Коллекция бабочек

Рассветное солнце медленно плыло вверх, уже потихоньку начиная припекать. Я стояла у северного входа в подземелья, одетая в полную экипировку АНБУ и с маской, наглухо закрывающей лицо. Сегодня будет моя первая в жизни миссия, и мне кажется, я к ней совершенно не готова… Не исключено, что мне придётся кого-то убить… и вот вопрос: смогу ли? — Молодец. Вовремя. Из-за моей спины донесся мужской голос. Я резко обернулась. Сзади стоял крупный шиноби. Темная ткань формы хорошо обтягивала налитые мышцы, на голых руках и шее четко проглядывались крупные вены и многочисленные зарубцевавшиеся шрамы, серый жилет, казалось, делал его тело больше раза в два, а на лице плотно сидела маска медведя. Я осторожно кивнула, не осмеливаясь сказать ему в ответ что либо. Ведь одна только рука этого гиганта была размером с мою голову. — Все, теперь полный состав. — Справа от меня послышался еще один голос, буквально возникший из ниоткуда. Этот голос принадлежал парню, достаточно молодому. Он выглядел куда менее «масштабно», чем первый мой сокомандник, но его кожа все так же была иссечена множеством порезов, волосы были короткие, темные, а на лице — маска птицы. — Какая-то пугливая у нас новенькая. — Покачал головой парень и спросил: — Как звать-то тебя, трусиха? Я плотно сжала зубы, нужно брать себя в руки. — Кагэму. — Такой приятный голосок. Надеюсь, мы с тобой сработаемся, Кагэму. — Он тянул слова, говорил сквозь ухмылку. — Завязывай паясничать, миссия сама себя не выполнит. — Голос медведя звучал спокойно, даже тихо, но до чертиков угрожающе. Так, что даже мне захотелось немедленно заткнуться, хоть я и молчала. Уже второй час мы прыгали с ветки на ветку в гробовой тишине. На небе сгущались темные тучи, грозно нависая над головой, и своей чернотой будто прибивали к земле. Я знала: дорога выдастся длинной, ведь наш путь лежал к границе, но я и не думала, что он будет настолько нудным и изматывающим. Скорость, с которой мы сейчас двигались, была совсем не для новичков вроде меня. И я была на десятом небе от счастья, когда мы наконец-то, ближе к полудню, сделали привал. — Итак, напомню. Миссия особого уровня, — заговорил медведь. — Информация для нас троих. Запрещено записывать, обсуждать передавать. — Ага, это всех миссий касается, — скучающим тоном ответил птица. — Или ты это для особо одаренной озвучиваешь? Я вся вытянулась по струнке, раздраженно сжала кулаки. Сколько можно надо мной потешаться? — Я озвучиваю это и для тебя в том числе, — продолжил медведь. — Отряд разведчиков из Конохи, численность семь. Сопровождают носителя секретных донесений из дворца Даймё. Сегодня уходят за пределы Огня к союзникам. Нам нужно перехватить и уничтожить всех. Забрать документы. Сжечь тела. Как только я услышала подробности миссии, я не поверила своим ушам. Ведь информация в свитке была совсем иной: преследование, устранение, изъятие информации. Не было ни слова об убийстве своих. — Подождите… — прохрипела я, даже не веря, что осмелилась заговорить. — Это наш отряд? Медведь медленно повернулся ко мне. В маске невозможно было прочесть выражение лица, но я чувствовала, как он смотрит прямо в душу. — Они знают слишком много. Письма конфиденциальны. Подозрение на утечку информации. Приказ устранить. — Но… они не враги… — слова сами рвались наружу, бессильные, запинающиеся. — В этой работе нет врагов и друзей, — отрезал Птица. — Есть цель. Есть ты. Всё остальное — пепел. — А если я не захочу исполнять этот приказ? — Тоже станешь угольком на одной из полян этого живописного леса. Я сглотнула. Сердце в груди билось, как пойманный в ловушку зверь. К вечеру мы догнали их. Отряд двигался по старой тропе вдоль северных склонов. Лес редел, свет закатного солнца пробивался сквозь листву, заливая их лица красным. Они были обычными. Такими… живыми. Молодой чуунин с перевязанной рукой. Женщина с татуировкой на шее, ещё трое парней-шиноби и двое крепких мужчин, судя по всему джонинов. Один из них смеялся. СМЕЯЛСЯ. Их надо было убить. Всех. Без следа. Мы выжидали в тени деревьев. Медведь активировал технику сокрытия, поэтому мы до сих пор оставались незамеченными. Солнце уже почти зашло за горизонт, в воздухе повисла плотная, тревожная тишина. Птица первым сорвался с места — его силуэт вспыхнул в воздухе, и всё закружилось в кровавом вихре. Я не думала — двигалась следом, инстинктивно, как будто мной управляло что-то постороннее. — На нас напали! Все в рассыпную! — закричал кто-то из шиноби. Мы обрушились на отряд, как шторм. Первым упал тот самый смеющийся джоунин — ему в глотку вонзился кунай Птицы, он свалился на землю и начал захлебываться в крови, отчаянно стараясь зажать шею. Женщина с татуировкой успела поднять барьер, но Медведь прошёл сквозь него, как буря — удар его кулака проломил её грудную клетку с характерным омерзительным хрустом. Пара шиноби рванули в разные стороны, но было поздно — мы уже пришли за их жизнями. Я мелькала среди теней, заготовленные сюрикены на леске вырывались из пальцев и возвращались назад, словно я была лишь сосудом для холодной стали. Один парень попытался отбить мой удар, но я ушла под него, подсекла и всадила кунай в бок. Он вскрикнул, и я почувствовала, как его тело содрогнулось, а мой проклятый кунай задрожал от сладкого вкуса крови… я отвлеклась, хлесткий удар его клинка чуть было не разрубил мою маску вместе с лицом. Он отпрыгнул на метр, держась рукой за окровавленный бок. Я мельком провела пальцами по маске, нащупывая глубокий разрез. Сердце колотилось в груди как бешеное, я прокусила губу до крови. Уже поздно останавливаться. Уже слишком далеко. Либо они меня, либо я их. Я задавила себя, пережевала и выплюнула. Нужно закончить дело, потом ещё успею поплакать. Я кинулась вперёд на раненого, прыгнула, быстро оторвавшись от земли, и что есть сил ударила ногами по его ногам. Он, обессиленный, скованный болью, рухнул на землю, а я безжалостно всадила кунай в его грудь. — Предатели… — глухо прошептал он напоследок, перед тем как его ярко-голубые глаза стали стеклянными. Пальцы дрожали, до ушей доносились крики, лязг металла, тихие хрипы. Было больно, слишком больно, так больно, будто я сейчас заколола не этого парня, а себя… Я быстро отпрыгнула от ещё горячего тела, моргнула пару раз, прогоняя слезы, и тогда я увидела его. Шин Сарутоби. Парень с лёгкой улыбкой, с которым я, Хино и Изуна смеялись за ужином меньше недели назад. Тогда он ещё много шутил и смеялся: «Кто сегодня заговорит про работу, тот платит». И вот, он стоит передо мной, с кунаями в руках, с кровью на щеке, с бешеным, полным осуждения взглядом. — Вы же АНБУ, как вы можете?… — с ненавистью шипел он. Внутри все похолодело и просто провалилось. Я сломалась. Изнутри. Нет, нет, это какая-то ошибка, Шин не может сегодня умереть, только не он! Как я буду смотреть в глаза Хино, как я буду после этого говорить с Изуной? Как я, черт возьми, буду смотреть на спины его скорбящих родственников и малолетней сестры на похоронах?! Я сделала шаг к нему: — Шин, нет! — закричала я, поднимая руки. — Не надо! Но он уже был рядом. Резкий удар — прямо в лицо. Его кулак врезался в мою маску с глухим треском, и я отлетела назад. Что-то в голове зазвенело, по позвоночнику разлился свинец. Маска раскололась пополам. Обломки соскользнули на землю. Я подняла голову. Он застыл, потрясённый. — …Мито?.. — выдохнул он. — Я… — слова увязли в горле. — Я… не знала, кто в отряде. Я не хочу этого… клянусь, я не хотела... Голос дрожал. Слёзы стекали по щекам. Я говорила как на исповеди: — Я не выбирала. Нас послали… — Ты убила наших, — прошептал он, и его глаза наполнились болью. — Ты предала Коноху… ты предала нас. И я… я убью тебя. — Шин, прошу! — закричала я. Он рванулся вперёд. Мы столкнулись. Металл о металл, тела в схватке, каждый удар — как молот в сердце. Он замахивался — я уворачивалась, он бил — я уходила, он кричал — я молчала. Очередная подсечка, его кунай распорол мне руку. Я отпрыгнула назад, пытаясь отдышаться. — Чего ты с ним играешь? Заканчивай! — раздраженно крикнул птица с верхней ветки. Все вокруг давило, сжимало, требовало. И Шин как назло не оставлял мне времени подумать. Только напирал, старался зацепить — убить. — Почему вы это делаете?! Зачем напали на нас?! — кричал он. — Тебе это знать ни к чему, на том свете все равно не с кем будет поделиться, — ехидно заметил Птица. Мы сражались, будто последние на свете. Он дрался с ненавистью, я — с отчаянием. Он промахнулся, и я подсекла его. Он упал на колено. Я бросилась вперёд, и вот он — момент. Я приставила кунай к его шее. Он поднял на меня взгляд. Весь взъерошенный, запыхавшийся. В глазах все ещё плещется злость, ярость. — Убей уже, не мучай, — медведь впервые подал голос. — и себя и его. Рука дрожала. А Шин все смотрел. Прямо в глаза. Прямо в душу. Мгновение — и он дернулся, а мой кунай дернулся вместе с ним. Голубое лезвие — в грудь. По рукоять. Пульсация и дрожь прокатилась до плеча. Рот наполнился слюной, глаза слезами. «Вкусно… друзья самые сладкие», — в ушах зашелестел до ужаса знакомый шепот. Это говорил кунай. Шин застыл, хватаясь за меня руками. Его светлые волосы прилипли ко лбу, глаза — всё ещё живые, всё ещё страшно настоящие. — Береги Хино… она упрямая, как никто… пообещай мне, — прошептал он, а губы окрасились красным. — Я обещаю… — голос сорвался, стал писклявым, к горлу поднимались слезы. — Я… я люблю её. — Он закашлялся. Долго, надрывно, кровью. — А тебя ненавижу. И с этими словами закрыл глаза. Я держала его, пока он не затих. Пока не перестал надрывно дышать. Он умер у меня на руках. И я умерла вместе с ним. — Ну… вот теперь ты настоящая, — протянул Птица с ветки, лениво крутя сюрикен на пальце. — Первая кровь всегда такая липкая. Медведь же швырнул свиток мне в руки: — Забирай. Ты добыла. Заслужила. Птица молча сложил тела в одну кучу, разлил масло. Огонь вспыхнул. Дым пошёл вверх. Я смотрела, как языки пламени пожирают лицо Шина, его пальцы, его память. Боль прожигала горло. А в нос врезался тошнотворный запах горелой плоти. Мне от этого не отмыться. Когда тела догорели, и на их месте остались только тлеющие угольки, заговорил медведь: — Всё. Возвращаемся. Я не ответила. Просто встала и пошла. Лес спал. Мы неслись по верхушкам деревьев, лишь шорох листвы под ногами и редкое потрескивание веток напоминали, что мы всё ещё живы, всё ещё не дома. Кровь на одежде подсохла, пальцы заныли от натуги, а глаза резало от бессонницы и воспоминаний. Я чувствовала, как дыхание сбивается. Как будто что-то внутри меня горит. Тлеет. Медленно. Но верно. — Эй, Мито-Кагэму, — раздалось сбоку, — без маски ты даже ничего. Милая мордашка. Жаль, что ты скоро ее вновь закроешь. Это был Птица. Его голос — насмешливый, с ленивой ухмылкой на кончиках слов. И впридачу теперь он знал моё настоящее имя. — Думаешь, теперь, когда ты кого-то прирезала, мы обязаны тебя бояться? Или наоборот — любить? — усмехнулся он, перепрыгивая ветку рядом. — Но ты держалась. Правда. Даже… впечатляюще. Особенно момент с Сарутоби. Не каждый новичок сумеет вот так, по приказу, своего. Я не ответила. Только крепче сжала зубы. А он всё продолжал: — Если что, я свободен сегодня ночью. Поговорить. Ну или… не только поговорить. — Отвали, Птица, — хрипло сказала я. Он засмеялся. Беззлобно, даже почти с уважением. — Ну вот, ты ожила. А я уж думал, что сломалась. Скучно с вами, если вы все вечно рыдаете. Медведь ни разу за всё время не обернулся. Но я чувствовала, что он всё слышал. И, вероятно, запоминал. Когда мы наконец вернулись, была глубокая ночь. Небо над деревней потемнело до синевы чернил. Ветер утих, и всё стало странно… спокойно. В подземелье АНБУ пахло сыростью и одиночеством. Я молча села за письменный стол и начала писать отчёт. Рука дрожала. Не от усталости. От чего-то более глубокого. Близкого к панике. К стыду. К потере. «Цель устранена. Документы изъяты. Потерь среди исполнителей — нет. Особое примечание: Выполнила приказ в полном объёме, ликвидировав целевое лицо, несмотря на личную эмоциональную связь. Дисциплину и стабильность в условиях стресса — сохранила». Я поставила подпись и встала. В зале нас уже ждал Данзо. — Прибыли, — тихо сказал Медведь. Я положила отчёт и свиток перед ним. Он просмотрел его быстро, словно заранее знал, что там будет. — Как она держалась? — спросил он, не поднимая взгляда. — Холодно. Чётко. Без колебаний, — ответил Медведь. Меня как ошпарило. Это была неправда… зачем он врет ему? — Она даже своего друга убила, — добавил Птица с тем же своим насмешливым тоном. — Прямо в сердце. Кунай до самой рукоятки. Я аж прослезился. Данзо наконец поднял взгляд. Его левый глаз блеснул. — Кагэму, — сказал он, подходя ко мне, — ты превзошла ожидания. Таких, как ты, немного. Мы — тень, и ты уже стала нашей частью. Теперь АНБУ — твой дом. И здесь, в этом доме, есть комната для тебя. Если хочешь, ты можешь переехать. Он протянул мне небольшой свёрток, завёрнутый в чёрную ткань. Внутри была тонкая серебряная цепочка — жетон. На обороте была гравировка: «Без лица, без прошлого. Только долг. 1573 Кагэму» — Ты заслужила это, — сказал Данзо.— Ты — одна из нас. Я поклонилась. Молча. Но внутри… внутри всё кричало. Я хотела поскорее убраться отсюда, сбежать прочь, зализывать раны. Поэтому сейчас быстрым шагом шла к выходу. Не оборачиваясь, не поднимая головы и практически не дыша. Потому что каждый вдох — напоминание, каждый шаг — адская пытка, каждый взгляд — испытание. Я жива, а он уже нет. Ночная Коноха была слишком тихой. Улицы спали, вместе с ними спали и жители. Я брела, смотря под ноги, молча разглядывая плитку. Двадцать шагов вперёд. Сорок пять шагов направо. Ещё десять. Двадцать пять налево. Прямо. Я шла и шла, пока не устала считать. Тогда я подняла глаза и увидела то, чего бы видеть не хотела. «Синяя яма» — один из неблагополучнейших районов Конохи. Сюда согнали весь сброд округи. Воры, попрошайки, бомжи и дальше по списку… по сей день вся деревня задается вопросом, почему всех этих людей здесь держат и не сослали куда подальше? Ответа нет. Но, кажется, я начинаю понимать другое… мои ноги сами привели меня на человеческую помойку. И теперь я как ни в чем не бывало стою и разглядываю ржавые ворота в мир маргиналов. Может, здесь мне и место? Над ухом раздалось громкое «кар», острые когти вцепились в плечо. Я опешила, рефлекторно постаралась сбить с себя раздражитель. Назойливая птица, которую я давно выучила наизусть, ловко перепрыгнула на мою в панике вытянутую руку и вновь заорала. — А тебе-то что от меня нужно?! При том в такой час! — Я уперлась в ворона стальным взглядом. Он молчал. — Ты меня прилетел позлить? Иди к своему хозяину и скажи ему, пусть отстанет от меня! Это точка! Но он просто сидел у меня на плече. Чёрный, как мои мысли. Спокойный, как смерть, которую я только что принесла. Его холодные когти вцепились в ткань, и я чувствовала это странное, неживое тепло — будто бы он не птица, а кто-то... он. — Шисуи… — прошептала я одними губами, не глядя. — Ты снова… следишь за мной? Ответа не было. Но он смотрел. Всегда смотрел. Даже если я просила не приближаться, даже если я сама сказала: «уходи». Он всё равно здесь. Смотрит. Через эти пустые птичьи глаза. Я сделала шаг вперёд. Потом ещё. Ворон вспорхнул вверх, а я просто шла, не разбирая дороги. Этот квартал вонял дерьмом и гнилыми надеждами. Грязь под ногами чавкала. Прохожие шипели друг на друга, смеялись как безумные, у кого-то на лице была кровь, кто-то просто валялся на асфальте. Тут не выживали — тут существовали. И я чувствовала себя частью этого. Я — как они. Тоже пустая. Тоже сломанная. Прошла мимо какой-то девушки, опирающейся о стену. У неё был размазанный макияж и короткое платье, которое ничего не прикрывало. Мы встретились взглядами. У неё в глазах — то же, что и в моих. Тьма. Потеря. Тошнота от самой себя. Я не выдержала. Открыла дверь первого попавшегося бара. Бродяга музыкант, одна лампочка на все помещение, дешевое пойло, густой сигаретный дым. Я села за стойку. — Чего будешь, красавица? — спросил бармен, сканируя меня взглядом. — Что-нибудь… чтобы забыться, — хрипло ответила я, поправив выбившиеся из хвоста пряди. Он только пожал плечами, поставил передо мной стакан с чем-то ядовито-янтарным. Я выпила залпом. Жгло. Как будто внутри и без того не горело. Я выпила второй. Потом третий. Глаза начали слегка плыть, мысли — путаться. А потом ко мне подсел кто-то. Высокий. Вонючий. Руки положил на стойку рядом со мной. — Вижу, у нас в квартале пополнение. — Он сделал короткую паузу, а я думала, как уйти. — И кто тебя сюда сослал, милая красавица? — Я сама себя сослала. — И за что же? — мне показалось, он придвинулся еще ближе, потому что завоняло еще сильнее. Будто он день за днем целенаправленно мочился и гадил под себя. — Мужик, отстань, я не настроена на знакомства. — Я снова отодвинулась от него, по-прежнему не поднимая взгляд. — А как насчет дружеских, ни к чему не обязывающих диалогов? — на мои плечи легли две тяжелые руки, ухо обжег шепот с гнилостным запахом. К горлу подкатила рвота. Мне было слишком мерзко оборачиваться и смотреть, кто за спиной, но эти омерзительные, влажно-липкие ладони на моих плечах не давали покоя. Поэтому я без зазрения совести взяла в руки недопитый стакан с выпивкой и плеснула его в лицо кому-то, кто стоял за спиной. Затем резко развернулась на стуле и ногой пихнула мужика маргинального вида на пол. Голова слегка кружилась от выпивки и резких движений. Со всех сторон раздался смех, хрюкающий хохот, откуда-то даже кашель. Я впервые обвела взглядом кабак, в котором имела честь находиться. Посетители сидели по углам, словно черти. Небритые, немытые, слишком мёртвые, чтобы жить. — А ты, я смотрю, с характером. — Шутливо заметил мужик, все еще сидящий рядом. И когда я подняла на него взгляд, в меня врезались голубые глаза, светлые, чистые, такие же, как были у Шина и парня, которого я убила. И я застыла, не в силах пошевелиться. В голове будто звенел колокол, сердце делало кульбиты, правая рука — забравшая жизнь друга, жгла, будто её варили в котле. — Всё-таки я понравился тебе, да? — его рука медленно опустилась на моё колено, осторожно поползла вверх. А я не могла оторвать взгляд, смотрела, словно загипнотизированная, и чувствовала, как горячая слеза ползет по правой щеке вниз. Он мертв. Он больше никогда не засмеется. Никогда не заговорит. Не увидит Хино. Не признается ей в чувствах. Его больше нет. Только пепел, где-то у северной дороги… И в следующий миг всё изменилось. Раздался резкий, оглушительный звук — и сквозь душный, прокуренный воздух бара пронёсся ветер. Словно кто-то распахнул все окна и двери одновременно. Словно лес сам вдохнул сюда ночной холод. А потом — тишина. Рука мерзкого мужика вдруг резко отпрянула от моего колена. Я моргнула. Он сидел на полу. Не упал — вылетел. Как будто его выдернули из времени. Он прижимал к груди запястье, шипел, сверкая жёлтыми гнилыми зубами. — Что за... — начал он, но голос задрожал, и мужик не договорил. Потому что появился он. Из темноты. Из небытия. Из теней. Он просто стоял — в двух шагах от меня, с опущенными руками, в тени, сквозь которую всё равно проглядывались знакомые черты. Глаза, от которых в жилах стыла кровь. Спокойствие, которое пугало сильнее ярости. Шисуи. Сзади, на пороге бара, тонкий силуэт птицы на мгновение оторвался от стены и растворился в ночи. А он шагнул ближе ко мне. — Поднимайся, Мито. Мы уходим. — Голос — спокойный, почти мягкий, но звучал как приказ. Я не пошевелилась. Слёзы продолжали стекать по щеке. Губы дрожали. — Что ты тут делаешь… — прошептала я. — Я же просила… — Я всегда рядом, даже когда ты говоришь «уходи». — Его взгляд стал ещё глубже. — Я видел. Всё. И я все знаю. И ты помнишь, я клялся быть рядом, и я сдержу слово. Я закрыла лицо руками. Стыд. Грязь. Вина. Я будто была сделана из осколков. Хотя, казалось, даже те пошли трещинами. — Я не достойна… — выдохнула я. — Я убила его. Своего друга. Я грязная, как те, кто здесь. Как он. — Я кивнула на валяющегося у стены мужчину. — Ты не должен был приходить… Он подошёл. Присел рядом. Осторожно отодвинул мои руки от лица и посмотрел в глаза. — Знаешь, кто приходит к тем, кто тонет? — он положил ладонь на мою щёку. — Не те, кто судит. А те, кто любит. Моё дыхание сбилось. Я снова начала плакать — не от боли, а от его близости. От того, что он был. Рядом. Несмотря ни на что. — Всё внутри меня чернеет, Шисуи. Я не знаю, кто я теперь. Не знаю, выживу ли. — Я прижалась лбом к его плечу. — Я хотела забыть. Хотела разрушить себя. Чтобы ничего не осталось. — Я не позволю тебе исчезнуть. Мы сидели в этом поганом баре, посреди тварей и теней. Но он был рядом. И это была единственная искра света, за которую я могла уцепиться. Он помог мне подняться — легко, будто я весила меньше перышка. Его рука уверенно легла мне на поясницу, и я почувствовала, как дрожь в ногах понемногу уходит. Его тело — тёплое, сильное, живое. Настоящее. Я уставилась в его шею, не смея поднять взгляд выше. Я слишком слаба, чтобы смотреть ему в глаза. Пока. Он провёл меня к выходу — не торопясь, не оборачиваясь. Просто уверенно, как будто всё вокруг уже под контролем. — А как же… — тихо начала я, кивая назад, в сторону бара. — Они же видели меня… они… — Не беспокойся, — отозвался он, и в его голосе зазвучала сталь. Он чуть замедлил шаг, поднял одну руку и сложил печать. — Бо‌кацу Гэндзюцу: Кири но Омои. — Его глаза вспыхнули красным, и весь бар словно содрогнулся. — Этой ночи не было, спите спокойно. Воздух в помещении уплотнился. По всем углам, в каждой тени будто зашептали вороны. Бармен замер, его лицо потеряло выражение. Мужчина, в которого я плеснула выпивку, просто уставился в пустоту, слегка раскачиваясь. Остальные завороженно смотрели в никуда. — Никто не вспомнит. Никто не видел тебя. Никто даже не знал, что ты заходила, — сказал Шисуи. — Ты призрак для этого места. Пыль в углу. Пустое сиденье. Он взял меня за руку. Ладонь — крепкая, но тёплая, нежная. И мы шагнули в ночь. Мы долго шли. Он не говорил, и я тоже молчала. Деревья вокруг всё гуще, воздух — прохладный, но чистый. И только когда мы вышли из леса, передо мной открылся вид, от которого защемило в груди. Склон холма, уходящий вниз к бездонной темноте. А за ним — звёзды. Сотни. Тысячи. Все над нами, над этой землёй, такой кровавой и жестокой. Всё было безмолвно. Безмятежно. А посреди поляны, будто специально, — стояла деревянная скамейка. Одинокая. Простой кусок дерева, но в этом месте она казалась чем-то важным. Почти святым. — Иди, садись, — сказал он. — Это… моё место. Теперь и твоё. Я села. Дыхание перехватило. Такая тишина. Такая пустота вокруг — и он рядом. Он стоял, глядя вдаль, но потом тоже опустился рядом со мной. Близко. Настолько, что я чувствовала его плечо. — Я говорил с твоей матерью. Пока ты была на миссии, — наконец заговорил он. Я резко повернулась к нему, и он чуть улыбнулся. — Цунаде-сама… поставила условие. Только одно. — Он посмотрел прямо вперёд, не моргая. — Если я стану самым сильным шиноби, которого будут знать во всех пяти странах. Только тогда она разрешит мне быть рядом с тобой. — Ты серьёзно?.. — прошептала я, ощущая, как что-то в груди начинает сжиматься. Надежда? Боль? — Помолвка — фикция. Я расторгну её. У меня есть план. А пока... — он повернул ко мне лицо. — Я прошу тебя подождать. Два года. Всего два. И мы будем вместе. Официально. Честно. Без скрытности, без боли. Я молчала. Слова были где-то внизу живота, не могли вырваться. Хотелось смеяться и плакать одновременно. От страха, от любви, от невозможности. — Мито. — Он взял мою ладонь в свою. — Подожди меня. Пожалуйста. Я сжала его пальцы. Он был горячий. Настоящий. Живой. Мой. — Только если ты сдержишь обещание, — прошептала я. — Только если ты не оставишь меня. Он улыбнулся. Беззвучно. — Я не оставлю. Даже если придётся исчезнуть — я буду рядом. Всегда. И я позволила себе поверить. Росток пророс.