника. Того, кто смотрел на неё слишком долго. Того, кто всегда был рядом. Её напарника. Её друга. Я откладываю платок как что-то слишком чистое для моих рук. Дальше — подарок от мамы. Практичный. Тёплый. С запиской. «Если это действительно твой путь, пусть его освещает удача. Надеюсь, ты сделала верный выбор. Мама» От Шизуне — записка и мелочь, от которой вдруг сжимает горло. От коллег — формально, коротко. И в самом конце — конверт. Без печатей. Узнаю сразу. Шисуи. Внутри — кольцо. Голубой камень ловит свет. И записка, короткая, неровная: «Я знаю, что это неправильно. Мне всё равно. Ты моя. Мы будем вместе. Я всё для тебя сделаю. С днем рождения, Сенджу». Я долго смотрю на камень, пока он не начинает расплываться. — Мито! В сторону! Я возвращаюсь резко, с хриплым вдохом. Вражеский шиноби уже слишком близко. Я бью первой — не красиво, не чисто. Зато эффективно. Боль в боку становится острой. Кровь течёт под формой. Мир сужается до криков, грязи и необходимости выжить ещё хотя бы минуту. Сентябрьский воздух режет лёгкие. Мне шестнадцать. И сейчас — это единственное, что не имеет никакого значения. Прорыв был грязным. Не эффектным, не героическим — противник ударил вслепую, дымовыми и взрывными, смял линию и ушёл вглубь страны Огня, не добивая. Им было важно пройти, не победить. — Отходят! — прокричали сквозь шум. Мы не рванули следом. Не смогли. Не имели права. Когда всё стихло, осталась только тишина и последствия. Раненые. Пустые взгляды. Земля, изрытая техникой и телами. Я автоматически перешла на работу. Сорвала окровавленную перчатку, прижала ладонь к чужой ране, направляя чакру. Не думать. Делать. Считать пульс. Давить кровотечение. Кто-то хрипел, кто-то цеплялся за мою руку, как за последний якорь. — Живи, — прошептала я одному. — Просто живи. Через пару часов мы двинулись дальше. Медленно. Тяжело. Отряд больше напоминал тень самого себя. Мы шли по своей территории — и это пугало сильнее, чем вражеская земля. Я почувствовала их раньше остальных. Чакра. Чёткая. Собранная. — Стоп, — скомандовали впереди. Туман разошёлся. АНБУ. Свои. Кто-то выдохнул вслух. Кто-то просто сел прямо на землю, не выдержав. Мы выжили. Это осознание накрыло разом, болезненно. Во главе отряда стоял он. Шисуи. Маска. Прямая спина. Взгляд — холодный, отстранённый, как будто я для него не больше, чем ещё одна фигура на поле. — Доклад, — коротко. Командиры говорили. Я не слушала. Чинила шов на чужом боку, руки работали сами. Когда он скользнул взглядом по мне, я не подняла головы. — Забираем вас в лагерь, — прозвучало спустя минуту. — Противник прошёл дальше. Перехват в работе. Лагерь был глубже в лесу. Тёплый свет, укрытия, медикаменты. Безопасность — условная, но реальная. Я продолжила помогать — пока не закончились раненые. Только потом села, опираясь спиной о ящик. Боль накрыла волной. Поздно. Как всегда. — Медик? — спросил кто-то из отряда Шисуи. — Да, — коротко. — Сама справишься? — Справлюсь. Ночь в лагере была тяжёлой. Не тёмной — именно тяжёлой. Воздух висел, пропитанный потом, кровью и осознанием провала. Отряд выжил, но радости в этом не было. Люди говорили шёпотом, будто громче — значит признать вслух, что границу прорвали. Я сидела у ящика с медикаментами и перебинтовывала себе бок. Работала аккуратно, методично, как учат. Медик не имеет права на панику — даже когда болит. — Дай. Голос был спокойный. Чужой для всех. Для меня — слишком знакомый. Шисуи сел рядом, не касаясь, но так близко, что я чувствовала его тепло. Маски на нём уже не было. — Я сама, — сказала я. — Я знаю, — ответил он и всё равно забрал бинт. — Не упрямься. Он работал молча. Проверил рану, подтянул повязку, остановил кровь. Его пальцы двигались уверенно, почти бережно — не как у командира, а как у того, кто слишком много о тебе знает. — Ты здесь давно, — сказал он тихо. Не вопрос. — Больше двух недель. — Спокойно было? — Слишком, — я усмехнулась. — Пару раз лезли, но без фанатизма. Сегодня… сегодня они шли целенаправленно. Мы были не целью. Мы были препятствием. Он кивнул. Это совпадало с его данными. — Отряд выжил, — сказал он. — Это главное. — Они прошли, — возразила я. — И ты это знаешь. Он замолчал. Потом убрал руки, но не отстранился. — Ты… — он замялся, будто подбирая слова. — Ты носишь его? Я не сразу поняла. Потом коснулась пальцами шеи. Тонкая цепочка под формой. Кольцо. Его кольцо. — Да, — сказала тихо. — Просто прячу. Он выдохнул — почти незаметно. — Тебе понравилось? — Шисуи, — я посмотрела на него. — Ты правда сейчас об этом спрашиваешь? — Да. Честно. Прямо. — Понравилось, — ответила я. — Очень. Он кивнул, будто это было важно. Будто этот ответ что-то в нём удержал. — Почему прячешь? — Потому что если его увидят — вопросов будет больше, чем ответов. Он смотрел на меня долго. Внимательно. — Тогда почему ты не пишешь? Этот вопрос был не резким. Не обвиняющим. Скорее… уставшим. — Потому что каждое письмо — риск, — ответила я сразу. — Я здесь не по официальному приказу. И если кто-то сложит одно к одному… — Я знаю, — перебил он. — Я сам тебя в это втянул. В его голосе не было оправданий. Только факт. — Я пыталась держать дистанцию, — сказала я. — Правда. Но ты всё равно своего добился. Он усмехнулся — едва заметно. — Я обещал, что вытащу тебя живой. И что буду рядом, даже если нельзя. Мы смотрели друг на друга слишком долго. Это было опасно. Он потянулся первым — не резко, не жадно. Просто приблизился, будто проверяя, не оттолкну ли. Я не оттолкнула. Его руки нежно легли на талию, осторожно притянули к себе. Поцелуй был коротким. Тихим. Без лишних движений. Скорее прикосновение, чем поцелуй — как будто мы оба понимали, что дальше нельзя, но совсем не коснуться — невозможно. Он отстранился первым. Лоб на секунду коснулся моего. — На людях я буду холодным, — сказал он шёпотом. — Ты это знаешь. — Знаю. — Здесь ты под моей защитой. Я хмыкнула, медленно сгорая в его руках. — Отдыхай. Утром продолжим слежку. Данзо ещё не понял, что его люди слишком часто оказываются не там, где нужно. Он надел маску. Снова стал командиром. АНБУ. Чужим. А я осталась сидеть в полумраке лагеря с перевязанным боком, кольцом под формой и чётким пониманием: Граница прорвана не только снаружи. И следующая ошибка может обойтись нам обоим слишком дорого.