Fight back

Тут же вспомнились странные шептания ребят, когда он опоздал на урок, судя по всему, им, как и Антону, необходимо привыкнуть друг к другу. Ведь ничего просто так не случается. Да, хоть и его новые одноклассники не встретили его особо дружелюбно, но не могло не радовать то, что они действительно друг за друга стоят горой. И им абсолютно неважно, какого человека они защищают, главное то, что этот человек является частью их сплоченного коллектива. Даже, если он бесспорно не прав, если заметно перегнул палку, то можно утверждать точно — его действия смогут оправдать, его смогут понять, его защитят. Зинаида Николаевна тут же вернулась к уроку, забыв уже о конфликтном Ромке, который успел неосознанно создать совсем невесомый ряд проблем. Взбунтовавшиеся и ликующие одноклассники сели за парты, но довольный шепот не прекращал наполнять кабинет географии своим присутствием ещё до его конца. Катя облегченно выдала из себя полуулыбку, принявшись писать тему дальше, а Антон не мог произнести те самые искренние слова: — У вас такой дружный класс, — взор заинтересованных зелёных глаз обратился к нему, а он продолжил, — в прошлой школе я даже не поверил бы, что такие классы существуют. Катя приостановилась писать, поглаживая шариковую ручку кончиками пальцев, она тихонько обратилась к нему: — Почему? Антон, не глядя на неё, мученически выдал из себя полуулыбку, сдержанно вздохнул: — Потому что я никогда не был членом таких классов, — она окончательно положила ручку на корешок тетради, которая весьма уже успела перенять тепло от Катиных пальцев. Староста, незаметно сложив руки в замок, принялась внимательно слушать, — я сменил достаточно много школ, но такого единого коллектива ни разу не встречал, — эти слова, судя по всему, разжалобили ее, наверное, они прозвучали настолько печально, что Катин взор мгновенно потускнел, миролюбиво сочувствуя. Сам для себя не ожидая, он начал откровенно излагать своё прошлое, в котором не было ничего радушного, кроме художественной школы, в которой он успел завести кое-какие знакомства. Но больше всего поразило то, что она не была в тот момент гадкой змеёй, которая постоянно словесно пускала яд на всё, что движется, не стала стервозно язвить, как обычно делала, а стала для Антона достойным и желанным слушателем. Нельзя удостовериться, что ему нужно было кому-то выговориться, но сейчас его словесный поток невозможно остановить. — Я считаю, это прекрасно, вы все сразу начали защищать.. Пятифана, хотя он был не прав, — обоворожительно поднялись уголки губ старосты, но она явно заметила, что у Антона есть некая неприязнь к Ромке, поэтому поспешно собралась переубедить его. — Послушай, Антон, — его усталый взгляд зацепился за её миниатюрные губы, которые молвили слова, которые ему запомнились потом надолго, — Рома, честно, неплохой человек, — Катины очи загорелись живым огоньком, который слабо поблескивал при тусклом освещении люминесцентной лампы, а слова старосты казались сущей околесицей, которую выдумали на ходу. Хотелось вымолвить что-то поперёк её чуднóй реплики, — я знаю, что ты хочешь возразить, но выслушай, — и вправду, неужели по нему настолько заметно видно, когда он с чем-то не согласен? Терпеливое молчание Антона спровоцировало благодарный взгляд Кати, которой было настолько отрадно знать, что он не такой упрямый баран, который даже не выслушает её, что она мягко продолжила, а взор её потеплился, — я не собираюсь сейчас оправдывать Пятифанова, наоборот, согласна с твоей точкой зрения, но поверь, — её крохотная рука подперла белоснежную щеку, — пройдет время, Антон, и ты поймешь, что все могут быть хорошими, — Катины слова почему-то вселяли в него уверенность, а её искрящиеся убежденностью очи лишь подкрепляли её железобетонную речь, но последние два слова напрочь покоробили сознание Антона, он глазел на старосту с немым изумлением, когда с её уст непоколебимо сорвалось, — даже Ромка. Сейчас ему казалось, что Катя не в себе. Может, не выспалась, не позавтракала с утра? Так как сейчас Антон непоколебимо уверен, что она в данный момент несёт несуразную околесицу и нелепый абсурд. Еще раз, что? Он никогда бы не смог поспорить, что могут быть хорошими все. Но с недавней поры он познакомился с таким человеком, как Пятифанов. Человек, который по мнению Антона, никогда не сможет стать хорошим. Кто угодно, но не этот безалаберный и распоясавшийся хулиган. Хоть у него и не получается презирать его в те худшие моменты времени, но он никогда не сможет даже посвятить крупицу своего драгоценного времени на то, чтобы поверить, распознать, проанализировать, что этот человек может быть хорошим, да ни в жизнь! Ни за что. Никогда. Это фактически нереально и невозможно. Антон готов биться об заклад, но никогда Пятифанов не сможет стать таким. Никогда. Он неверяще покачивал головой, Антон с серьезностью в голове произнёс: — Кать, ты с неба свалилась? — этот риторический вопрос застыл в воздухе, старосте явно не нравилось, когда её принимают за дуру, но Антон тут же продолжил, — ты несешь полнейшую несуразицу, — и, с решительностью взглянул в глаза, наполненные ещё мизирными капельками надежды, но после следующих слов Антона, она угасла окончательно. Катина надежда потухла. — Пятифанов никогда не будет хорошим. Катя остервенело взбеленилась тотчас, смотря на Антона сумасбродным взором, разъяренно цедя: — Слушай, я знаю этого человека намного больше, чем ты, — миниатюрные руки сжались в такие же маленькие кулаки, не зная Катю, Антон бы умилился её ярости, но сейчас ему казалось, что это точно не то, что необходимо делать сейчас, — а именно восемь лет, — она с непоколебимотью внушала Петрову, что здесь не прав только он, — и за эти восемь лет я уверена в этом человеке, и поверь, ты его просто не знаешь, — Катин взгляд, кажется, на йоту смягчился, а её руки вернулись к писанине, намекая Антону на то, что их разговор окончен. Не хотелось портить отношения с Катей, но и верить в эту нелепую чушь он не горел особым желанием. Лучшим вариантом было бы просто проигнорировать слова старосты, но Антон понимал, что она ни в чём не виновата. Не виновата в том, что Пятифанов вымогает, возможно, последние деньги у ребят, заботливо оставленные мамами утром, что несправедливо поступает по отношению к Антону, что, вероятнее всего, притворяется паинькой, а за спиной её с звериной жестокостью, невзирая на прелюдии, избивает людей, которые ни в чем не провинились. Он не мог гневаться на нее, так как это нечестно по отношению к Кате. Но она подумала хоть немного, что именно Ромочка, который «может быть хорошим» относится к нему совершенно не по-хорошему, так почему он должен сейчас включить эмпатию и поверить Катиным россказням? А она сможет проникнуться ненавистью Пятифана к нему? Конечно, нет. Теперь-то понятно, почему Смирнова так рассуждает и заверяет его в обратном. Но Антона конкретно выводило это из себя, не Катя. Совсем не она. А её слишком уж доброжелательное мнение о Ромке, её отношение к нему. Кое-как найдя в себе силы не взорваться, как ядерная бомба, которую заминировали тотчас, и уже таймер безжалостно отсчитывал секунды до опасного взрыва, сдержанно прошипел, чуть ли не сквозь зубы: — Ладно, извини, что усомнился в твоих словах, — и на Катю эта реплика мгновенно подействовала в положительном ключе, так как её проницательный взор мигом вернулся к Антону, с явным интересом слушая его, она покрутила ручку в руках, — но и меня пойми: как мне человеку, с которым у него невзгоды, слышать, что он может быть хорошим? — взгляд глаз цвета безоблачного неба обратился робко к ней. Катя благодарно кивнула, судя по всему, она не ожидала получить робкие извинения от Антона, поэтому решила не продолжать разговор на едкой ноте, а закончила его комфортным молчанием, которое нужно было им обоим. Рука потянулась к дужкам очков, намереваясь поправить их, как Антон делал всегда, когда им овладевала тревога, но их и след простыл. На Антона настигло чувство ужасающего страха, которое навязчиво ледянило внутренности, ополаскивая их от и до. Его будто ушат холодной воды окатил. Очков не было, тех окуляр, которые были на нём утром! Теперь-то стало кристально и прозрачно понятно, почему он так мутно видел окружающие его лица, предметы и собственные руки, которых осыпала резко накатившаяся мелкая дрожь. Катя, заметившая смену настроения Антона, кинула взор пытливых глаз на него с немым вопросом. Антон проигнорировал это, начав судорожно вспоминать, где он мог посеять очки? Может, дома забыл? На тумбочке, но в сознание неприятным воспоминанием забился момент, когда он вышел из тёплого дома, тогда взгляд помутнел, это значило то, что он точно был с ними на улице. Может, когда пришли хулиганы пришло помутнение? Когда Бяша и Кактус шли с ним до здания, но и тут мысли пришли в тупик. Так как он отчётливо помнил, что окуляры запотели, стоило ему переступить порог школы. Значит, с очками он расстался в школе. И тут его осенило. Тот паренек, которого он по случайности сбил, когда бежал оторопью на урок географии. Антон по ошибке столкнулся с ним, и, наверное, очки незаметно приземлились рядом с юношей, а он второпях поднимал чужие книги, напрочь забыв про то, что зрение мгновенно ухудшилось именно после столкновения. Черт.. В стенках мозга бешено засвербели метающиеся туда-сюда загнанные в ловушку мысли. Где сейчас его очки? Где ему искать того парня? Что делать? Вдруг они разбились, или их кто-то уже раздавил? Вдруг их кто-то подобрал? Вопросы роем забили в разуме. Отпроситься сейчас и пойти туда, чтобы найти пропажу? Может, их там уже нет? Не успев, что-то предпринять, как Зинаида Николаевна одной фразой угомонила уже бурно разрастающийся смерч идей в голове Антона: — Итак, до конца урока остаётся пять минут, — взглянув на настенные часы, чтобы убедиться, Зинаида Николаевна спешно продолжила, — поэтому записывайте домашнее задание. Значит, сейчас его точно никуда не отпустят. Ему необходимо отсидеть эти чертовы пять минут. Гул сердца нарастал от паршивой ситуации. Как можно быть таким рассеяным и так безответственно относится к таким вещам. Он знал — стоит ему потерять очки, то возникает большая вероятность того, что ему точно не купят новые. Так как это надо ехать в ближайший город, в котором есть магазин оптики, но новые очки стоили уйму денег, которую было непозволительно тратить маме на очки, тем более, когда настали такие времена, когда папа уехал от них. Эта мысль намертво вгрызлась в него прочным капканом. Сидя, словно на колючих иглах, он успел проклянуть эти злосчастные пять минут, которые длились неимоверно долго и мучительно. Сказать, что это были самые-самые долгие пять минут в его жизни — ничего не сказать. Прозвучала долгожданная трель звонка, которую так сильно мечтал услышать Антон, его заветные грёзы были на равне с тем самым чувством желания вылить ушат холодной воды на себя во время мучительного зноя. Сейчас, если бы не проклятая пропажа, он при заветном желании закрыл уши руками, чтобы не слышать слишком громкий звонок, который рекошетил от бетонных стен. Как, оказывается, легко ужасные события могут по щелчку пальцев поменять мнение о раздражающих вещах, которые каждый день заставляют все больше ненавидеть себя за их присутствие. Антон был одним из первых, кто тут же встал из-за парты, кто стремительно собрал свои вещи, кто небрежно запихал учебник и тетрадь в рюкзак, кто накинул на себя лямки портфеля и молниеносно ретировался из кабинета географии, кинув Зинаиде Николаевне напоследок сухое «до свидания», которое не успело дойти до ушей учителя, растворившись в гуле, создаваемым одноклассниками. Вылетев, как пуля из подпольного ружья, он забыл поприветствовать Полину, которая была обескуражена его спешным уходом. Не обратил и малейшего внимания на Катю, которая потеряла уже связь и попытки заговорить с ним, пытаясь расспросить, почему он так засуетился. Все это теперь казалось такой мелочью, ведь сейчас его очки даже черту неизвестно, где покоятся. Расплывчатое зрение всё также подводило, лишь пагубно нагнетая этим, забив о стенки мозга, которые уже в панике, не знали, как успокоиться. Он даже успел врезаться в бедных школьников, лаконично кидая им вслед тихие «простите», «извините». Не хотелось повторять судьбу, как с тем парнем, Антон уже потерял очки, а что еще он может упустить? Он извилисто миновал почти пустые коридоры, в которых находилось от силы человек пять, разбросанные по разным расстояниям друг от друга. Намереваясь также легко обогнуть за угол бетонной стены, как Антон тупо влетел в кого-то, едва ли не сбивая того с ног. В нос смертельно впилась невыносимая вонь табака, которая смешалась с ненавязчивой примесью чуть освежающего запаха улицы, приятной влаги, которые отнюдь не много разбавляли неизъяснимые потуги Антона, который думал, что вот-вот задохнется и потонет в этом чудовищном зловонии. Но человек, в которого он врезался, кое-как сдержал равновесие, инстинктивно придержав Антона за плечи. Он хотел было лаконично извиниться вновь и унестись подальше отсюда к тому месту, где последний раз сбил также невинного парнишку, если бы не.. Гадкий гогот двух персон с обеих сторон омрачило настроение Антона в край. Чëрт! Ну почему у него всё идет через одно проклятое место? Почему?! Естественно он догадался, чей этот гогот был. Но настроение Антона уже и так говняное, что хотелось наорать на кого-то, выплеснуть это раздражение. А еще усугубило то, что он врезался в человека посередине, и это значило, что по бокам от Антона стоят два его мерзкопакостных товарища, которые сейчас, Антон был готов поклясться, уссывались со смеху. А еще больше с этим добавился колючий, едкий и презрительный взгляд омерзительных зеленых глаз, который осточертел настолько, что захотелось пренепременно вырвать содержимое своего желудка прямо на обладателя этого ненавистного взгляда. Опять эта шайка. Вся в сборе. — А где твои уебистые окуляры, Антошка? — противно съехидничал Кактус, сиплый голос которого раздался справа от Антона. — Два глаза потерял, на, — ненужная лепта бурята была внесена с левой стороны от головы юноши. А Пятифанов молчал. Ничего из своего помойного рта и вымолвить не мог. Только сейчас Антон обратил внимание на его мрачное настроение, сквозящее недовольством даже смотреть на юношу, чуть ли не сбившего его только что с ног. Спустя минуту молчания, которую сохраняли все беспрекословно, даже Кактус с Башен перестали громко ржать, лишь тихо подставляли для этого рукава кофт, едко переглядываясь друг с другом. Антон уже собирался рыпнуться и подорваться с места, забыв, кто сейчас перед ним находится, кто бесстыже вперился в него взглядом, непонятно только, каким, то ли разъяренным, то ли осуждающим, кому сейчас предстал вид нахмуренного и прищурившегося юноши без необходимого аксессуара, но Пятифан первее и грубо разрушил тишину, которая сейчас набатом давила на стенки мозга: — Чё вылупился, крот? — и, не успев хоть что-то ответить поперёк, как хулиган оттолкнул его с такой силой, что Антон чуть ли не упал на пятую точку, — Отойди от меня, педик ебаный, — выплюнутые слова в воздух подействовали на Антона совсем в негативном ключе. Его проснувшийся гнев, его тревога за очки, за которые сейчас гулко со скоростью света било сердце о стенки тела, за которые он был готов кинуться на кого-то с кулаками. Все эти эмоции переполняли его поперёк горла, устраивая неизбежный переполох. Он обязан хоть и не кинуться на Пятифана с кулаками, а защитить себя, выплеснуть гнилой поток чувств на него хотя бы словесно: — Знаешь, что, Пятифанов? — эта гневная бравада довела бы его самого до зубного скрежета, поэтому он нагло отмахивался от него словами, как от надоедливой мошкары, не думая совсем о чувствах Пятифанова, — тебя все абсолютно ненавидят, — правдивые слова резали, приносили душевную боль, — все до единого, но никто тебе об этом не скажет, — ненавистный взгляд зелёных, как спелый крыжовник, глаз уже никак не вселял Антону страх, наоборот, этот взор свидетельствовал его решимости, — потому что все боятся сказать тебе что-то, — Пятифанов вслушивался в такие провокационные речи, не перебивая, но чувствовалось, что он уже нестерпимо потирает окровавленные костяшки, готовясь к мордобою, — а я не боюсь, — невзирая на присутствие Кактуса, Бяши, Антон бесстрашно ходил по тонкому льду, казалось, один шаг — провалишься, замерзнешь до смерти, никто тебе не поможет, — и я тебя ненавижу. Сейчас ему бесспорно полегчало, с сердца, хоть и ненадолго, упал тяжёлый груз, оставляя за собой полную наслаждения пустоту, которая заполнила сознание. Стоящие рядом Бяша и Кактус пребывали в заметном изумлении, но молниеносно подорвались: — Слышь, бля, рот свой замолчи, — Кактус резко пихнул его рукой по плечу, будто старался оградить Ромку от него. — Во-во, бля, ебало на ноль сделай, додик, на, — Бяша предостеригающе двинулся вперёд, прикрывая Ромку плечом, облаченное в тёплый свитер. У Пятифана загорелись умопомрачительные звездочки ненависти, злобы, ярости. Все это доставило небывалое блаженство Антону, который впился своими стылыми очами в лицо хулигана, которое выражала такой спектр эмоций, который Антон не видывал со времён своего рождения. Желваки ходуном плясали по недовольному лицу. Глаза яростным пламенем вспыхнули зелёной агонией, разрастающейся буйным шквалом, который готов был расплескаться с новыми силами тотчас. Брови нахмурились, образуя морщинки на переносице, обветренные на ветру губы исказились злым оскалом. Равнодушно оглядев Ромку, Антон безмятежно прошествовал в сторону поворота, собираясь наконец-таки вернуть свои очки. Сзади же послышалась недовольная возня: это Кактус и Бяша с силой придерживали Ромку, который, судя по его сжатым намертво кулакам, хотел тут же накинуться на Антона, догнать и ожесточённо избить, как в последний раз, поставить на место этого очкарика, который наверняка высказал тому в лицо злую истину, о которой Пятифанов не хотел шибко заботиться, а тут вот. Прям бальзам на душу. Но Ромка молниеносно опровергнул теорию насчет новоиспеченной драки. Повысив голос на дицебел, он проорал так, что весь этаж, наверное, слышал: — Я-то хотя бы жопу никому не лижу, в отличие от тебя, чтобы понравится кому-то. Злые слова ошпарили кипятком все тело Антона. До зубного скрежета ему ещё не было так паршиво на душе. Это ведь не так. Он никогда чем-то подобным не занимался. Ему это попросту не нужно. Пятифанов хотел уколоть, больно задеть, но Антон больше не будет вестись на подобные провокации. Ему хватило того, что он уже сейчас имеет. Казалось, Ромка просто уже не из-за Полины регулярно презирает юношу, вовсе нет. А из-за того, чтобы потешиться. Удовлетворить свой досуг. Невзирая на то, что страдает Антон. Неужели Пятифанову всё же необходимо просто кому-то докучать, ему необходимо кому-то делать подножки, тычки? И вот, как раз, не умеющий постоять за себя очкарик. Совсем беззащитный, даже дерется ужасно, так почему бы и нет? Ведь он по-любому так думает. И у кого-то же остались сомнения, что хулиган — плохой человек? И ответ на его немой вопрос был на поверхности. Конечно. Конечно есть. У Кати Смирновой. У одноклассников. У всех без исключения. Кроме него. Все думают, что Пятифанов может быть хорошим. У него даже язык не повернется такое сказать, вымолвить из своих уст. — Послушай, Антон, — его усталый взгляд зацепился за её миниатюрные губы, которые молвили слова, которые ему запомнились потом надолго, — Рома, честно, неплохой человек. Он ощущал себя белой вороной среди других. Чужим, среди чужих. Ему казалось, что он никогда не сможет понять мнение других. — И поверь, ты его просто не знаешь. Казалось, что все ополчились против него. Даже Полина. Ведь она относилась к его ненавистнику вовсе не с презрением. Конечно, Полина не должна была относится к Ромке неуважительно и пренебрежительно лишь по хотелке Антона. У неё своя голова на плечах, и Антон просто не имеет права настраивать подругу против кого-то. Он это прекрасно понимал, но... Почему всё-таки так больно и обидно? Никто в этой школе даже близко не может понять его точку зрения. И от этого становилось не лучше. Хотелось сбежать. Хотелось больше никогда не лицезреть лицо этого хулигана. — Пройдет время, Антон, и ты поймешь, что все могут быть хорошими. Дыхание сбилось, слова всплывали в голове, нагло противоречили думам юноши. Всё помутнело. Ему нужно срочно найти свои очки, а ещё сходить и умыться холодной водой, чтобы остудить замыленный рассудок. даже Ромка. Повторилось в голове: Даже Ромка. Он помотал головой, словно хотел забыть, выкинуть из головы эти неправидивые и резащие ножом слова. Реплики рикошетили от стенок мозга. Голова беспощадно затрещала. Стало неприятно, в горле запершило. Казалось, там уже образовалась пустыня Сахара, которая беспощадно сушила и заставила вспыхнуть костром волшебных грёз о желанном оазисе в мыслях. Добавились ещё лишние думы, хотя терновник неприятностей только начинался..