Здесь разбиваются души

Шестнадцатый по счету день мая выдался душным. Тяжелый воздух так же, как темно-серые низкие облака, опустился на плечи огромным неподъемным грузом. Дышать было невыносимо тяжело. Ветер обжигал глаза и кожу, а пробравшись в грудь, выворачивал наизнанку внутренние органы. Место палящего солнца скопление облаков, которые лишь изредка позволяли голубому небу размазывать светлые пятна по полотну, и повышенное атмосферное давление. Погода норовила остановить чье-то сердце. Словно небесам было мало сердец, которые уже никогда не вдохнут свежий воздух в кровь. Погода была под стать её мироощущению. Дышать не получалось от смертельной радиации, распространяющейся по всему телу девушки. Красивый закат её души был окрашен в огонь самого сильного ядерного взрыва. В голове Гермионы Грейнджер полыхала война, которой теперь долго не будет конца. Еще очень долго от неё будет пахнуть душным воздухом и серой. Металлические ожоги от пережитых травм еще долго будут украшать её грудную клетку. Они будут годами впиваться в кожу и оставлять глубокие борозды в венах. Её будет продолжать штормить и торкать, похлеще, чем от наркотических веществ. И, возможно, придется вопреки собственным принципам признать — ей жизненно необходимо медикаментозное лечение и терапия. Потому что, то, с какой силой скреблось где-то под ребрами, Гермиона Грейнджер не могла описать ни словами, ни действиями. Адски сильно больно. Её солнце сгорело между небом и морем в тот миг, когда лучший друг замертво упал на мягкие простыни больничной койки. Маленький мальчик с яркими рыжими волосами не заслуживал такого конца. Она пришла спасти его, но, в конечном итоге, он умер на её глазах. Осколки воспоминаний впивались в сознание. Резали незажившие раны, впиваясь во внутренние органы сильнее. Еще шаг и глаза до кроев заполнились кроваво-красным. И в легких больше не осталось воздуха. Только соленая вода. Солнечный свет из-за расступившихся облаков ударился об океан скорби в её глазах и размазался неоновым лаймом в зрачках. Хотелось выблевать все чувства, чтобы перестать давиться кислородом от передозировки эмоций. Гермиону Грейнджер ломало. Сильно. Девушки было холодно в середине мая. Кислый привкус горя застрял в горле огромным комком не произнесенных проклятий вслед мерзавцу, который напоследок вручил ей стопку документов. Словно подарок. Эта стопка написанных от руки показаний, полной биографии ордена «Тейваз» навсегда останется побоями на теле Гермионы. — Почти тринадцать лет назад один из опытов ордена пошел не по плану, — тихие слова отражались от облаков громким шепотом. Бесстрастный голос, лишенный всякого окраса, казался молодым людям, что стояли по обе стороны от Грейнджер, чужим. Пугающе чужим. — Не рассчитав количество магии, молодые волшебники убили мальчика — сироту. Его тело просто не выдержало натиск сильной магии, — голос дрожал, но девушка не останавливалась. Она вела мысль дальше, точно рассказывала не живым, а мертвым, что лежали в двух могилах перед ней. — Дориан Гайдербер решил, что им удастся остаться незамеченными, к слову, так и вышло, — усмехнулась Гермиона. Её лицо исказила кривая улыбка, полная сожаления и горя. — Они закапали труп мальчика на отдаленном кладбище — в одной из деревушек Лондона, — слезы остались пеленой на её покрасневших глазах. Они начали резать щеки, оставаться горячими линиями на шее. — После произошедшего люди стали уходить из ордена, потому что страх, что, если волшебники продолжат работу методами Гайдербера, рано или поздно об их преступлении узнают. Тихо ушли все, кроме Мартина Филлигана. Он попытался пойти против Дориана, за что поплатился жизнью, — тишина нарушалась только её голосом и сильным ветром, что шумел где-то в верхушках деревьев. — Дориан подстроил его смерть и в этом ему помогли те самые Трей Монтерой и Ричард Грей. Более того, под угрозами они заставили жену Мартина покинуть страну вместе с сыном. Взять для них другую фамилию и имя, — Гермиона сделала глубокий вдох перед тем, как продолжить. — Она была Марией Филлиган, а стала Мией Филл, а сын — Филиппом, — голос её растворился в древесном запахе, который окружал кладбище, благодаря густому лесу. Здесь было много птиц, мокрой земли и тоски. Теплый день был ядовитого грушевого цвета. Он въедался в мозг так же, как вся вышеперечисленная информация оставалась в каждой клеточке трех молодых тел. Гермиона дрожала от количества чувств. Драко Малфой не имел достатка эмоций. Ему хотелось залить каким-нибудь слишком крепким алкоголем всё произошедшее с его сознанием за последнюю неделю. Сильнодействующим, пожалуйста. В нечеловеческих количествах. Чтобы свалиться в беспамятстве на мраморный пол в холодной гостиной дома. Перерезать себе глотку не хотелось, только лишь несколько недель не выходить из состояния алкогольного опьянения. Еще лучше на пару с Блейзом. Чтобы, в конечном итоге, они вдвоем утащили за собой и Гермиону. Это дно со светящимися звездами в бокале было явно приятнее, чем то, где девушка находилась сейчас. Оно выглядело безопаснее. Внутри Блейза Забини была январская Сибирь. Дыхание застыло ледяными кинжалами. Оно проводило вскрытие их живых тел. Словно желая утащить под землю. Положить рядом с умершими. Убитыми. Но внутри каждого стоял яркий запах оксида серы. То же, что и запах загорающейся спички, но невероятно токсичный. Еще секунда в окружении бесцветного газа — удушье. — Он мстил за отца, — тяжелым голосом произнес Блейз. Его глаза впивались в свежую могилу с еще не осевшей землей. Он знал, что там похоронен Рональд Билиус Уизли. Он умер в одно мгновение от яркой вспышки зеленого цвета, которая ударила ровно в солнечное сплетение. Умер в мучениях от заклинания, которое несет в себе быструю безболезненную кончину. У этого паренька должна была быть великая жизнь, полная побед, семья, но он был болен. Чертовски сильно. Психически. Он был отравлен, что повлекло еще и страдания физические. Блейзу Забини было искренне жаль его, хотя он и не был уверен, смогли бы они спасти его, если бы запрещенное заклинание не отняло его дыхания. — Но как ему удавалось? — прогремел голос мулата через несколько минут. Гермиона только пожала плечами. — Мистер Хилл общался с ним тесно, — её голос захрипел. — Возможно, он привел первые три жертвы ему в руки, сам того не зная… — Поэтому он выглядел таким нервным и напуганным, — подал голос Малфой. Впервые за час, что они находились на кладбище. — Да, — согласилась Гермиона. — Мисс Филин он убил с помощью цветов, которые после благополучно забрал, — её речь вдруг сорвалась на шепот. — Он был прямо у меня под носом, а я не видела, даже подозревать его не хотела, — нотки детского плача пробрались через сильный женский голос. Девушка сделала тяжелый глубокий вдох. Задержала дыхание, пока голова не начала кружится. Невыносимо больно для неё одной. Она не могла найти ни одной вещи, которая осталась от её прошлой жизни. Её тело теперь было усыпано еще большим количеством шрамов, которые не затянуться. Боль физическую хотелось приносить своей собственной рукой ежесекундно. Чтобы кровь не останавливалась никогда. Чтоб дыра в груди не свистела так громко. Алая злость на весь этот проклятый мир. Хотелось убивать за несправедливость и равнодушие. Но Гермиона только провела трясущимися ладонями по щекам, размазав по коже соленые капли, и наклонилась к могиле. Полевые цветы аккуратно легли на теплую землю. Теперь у него больше нечего никогда не будет болеть. Теперь он не будет задыхаться от давящих на него негативных эмоций. Улыбка появилась на лице Гермионы. Искусанные красные губы тряслись в тихой истерике, но в ней уже несколько ночей как подряд закончился весь крик. Осталась только пустота в карих глазах. Они больше не выглядели как самый прекрасный рассвет. Теперь они вообще не имели цвета. Букет подсолнухов опустился на могилу рядом. Они такие же яркие и счастливые, какой выглядела Джинни Уизли в глазах Грейнджер всегда. Она тоже не чувствовала ни боли, ни тревоги, ни животного страха. Все закончилось, а дальше в девичьих глазах, которые закрылись в середине апреля от чужого ножа, было только самое умопомрачительное солнце. Счастье, которое в груди отзывалось теплотой и пением птиц. Гермиона ни на секунду не переставала любить юную леди с характером война. Фред позаботится о них, она верила. Они все позаботятся друг о друге там. Еще один букет оказывается на могиле старшего брата. Гермиона обязательно расплачется, когда окажется дома и наполнит бокал до краев. А сейчас она только с силой сжимала ладони и просила прощение у друзей за то, что не уберегла. За то, что вряд ли сможет в достаточной мере позаботиться об их родителях. Шепот отражался от могил и дорогих надгробных плит, впивался в голову двух молодых людей, стоящих позади. Отпечатывался на внутренней стороне черепной коробки. Её шепот, который выдавал всю слабость, показывал, что Гермиона Грейнджер — героиня войны — всего лишь маленькая девочка, на судьбу которой выпало слишком много крови. Слишком много смертей близких людей. Так же, как на судьбу Гарри Поттера, который после похорон друга, не послушав никого, сел на поезд на другой конец Англии. А через пять дней мальчик, который выжил — просто мальчик, который хотел жить, а не воевать за жизнь — находился уже на другом краю Европы. Её шепот воспламенял желание Драко подойти и с силой дернуть девушку за плечи. Вылить на нее всю свою боль горячей правдой — она не виновата ни перед кем. Гермиона точно не была тем человеком, которому следовало извиняться перед покойниками за слабость. Извиняться за то, что она больше не могла и не хотела кого-то спасать. Не хотела вытаскивать Молли Уизли из ментальных ям и траура. В ней самой было слишком много скорби и пепла. Ей самой бы найти выход. Малфою хотелось увести девушку от этих крестов и каменных надгробий. Хотелось напоить горячим чаем и напомнить — она пыталась. И она победила, в конечном итоге, спасла четверых детей и добилась самого сурового приговора для Алана Филлигана. Малфою хотелось очень обнять её душу и заново научить дышать свежим прохладным воздухом через открытое окно. Только не здесь. Школа Хогвартс стала местом, где в дребезги разбиваются души. Ни в этом городе. Возможно даже ни в этой стане. — Что мы будет делать с этим? — тяжелым голосом задал вопрос Блейз, когда Гермиона поравнялась с молодыми людьми. Он кинул взгляд на сумку, на дне которой лежала стопка документов, составленная мертвецом больше десяти лет назад. Документов, подтверждающие преступление, в котором виновны десять семей чистокровных волшебников. — Сожжем, — тихо отрезала Гермиона, даже не глядя на друга. Ее голос резал по металлу, пускал крупную дрожь по плечам. Драко полоснул серыми глазами по её угловатому лицу, попытавшись прочитать объяснения данного заключения. Хотя, приложив немного логики и сопоставив её с моральным состоянием не только юной волшебницы, но и молодых людей, можно было легко догадаться. — Наш мир и так перенес много утрат. Это дело почти тридцатилетней давности, а все эти люди уже близки к пожилому возрасту, трое из них умерли много лет назад, — голос Гермионы выражал самое яркое безразличие за всё время, что Блейз и Драко знали её. За всё то время, что она знала себя. — Да, преступлению нет прощения, но я не собираюсь брать на себя ответственность доламывать жизни людей, которые уже потеряли детей. — Мы сожжем эти записи, — в полголоса подтвердил блондин. — А потом уедем, — молодой аристократ сказал это четко, без сомнений в своих целях. Малфой положил худую женскую ладонь в свою и аккуратно сжал. Попытался передать хоть каплю тепла её душе через мягкое простое прикосновение пальцев. Ему так хотелось подарить этой девушке чувство защищенности и отобрать навсегда ощущение одиночества. Малфой заключил девушку в объятия, коснувшись в тот же миг её истерзанной души своей. В его груди тоже хранились только разрушенные бомбами руины, но он старался быть сильным. Для неё. Тяжелая теплая ладонь друга легка на плечо молодого аристократа. Сквозь прикосновения лились поддержка и понимание. И стоять ровно на холодной земле кладбища становилось легче. Они делились друг с другом тоской. Высвобождали самые темные страхи. Оголяли напряженные нервы. И мечтали, что когда-нибудь запах мятой клубники и солнечного моря они почувствуют вновь. И их души вновь наполняться счастьем.