1.
2 января 2024 г., 01:00
Дождя сегодня не было.
Вообще, в Нью-Джерси это не вызывает никакого удивления.
Однако отец говорил, что за последние две недели здесь успело произойти целое наводнение, и что мне чертовски повезло с тем, что выписали меня именно сейчас, когда самые сильные ливни закончились, оставив за собой лишь мелкие прозрачные лужи.
Наверное, мне нужно было обрадоваться и испытать невероятное облегчение от его слов, учитывая, что таким болезненным детям, вроде меня, любить влагу, холод или ветер, не сидя при этом в хорошо обогретой комнате, с колючими вязанными носками на ногах и плотно закрытым окном, представлялось возможным только будучи мазохистом.
И всё же скорее я предпочёл провести последние две недели лежа в кровати в обнимку с подушкой, просыпаясь от бредового сна только чтобы измерить температуру и влить в себя очередную порцию таблеток и сиропов, нежели провести это время в лечебнице под седативными, в которую я незаслуженно попал после неудачной попытки суицида.
Я вернулся домой ещё более уничтоженный, но до сих пор живой, два дня назад. За это время отец выпил всего полбутылки водки и старался по максимуму не терять меня из своего поля плохого зрения.
Клянусь, блять, только за эту ночь в мою комнату беспокойно вторглись около семи раз, не меньше.
Первым делом в моих планах по приезде, после просиживания в своей комнате двое долгих суток, было посещение Уэев. Вернее, Майки. Мы были чем-то вроде...друзей? К семнадцати годам у меня всё ещё не было достаточно опыта, чтобы определять, кого я могу называть подобным словом. Все, кто называли меня раньше другом, сразу же куда-то пропадали, стоило мне поменять очередную школу. И я даже не заметил, как, встретив знакомое лицо на улице, сворачивал на первом же повороте, лишь бы избежать очередного неловкого контакта.
С Майки мы познакомились около двух лет назад, когда они переехали из Бельвиля в Ньюарк. Мой отец тогда преподавал уроки игры на бас гитаре.
Однажды гуляя по заснеженным улицам, я увидел это худощавого неуклюжего парня, чьи глаза были спрятаны под толстыми очками и косой челкой с еле заметным слоем снежинок на макушке, пытающегося приподнять тяжёлую коробку. Он был в одной футболке и, кажется, думал, что накричав и обматерив всё вокруг, коробка станет легче, а я решил ему помочь. Когда мы, уставшие и потные, закончили, он позвал меня на чай. Мы разговорились, а потом я снова увидел его, но уже в своём доме. Отец тогда вёл уроки игры на гитаре, а Майки стал его новым учеником.
С его же братом-гиком, Джерардом, мы общались настолько мало, что я не вижу смысла про это рассказывать.
Позже мне разрешили приходить к ним в гости, так у меня и появился второй дом. Донна была довольно строгой женщиной, и нам пришлось с жалостными глазами наплести кучу чуши про то, что мои родители законченные алкоголики и мне страшно находиться дома в их присутствии.
Забавно, сейчас мне даже не нужно было врать.
Путь к дому Уэев занимает около двадцати минут пешим, и мне пришлось еще примерно столько же времени потратить на то, чтобы банально успокоить отца и отговорить его довезти меня на своем обшарпанном бордовом Volvo.
Сегодня на удивление тихо. Запылившиеся дороги не кишат машинам, чьи обладатели в спешке мчат как можно скорее вернуться домой, забрать из школ детей, купить по вечерней распродаже тостер, стиральную машину или любое другое нужное, по их мнению, дерьмо. Никто не пытался устроить очередные уличные разборки, из-за которых некоторые улицы нужно было обходить стороной. Ничего не изменилось (а должно было?), разве что улицы Джерси наконец вышли из зимней спячки и сбросили с плеч остатки снега.
Мне нравится думать о том, что некоторые хорошие вещи остаются на своих местах, пока ты умираешь, возрождаешься, просыпаешься посреди ночи по вине оглушительного ужаса в мокрой от пота кровати, а за окном все так же лают между собой голодные уличные псы да беззвучно мнутся под ночным ветром липовые листья.
Пусть даже собачий лай - единственное хорошее, что у меня осталось.
В реальный мир меня возвращает вид знакомого дома, одно окно которого зашторено простыней Майки с Суперменом, а соседнее наполовину заклеено черной изолентой. Комната Джи.
Машины старших Уэев не видно, и, стоя у двери, пялясь на посеревшие и разрисованные носки своих конверсов, я впервые за все время задумываюсь о том, а есть ли кто в доме вообще и ждут ли меня там. Вполне возможно, сейчас они проводят семейный вечер, а моё присутствие, как обычно, только всё испортит. Я мысленно дал себе пощечину за то, что не позвонил заранее и счёл себя настолько важным, сжав кулаки и процарапав ногтями кожу ладони.
Зажевываю колечко в губе, а затем слышу чей-то приглушенный смех со второго этажа, начиная нервничать. Помявшись ещё какое-то время, я все же собираю себя в кучу, заклеиваю глазок найденной в кармане жвачкой и жму на кнопку звонка. За дверью скрип лестницы, чьи-то неразборчивые ругательства и лязг у входа нагоняют мне еще больше волнения. Я услышал, как кто-то топтался у входа, пытаясь увидеть меня через глазок. А потом:
— Ты либо грабитель, либо пересмотрел "Леона" и счёл себя достаточно крутым для таких банальных шуток. В обоих случаях, я тебя не пущу, — ответил мне высокий голос Майки. Ох, он все еще не знает о том, что я вернулся, и все мое волнение по этому поводу превратилось в злобное предвкушение его реакции.
— Открой уже дверь, придурок, — в тон ему крикнул я, стараясь сделать свой голос более уверенным и менее узнаваемым.
Пару долгих мучительных мгновений тишины спустя, мне наконец открывают, и никто из вас не имеет ни малейшего представления, каких усилий мне стоило оторвать взгляд от своих ног и посмотреть перед собой, в растерянное лицо Майки.
— Ох, боже мой... Фрэнк? — его так сильно перекосило, что я мог рассмеяться, если бы не взявшееся из ниоткуда скребущее чувство вины, когда его глаза так по-детски завороженно округлились, а брови поднялись и сложились домиком.
Майки и Джерард знали, где я был все это время, и даже иногда звонили мне, когда я был "хорошим мальчиком" и позволял врачам делать со мной все, что они считали нужным, взамен получая два телефонных звонка в неделю. Однако они понятия не имели, когда я вернусь, и сколько они еще проживут в ожидании. По большому счету, никто не знал. Первое время я пытался сопротивляться и снова что-то с собой сделать, что повлекло только еще больше проблем, и время моего пребывания в лечебнице продлевали, казалось, до бесконечности.
Естественно, ни меня, ни кого-либо из моих братьев по несчастью вылечить не пытались. Им достаточно было накачать человека до овощного состояния, стереть остатки его больной души в неопрятный сырой фарш, заставить не чувствовать ничего, главное, чтобы вы не вели себя антисоциально и не пытались вскрыться ложкой или собачкой от молнии (а ведь такие были).
Но как бы сложно мне ни было находиться там, я понимаю, что моему отцу и Уэям пришлось тяжелее. Пусть певрого мне не были ни капли жаль, а со вторыми мы не были так уж близки.
Ждать в полном неведении – самое паршивое, что может произойти, мне ли об этом не знать. И то, сколько боли я причинил другим в попытке найти выход, только ухудшает ситуацию.
Всё не закончится на моей смерти, очевидно. Даже если бы я умер, жизнь моих близких не остановилась бы на этом, но стала тяжелее. Возможно, мама бы вернулась и винила бы себя до конца своих дней, а отец бы окончательно спился. И я стараюсь не думать об этом каждый раз, когда чувствую, что окончательно себя теряю.
Но теперь все изменилось. По крайней мере, мне хочется в это верить. Я стараюсь найти прощение в глазах Майки, и нахожу, пока он сжимает в, наверное, самых крепких объятьях из всех существующих мое неуклюжее тело, а я слушаю его заглушенное плечом бормотание о том, какой же Фрэнк Айеро идиот.
— Твою мать, Майкс, неужели кто-то настолько неебически важный пожаловал, что ты решил бросить меня одного и... — Я поднял голову к лестнице и увидел ебаного Пита Вентца, который, заметив меня, на секунду подкинул брови, а затем характерно оскалился.
— Вау, Айеро! Поздравляю с Перерождением!
— Блять, Пит?! Кто тебя сюда впустил? — спросил я, не пытаясь хотя бы для приличия скрыть удивление.
— Майки, — будничным тоном ответил он, будто это не его постоянные гомофобные подъебки летели в адрес Майки чуть ли не ежедневно на протяжении последних пяти месяцев до моего отъезда. Но, как говорится, Homophobia is Gay, не так ли?
Вообще в нашей школе многие увлекаются травлей сторонников однополой любви, с чем я могу смириться. И я бы отдал многое, чтобы узнать, сколько из них лукавит из-за собственного непринятия.
Майки на мгновение заминается, а после провожает нас обоих в кухню. Окна в ней отчего-то спрятаны за неплотной старой тканью тицианового цвета, сквозь которую вечерний свет с трудом добирается до кухни, разукрашивая всех и вся оранжевыми тенями.
— Джерард это сделал, — ответил Майки на мой немой вопрос, стоя спиной к нам и засыпая кофейные зерна в кофемолку. Она сердито звенит, пока зерна внутри превращаются в ароматную пыль. — Когда Елену отправили в палату интенсивной терапии, он развесил простыни везде, куда мама не могла достать. Сказал, что это поможет отвлечься.
— Дерьмово. А где он сейчас? — спросил я, осматривая комнату на предмет других существенных изменений.
— Уехал куда-то с Бертом и его дружками, — ответил Пит, принимая от Майки чашку горячего кофе и немного отпивая. Я же отказался, как обычно, — Сказал, что на этот раз постарается вернуться к двенадцати. Хотя можно считать удачей, если мы обнаружим его в туалете и в луже блевоты не позже двух ночи. — он снова усмехнулся одними губами, но уже защищаясь. — Ну что, Айеро, тебя кормили нормально хотя бы?
— Если гречку с квашеной капустой на завтрак, обед и ужин можно считать нормальной едой, то да.
— Все равно, зная твои прошлые предпочтения в еде, если это вообще можно назвать едой, я уверен, твой желудок был крайне благодарен даже за это. — Майки впервые позволил себе еле заметную улыбку.
— Кто бы говорил! Я вообще не помню, когда в последний раз видел у вас в холодильнике что-то кроме консерв, творога и целой крепости из банок пива.
— Ты только крепость не трожь, друг. Ей ненамного меньше, чем тебе, — заявил Вентц с напускной серьезностью.
— Забавно, что Донна до сих пор делает вид, что вы к этому никакого отношения не имеете, — сказал я. — Она все еще уезжает каждые выходные в командировки?
— А ты думаешь, почему я пускаю в дом столько беспризорных отщепенцев?
— Это удар по своим! - возмутился Пит.
— Что ты, милый, я даже в мыслях не думал сказать тако́е про тебя!
— Бесстыдный лжец! Не верю ни единому слову!
Я какое-то время наблюдал за их блаженным воркованием, посмеиваясь и маскируя смех кашлем, а потом отпросился пойти во двор, хотя меня все равно проигнорировали.
К моему счастью, дверь была не заперта. Уэи, хоть и кажутся открытыми и гостеприимными, на самом деле относятся к тому типу семей, которые никогда не прячут ключи под уличным ковриком или в одной из пар обуви, а перед сном по несколько раз проверяют, не оставили ли они велосипед на улице или открытое окно на первом этаже. Думаю, это жизнь в Бельвилле внесла свою лепту.
Во их дворе было так по-домашнему спокойно. Газон явно недавно пострижен, отчего запах травы ненавязчиво щекочет нос, если лечь спиной на влажную почву и уставиться прямо в небо, которое так быстро успело потемнеть и вымыть последние вечерние оттенки позднего заката.
Я лежу в траве без единого движения, и постепенно начинает казаться, что земля под моим весом проваливается, сливаясь со мной в единое целое. В голове спешно крутятся неприятные и неразборчивые мысли, а одна из них, самая ясная, в красках сообщает мне о том, как же хорошо было бы остаться здесь, под слоем земли, пока мое тело не станет удобрением, и очередной сорняк или травинка вырастет из моего разложившегося тела. Может, в таком случае моя жизнь имела быть хоть какой-то смысл, а мир стал бы чище на одного Фрэнка.
От таких мыслей тело промерзает настолько, что это становится сложно игнорировать.
Я наконец встаю с земли, заходя в дом, и поднимаюсь в слегка попахивающую травкой комнату Майки, чтобы предупредить о своем уходе. Он строит не самое искреннее выражение сожаления и прощается со мной, предложив проводить, на что я предсказуемо отвечаю отказом. Спустившись, уже зашнуровываю кеды, выдыхая с облегчением, необъяснимо откуда появившимся в голове, как слышу над своей головой копошение с той стороны двери и звук поворота ключа в замке. Встаю и вижу уже перед собой отросшую копну черных сальных волос, а под ними – Джерарда, почти неизменившегося, разве что на вид он стал ещё более бледным, если это вообще возможно; скулы стали намного заметнее, а круги под глазами стали глубже.
Такой же недоверчивый взгляд, который теперь вызывает у меня только абсолютно глупое и бесполезное чувство вины.
Он был первым, кто нашел меня тогда, в красной от огромной потери крови ванне. Кажется, тогда я уже почти ничего не видел и не чувствовал, а боль перестала быть такой невыносимой. Боль просто перестала быть. Мой план был почти идеальным, если бы не гребанные диски, которые я одолжил Майки и из-за которых Джи и зашел к нам домой.
Фактически он спас мне жизнь, и за полтора месяца я все еще до конца не решил, благодарен я или чертовски зол на него. В любом случае, теперь я ему обязан жизню, а это всегда добавляет некую...скажем, неловкость в ваше общение.
— Привет.
— Привет, Фрэнк, — сказал Джерард. — Так ты уже... в порядке?
— Типа того, — неопределенно ответил я. — Майки говорил, ты уехал куда-то с Маккрэкеном на ночь.
— А, точно, — он наконец-то перестал смотреть мне прямо в глаза. — Его отец вернулся.
— Представляю его лицо.
— Что ты! Все на самом деле не так плохо, но ему нехило досталось, когда мы еще были там.
— Понятно.
У Берта довольно забавный и веселый отец (когда трезвый), если не знать, что он избивает своего сына и жену.
— Можно мне? — спросил Джерард, все ещё стоя на пороге.
— А, точно, прости, — я очнулся и пустил его внутрь.
— Ничего. Майки...?
— Дома. С Вентцем. У них воняет травкой.
— Оу... - он снял обувь и снова уставился на меня, явно пытаясь прийти к какой-то разумной мысли. — Если хочешь, я могу взять пиво и мы сходим до велопарка. Я все равно не хочу сейчас объясняться перед кем-то, тем более перед укуренным Питом.
— Звучит неплохо.
