Суженый мой, ряженый...

Дверь распахнулась, и ноздри приятно защекотал ветерок, несущий в себе запахи трав, всевозможных цветов и свежеомытых дождём ягод. Глаз приятно радовали яркие пятна созревшей вишни, что так маняще поблескивала на дереве у дома, всем своим видом сманивая съесть парочку. Небо постепенно расчищалось от былых одиноких, угрюмых тучек. Теперь в маленьких лужицах то тут, то там переливались золотые блики, такого же цвета, что и кудри у Серёжки. Целый год прошёл с момента Ивана Купалы, когда судьба двоих сделала неожиданный и слишком уж крутой кульбит, связав две души вместе. Всё тогда перевернулось в один день и осталось до сих пор, но, усилилось ещё больше. Вова безумно любил Серёжу, а тот безмерно обожал его в ответ. Так и повелось: момент - они уже в закаулке между конюшнями обжимаются, ещё - метают друг в друга ревнивые взгляды, ночами - сбегают, а на застольях - всегда сидят подле. Осенью особо они не гуляли, ибо на холоде, на ледяном ветре по несколько часов стоять такая себе затея, другое дело дома, но там с присутствием родителей, родственников особо и не развлечешься. Как ни странно, пыл их это не поубавило ни на каплю. Зимой Серёжу черт вытянешь из хаты без особой надобности, но снежками кидать в него было весьма и весьма весело, на что он потом собственно немного обижался (дело исправляли горячие и откровенные нежности, тихонько произносимые белокурому на ушко). Весной уже лучше, солнце приятно пригревает землю, на которую если подстелить чего-нибудь, то можно было сидеть, целуясь и милуясь друг с другом. А сейчас - в самый разгар лета снова можно дать себе спуск, каждые две недели устраивая вылазки за селение для дел, скажем так, личных. Но, к очень уж большому сожалению Володи в последнее время Сеньку все чаще и чаще стали привлекать к делам атаманским, к обязанностям будущего наследника и главы селения. И это отнимало уйму времени. Маяковский хоть и старался помогать своей пассии при любой возможности, но особых плодов это не приносило - Серёжа еле ноги тащил до кровати чтобы упасть в неё и уснуть вязким сном, что уж говорить о Вовке и его страстях по нему. Приходилось относиться с пониманием. Ну, а как ещё? Скажи он что-то против, гляди, и разругались бы. Серёжа к таким делам стал относиться так удивительно серьёзно, что Вове начинало нравится все сильнее и сильнее. Его Серёженька, улыбчивый мальчишка, возмужал, взгляд его стал осознанней, характер сложнее и многогранней (этим он пошёл в отца), но для него он был тем же самым робким котёнком, с глазами цвета глубокого озера, которого он любил, кажется, даже больше своей жизни. В памяти всплывает его образ на дне рождении самого Вовы, который справляли всем селом, даже дальние родственники приехали, чтобы поздравить с двадцатилетием. Важная цифра, всё таки (скорее по их мнению, для самого именинника ничего и не изменилось). Тогда его старшая сестра упомянула о том, что Вовке пора бы девку себе найти да жениться поскорее, мол, чего тянуть? Чем раньше тем лучше, детей больше будет. Надо было видеть взгляд Серёжи в этот момент! Так он буровил его, так грозно зыркнул нахмурив светлые брови, отпивая из стакана медовуху, что тут же захотелось от греха подальше перекреститься. В чёрных зрачках его кажется заиграли сами черти, гипнотизируя с неведомой силой. Впрочем, каждый из них прекрасно знал, что измен без веских причин (например, сомнения в любовных вкусах, что могло понести за собой слишком серьёзные проблемы) не будет ни в коем случае. Они клялись друг другу на крови, но прекрасной возможности перекинуться взглядом в особо острых моментах, дабы пощекотать нервишки, не упускали. Это несомненно добавляло огня и невиданной пылкости, от которой голова кругом шла сразу у двоих. Вова ступает по траве, укрытой маленькими росинками, ёжась от утренней прохлады. Ещё слишком рано - пять утра. В такое время встают либо на рыбалку, либо в дорогу, чтобы точно успеть добраться до пригорода к вечеру. Сегодня практически схожий случай, только, немного наоборот: Серёжка с отцом возвращаются наконец из двухнедельной поездки в город и близлежащие деревушки, для торговли и "налаживания отношений". Маяковский, конечно, не мог пропустить возвращения ненаглядного возлюбленного, не мог позволить себе не обнять Есенина самого первого, крепко прижав к себе, вдохнув аромат его горячей кожи. Потому и идёт встречать их у окраины, ещё и для того, чтобы подсобить с уставшими лошадьми. В далеке виднеются два силуэта, быстро приближающихся к нему, вот ещё немного, и кареглазый может узреть золотистые и столь любимые вихры Сени. Его радостная физиономия заставляет брюнета самого расплыться в сонной улыбке, подхватив белого, статного коня под узду. Блондин спешивается, стремительно заключая Вовку в объятия, пока что не такие страстные, как хотелось бы, ибо рядом отец и большее себе позволять попросту опасно. Но, через мгновение тот отпускает разморенного Есенина от дел, сокрушаясь. "Ладно уж, идите. Дальше я сам все закончу." - говорит он, отмахиваясь. Конечно, отец прекрасно видит как Сенька устаёт от всех этих заморочек, и насколько ему непривычно, а временами даже тягостно заниматься всем этим, неопытность - вот проблема, и её он всеми методами исправляет, но отцовская забота берет иногда верх и глава селения уступает. Серёжа благодарно кивает ему, а атаман уносится вдаль, в глубину села, чтобы решить оставшиеся "вопросы" с местным советом, и обрадовать ещё спящих мать с сёстрами гостиницами: побрякушками, сладостями и сарафанами. - я по тебе жутко скучал. Первым подаёт голос блондин, прижимаясь всем телом к Вовке, а тот млеет словно кот от таких нежностей. - ты не удивишься, если я скажу то же самое. Шепчет кареглазый, касаясь губами гладковыбритой, такой мягкой щеки. Его, естественно, сейчас больше привлекают сахарные уста, находящиеся в паре сантиметров от него самого, но черт, как же хочется растянуть это удовольствие. - как дорога? Нормально добрались? - да, вполне. Только спина затекла. Вздыхает Серёжа, потираясь своим холодным носом о шею возлюбленного. Он всегда подмечал эти игры для оттягивания столь желанного момента, которые чаще всего использовал Вовка. Вот хитрец - сначала запудрит голову расспросами, а потом взвоет в жажде ласки. И как тут отказать? Хотя, признаться честно, иногда хочется - чтобы неповадно было. - с тебя массаж. - прямо сейчас? - можно и сейчас. Хохочет голубоглазый, мучительно медленно подбираясь к губам брюнета - не возволяет ему совсем увести намерения далеко в сторону. Он проводит по ним большим пальцем руки, чем вызывает изнеможенные вздохи. - брось, я шучу. Позже уединимся, и сможешь сделать все, что душа пожелает. - поцелуй меня уже! Томно скулит Маяковский, обвивая осиную талию пассии. Игра пошла не по его правилам, теперь ему неймется, хочется всего и сразу. А Серёжа, его личный чертенок, крутит им и так, и эдак, как ему только вздумается, постоянно находя новые лазейки. Поражение вознаграждается плавным поцелуем, от которого где-то внизу живота завязывается тугой узел неудовлетворенности. - вижу, тебе хочется большего. Я тоже теряю голову от желания провести время вместе, но нужно немного потерпеть. Оторвавшись от столь приятного занятия сообщает Серёжка, приглаживая чёрные, словно ночь, волосы. - если хочешь, я сам отпрошу тебя у родителей. Это не вызвало бы никаких проблем год назад, но с нынешними обстоятельствами могло сулить неудачей. Карие глаза грустнеют - сейчас бы взять Есенина в охапку, как делают многие влюбленные в пышногрудых девок казаки, закружить его, а потом унести в какое-нибудь укромное место и целовать, целовать, целовать... - не нужно. Я всё устрою сам. А пока, у меня для тебя есть подарок. - какой? Брови Вовки поползли вверх. Серёжа всегда приятно удивлял его после таких вылазок за черту села призентами: иногда что-то определённое, что Маяковский просил привезти, но чаще Есенин сам выдумывал разное, и после такие дары было немного стыдно принимать. - я долго думал над тем, что выбрать. Голубоглазый обходит коня сбоку, запуская свои тонкие, ловкие пальчики в сумку что была зацепленна за седло. - но, как только увидел эту вещицу, понял - я обязан её тебе подарить. Выудив маленький тканевый мешочек он раскрывает его, возвращаясь обратно к Маяковскому, и на ладони в миг появляется золотое колечко. - Серёжа... Это слишком... На одном дыхании прыскает казак, уставившись на него рассеянным взглядом. Слова совсем не идут, из головы будто в миг вылетели все мысли. Да что уж там мысли, он кажется, в момент разговаривать разучился! - это слишком дорого! Я не смогу его принять. - перестань. Цокает Сенька, вместе с тем деловито закатив глаза, и уцепившись за запястье любимого, подносит его руку ближе, дабы надеть заветное колечко. - тут ещё гравировка. Видишь? Блондин держит изделие так, чтобы были видны маленькие буквы на тыльной стороне: "судьба", а затем лучезарно улыбается, наблюдая за реакцией Вовы. - помнишь, в тот день я назвал тебя своей судьбой? Символично, правда? Вовка завороженно рассматривает подарок, эту надпись, от которой бросает то в жар, то в холод, ему чудится что это сон. - тебе не нравится? Чуть нахмурившись спрашивает он, вглядываясь в лицо, находя его каким-то бледным и ошарашенным. Неугодил что-ли? - всё нравится! Просто, честно, я не ожидал, что ты можешь такое мне преподнести. Тараторит кареглазый, изредка поглядывая на пассию. Кожу пальца приятно жжет холод драгоценного металла, что так аккуратно одевает ему Есенин, любуюся затем без смущения проделанной работой. - любой обзавидуется. Гордо бросает он, чмокнув напоследок Вовку в острую линию скулы. И всё же, кольцо на его сильной руке, из под кожи которой виднелись сине-зелёные сети венок выглядело в сто раз лучше, чем на бархатной подстилке у городского торгаша. - это точно. Спасибо тебе. Обязательно подумаю над тем, как бы превзойти твой подарок. - ох, Володенька... Снисходительно улыбается Серёжа, пока у этого самого Володеньки захватывает дух, сносит крышу, дрожат коленки и происходит полнейший каламбур внутри только от этого сладкого "ох", и трепетно-нежного "Володенька". - для меня одна твоя убылка - уже самый лучший подарок. Брюнет смущается. Сильно. Точно девка от комплимента. Щеки полыхают красным, и это не остаётся незамеченным голубому, зоркому глазу. Сенька задорно хохочет, схватившись за живот, а Маяковский ерошит его золотые вихры, пытаясь не рассмеяться так же. - пойдём уже, хохотушка моя ненаглядная. Отправлю тебя спать, а лошадь сам напою и в стоило отведу. - если я лягу сейчас, то проваляюсь так целый день, ты же знаешь! - сон важнее. Отрезает Вовка, подтягивая кожаную узду вслед за собой, пока Серёжа, досадливо надувший свои щёчки пытается продолжить вредничать. - и даже не пытайся сейчас сказать, что я обижусь. Это было бы глупо и неуважительно с моей стороны. - скорее обижусь я! Мы та-а-ак долго не виделись, а ты хочешь чтобы я свалился на несколько часов в постель. Как это понимать? - как заботу, милый мой. Уставшим тебя на ласки не проймешь. Стреляет карими глазками Маяковский, пока уголки его губ предательски тянутся вверх, от вида недовольной физиономии возлюбленного. - ну ты и... - кто? Чуть ли не смеясь спрашивает Володя, в порыве глубокой нежности поглаживая блондина по спине. - негодяй! Восклицает Есенин, с хитрецой зыркнув на него исподлобья - и тут же ощущается довольно весомый шлепок в районе ягодиц. - "не проймешь - не проймешь", я в отличие от тебя всегда готов! Причитает он, явно не собираясь убирать ладонь со столь откровенного места, а только пуще притуляется своим боком к чужому бедру, да по-хозяйки оглаживает Вовкины "прелести", двигаясь умеренным шагом дальше. - какие страсти... Вожделённо вздыхает Маяковский, придерживая шаловливую руку, что так и норовит скоро залезть под самое бельё. - позже Серёженька, позже. - ну-ну. Скучающе отводит глаза Сенька, отняв руку от столь прекрасных выпуклостей - впереди виднеются первые соломенные домишки, а это означает, что нужно вести себя так же невозмутимо и скрытно как всегда. Порой эта скрытность сильно надоедала: хотелось без стеснения заявить всем о своей любви, чтобы девки перестали кидать неоднозначные взгляды и шептаться, всё думая как привлечь внимание, чтобы больше не придумывать разные оправдания, чтобы наслаждаться и не бояться быть замеченными. Но, право слово, рассказать о таком, себе же дороже! Перед глазами плывут страшные картинки того, чем эта история может обернуться для двоих. Изгнание? Позор? Смерть? Есенин встряхивает головой, отгоняя от себя такие удручающие мысли, которые, кажется, могли сгубить и сжечь раньше времени. Зайдя на территорию села, проходя по широким, протоптанным пещаным дорожкам блондин мельком оглядывается, дабы убедиться в приватности последующих разговоров, но тут это самое убеждение ломается, как только из-за поворота виднеется девка в расписном сарафане. - Вовка! Сенька! Кличет она их, подбегая и размахивая рукой в приветственном жесте, едва не спотыкаясь. Володя щурится (солнце светит прямо в глаза) , придерживая испугавшегося коня, что фырчал у него прямо над ухом. Как бы ещё чего не откусил! (а он мог, ибо слишком строптивый, весь в своего хозяина) - и тебе привет, Марина. Складывает руки на груди Есенин, недовольный такими криками сутра. - да-да, слушайте, есть для вас работенка. - уже? - не ядничай! Тем более она не особо сложная. - ну? - в лесу зверья развелось немерено, позавчера нас ягоды отправляли собирать, а я с Анькой волка увидела! Огромный такой был! Она разводит руками в стороны. - мы бросились бежать, ягод так и не собрали. Да и в лес теперь ни ногой. В общем, все теперь боятся. Остаётся только вам поручить этим заняться. - ха, несложная говоришь! Издеватедьски ухмыляется Серёжа, пихнув Вову в бок. - а если нас сожрут? - ну вы же храбрые! Ещё и с оружием умеете обращаться! - ага, ещё чего. У нас, вообще-то, без этого дел выше крыши. - Вов, скажи ему! Слёзно упрашивает Марина, вцепившись в рукав брюнета, теребя его из стороны в сторону. И тот наигранно сдаётся, как бы из доброты, выцепив для себя и пассии возможность нагло улизнуть из деревни. - Серёж, ну правда. Давай поможем. Сеня обиженно пыхтит, вздернув подбородок, ещё и презрительно глядит своими голубыми, блестящими топазами, явно дав понять, что потом прополощет мозг. Как он вообще смог согласиться? Этой его бездонной любезностью пользуются все, кому только не лень. Потом и шляется до вечера, занимаясь чужими проблемами. Но ладно ещё другие дни, но сегодня! Сегодня первый день его возвращения, и надо было бы провести его вместе, за занятиями приятными телу и разуму, а не за бессмысленной работой. - спасибо! Воодушевленно чирикает Цветаева, неожиданно для двоих звонко поцеловав Маяковского в ланиту, убегая прочь, куда-то на окраину. Серёжа кривится, видя как обескураженно Вова трёт место поцелуя, чувствуя, как в жилах пуще закипает кровь. - мне не нравится, что тебя целуют всякие девушки. - Сень, ну что ты... В этом не было ничего такого. Просто знак большой благодарности. - ага, конечно. Если она тебе покувыркаться предложит в качестве "благодарности", согласишься? - я не хочу портить ни с кем из них отношения. Ты же прекрасно знаешь, я только твой. - такое ощущение, что не только. Отворачивается блондин, поджав губы, пока кареглазый умиляется такой жгучей ревности, которую в нем можно было вызвать одним лишь щелчком пальцев. - твоё ощущение тебя подводит. Я тебя люблю, и ты даже не представляешь насколько сильно! А эта работенка... Ты не догадался? Ещё один предлог чтобы сбежать вместе. Представь: лес, тишина, лишь мы вдвоём... - и волк. - они ночью бодрствуют. Поэтому, до вечера там вполне безопасно. Вова берёт его за руку, целуя костяшки пальцев, осторожно поглаживая их. - я возьму плащ, мы расстелим его, и... На самом интересном и столь заманчивом моменте он смолкает, лукаво улыбаясь. Намёк понят, Володенька, но таких пряников ты пока не заслужил. - размечтался. Вот так сразу и стелись под тебя. Я ещё подумаю над этим! - подумай, соколик. Такие нежные слова Вова обычно вставлял посреди их ссоры, дабы как-то сгладить заискрившуюся обстановку: Есенин сразу смолкал, краснея как помидор, фыркая что-то неразборчивое. Так произошло и сейчас, голубоглазый цокнул языком, развернувшись, и резво зашагал прямиком к дому, бросив на конец: - увидимся через час у холма за речкой. - буду с нетерпением тебя ждать! Весело отвечает он, надеясь, что Серёжка это услышал, ибо его пташка унеслась уже далеко-далеко, даже не глянувшись. Вова так бы и стоял памятником, если б не ржание животинки позади. Дорога до стойла была близкая - пройти пару метров по прямой, повернуть направо, к избе конюха, да оставить скокуна в загоне, заранее обеспечив его сеном со свежей водой. Снимая амуницию с коня, перед глазами мелькали воспоминания - как Серёжа бережно расчёсывает тому шерстку, параллельно ведя с питомцем ласковые разговоры, как лично ухаживает за ним, не доверяя такое важное дело никому кроме отца и самого Маяковского. Вова осторожно гладит мокрый нос жеребца, замечая небрежно лежащую гриву: где-то она завалилась на другой бок, где-то застряли маленькие веточки, а чёлка неприятно спадала на глаза, от чего тот постоянно мотал головой. Взяв щётку, кареглазый прочесывает жёсткие, чёрные волоски, укладывая их в привычное положение. Сенька если б застал эту картину, в миг бы растаял! Ему такие деликатные жесты весьма приятны, от чего он после расплывается в благодарностях и приступах особой любви. На него вообще временами накатывала нежность: мог целый день называть прозвищами, что придумывал буквально находу. Самым обожаемым было - свет очей моих. О, после этой фразочки Вова весь заходился в экстазе и невообразимой эйфории, ощущая, как крылья бабочек щекочат рёбра! С Серёжей каждый день становился сюрпризом. С Серёжей каждый час жизни становился лучше и слаще! В целом, с ним было замечательно и чудно, а без него практически невозможно. Ну, как практически? Скорее совсем. Совсем невозможно. Час пролетел абсолютно быстро, Маяковский и не заметил, как совсем рассвело: воздух постепенно нагревался, а птицы начинали заливаться песнями с большей силой, щебеча то тут, то там, не смолкая ни на минуту. Сердце в груди громко ухнуло, заглушив спокойное журчание речки, когда с двумя большими корзинами перед ним появился Сеня. Волосы его были слегка влажными (не успели высохнуть до конца), кожа заблестела по-другому, и на будто фарфоровых щеках проступил малиновый, столь манящий к чувственным поцелуям румянец. Вова наклоняется, хочет прикоснуться осторожно к коже губами, умаслить возлюбленного, как бы извиниться, а тот в секунду уворачивается, состроив непринуждённую мордашку. - каков же плут! Восклицает брюнет, придерживая увесистый плащ двумя руками. - ну, какой есть. Идём уже, ягоды сами себя не соберут. Подмигнув, и неприлично искусительно виляя бёдрами Серёжа приковывает к себе взгляд карих глаз, что буквально пожирают лакомые виды на расстоянии. Чёрт, как же ему нравилось изводить Вовку, распалять в нём огромное желание, медлить, а то и вовсе кокетничать до последнего, получать оглушающую, долгожданную разрядку и последующие ласковые поглаживания. Это жутко одурманивало, опьяняло, будоражило... Лес постепенно сгущался, кроны пушистых деревьев уже беспросветно закрывали небо, пропуская редкие нити света. Вот, на берёзках виднеются засечки - отметины, которые оставили предки, чтобы не заплутать в самой гуще и найти правильное направление. Значит, скоро покажутся громадные кусты малины. Есенин оглядывается, давя лучезарную улыбку, тыча пальцем в плащ: - а я смотрю, ты надежд не теряешь, да? - не люблю сразу сдаваться, Серёженька. - похвально, суженый. Хихикает блондин, остановившись, пока совсем забывшийся Маяковский, "считающий ворон" врезается в него, чертыхнувшись. - ну, чего встал? Бери корзину и вперёд! Командует Сеня, всучив Володе плетеное лукошко, осторожно раздвигая колючие ветки с ягодами. Ничего не оставалось делать, кроме того, чтобы добросовестно помогать. Ну, как добросовестно? Казачка хватило на пять минут, только половина дна заполнилась спелыми ягодами, а дальше - всё отправлялось в рот, с одновременным любованием станом возлюбленного. Тело Серёжи мягкое, как малина, щёки у него в смущении, бывает, краснеют как самая лучшая земляника, глаза, словно чистая родниковая водица, голос точно самый сладкий мед, и всего его хочется пробовать и пробовать, не отпуская от себя ни на мгновение. Вова блаженствовал, расцветал подобно диковинному цветку под любимым солнцем. Серёжа был для него личным Эдемом, где во власти крылатых Амуров находится счастье и блаженство, спокойствие и радость, коими они делятся со всеми. Было в нем и что-то чертовское: манящее и таинственно тёмное, загадка, которую, пожалуй, не смог бы разгадать старый мудрец. Он был жизнью, которую даровал людям Бог. Самой хрупкой частью этого мира, ведь жизнь так же непредсказуема, как и смерть, приходящая внезапно и порой совершенно несправедливо. Конечно, правильнее было бы сравнить любовь и ненависть, но Володя в этот момент не слишком хотел погружаться в сомнительные размышления. Серёжа был здесь, был рядом с ним, и кажется, это было сейчас важнее всего на свете. Голубоглазое чудо навсегда поселилось там, под реберной клеткой, в глубине сердца, в недрах души. - Вова, хватит есть уже, а! С толикой недовольства отчитывает его Есенин, обернувшись к нахальному лодырю. - сам напросился на эту работу, а теперь отлыниваешь. Что твои барышни скажут, когда мы вернёмся с полупустыми корзинами? - они не мои. Я, между прочим, совмещаю приятное с полезным. - да что ты. - любуюсь тобой и укрепляю здоровье ягодами. Но, первое, конечно, намно-о-ого интересней. Брюнет немного двигается к нему, прижимаясь пахом к чужим полушариям, вместе с тем уложив свои руки на восхитительные, литые бёдра. - какой же ты перелестный, Серёжа! Восторженно шепчет на ухо возлюбленному Маяковский, сминая кожу, скрытую штанами и бельём, от чего бы он её с удовольствием избавил. - знаю. Отмахивается тот, толкнувшись назад: - мы сюда не любовью заниматься пришли. Отцепись. - можем исправить! Трётся он ему носом о лебединую шею, пока Серёжа явно снова что-то замышляет. Блондин изворачивается, оказавшись лицом к лицу с Водолей, толкая его куда-то в сторону, да так, что тот не удержавшись на ногах валится прямо на землю, в высокую траву. - исправили. Ухмыляется Есенин, явно довольный своей дурашливой проказой. Голубоглазый только собирается переступить через распластавшегося Вовку, уже переставив ногу, как тут же ему ставят подножку и, не успев даже испуганно охнуть он оказывается рядом, чуть не грохнувшись на землю прямо носом. - Вовка! Сдурел что-ли?! Вопит возлюбленный, потирая едва ушибленный локоть, старательно делая вид что ему больно. - я-то тебя легонько, а ты! Исподтишка! Серёжа оскорбленно надувает губки, поднимаясь на колени, оттряхивая одежду. - конечно, легонько он! Смеётся Маяковский, хватившись за руку пассии, притянув его к себе и уложив на широкую грудь. - око за око, зуб за зуб. - мне такие расценки не нравятся. Возмущается Сенька, удобнее укладывая златокурую голову, прислушиваясь к учащенному биению сердца суженого, по всей видимости, готового выскочить сейчас прямо из груди. Но, такие спокойные "посиделки" закончились в долю мгновения, когда умелые пальцы залезли прямо под рубаху, щекоча все самые чувствительные места, заставляя содрогнуться и выгнуться всем телом. - Володенька, хватит! Сквозь слёзы скулит его чудо, мечась от его касаний как в лихорадке, пытаясь безрезультатно подняться. Вова ощущает маленькие пупырышки мурашек, волны дрожи и жар, что быстро захлестнул тело, лежащее сверху. - ах, вот как ты заговорил. Щипает его за бок брюнет, слушая и впитывя в себя без остатка сладко-болезненное "м-м-м", позволяя приподняться и буквально оседлать его сверху запыхавшемуся Серёже. Глаза у него прикрыты, а нижняя губа закусана чуть ли не до крови от таких острых ощущений - руки из под одежды Вова не вытаскивает, лишь гладит и гладит, проходясь по линии позвоночника, очерчивая выступающие рёбра, рисуя причудливые узоры рядом с ареолами сосков. - ты не негодяй. Ты настоящий чёрт. - по-моему, скорее змей-искуситель, чем чёрт. - и это тоже. Вздыхает он, развязывая тугой бантик из ниточек на воротнике, ослабляя шнуровку. Вова размякает: уверен, сейчас Серёжа сам снимет одёжку и станет ластиться словно кот, да не тут то было. Сидит, смотрит бесстыдно, ещё и ёрзает, наверняка специально! - ждёшь первых шагов от меня? Не выдержав спрашивает брюнет, пока Есенин пытается "удобнее" притулить свою пятую точку у него на бёдрах, оперевшись руками о грудную клетку. - а что ты собираешься сделать? Прикидывается блондин дурачком, невинно похлопав ресничками. - как будто ты не понимаешь, о чем я. Цедит Володя, ощущая растущее с каждой секундой напряжение в паху. - не дразни меня, Серёж. - разве я дразню? Минуту назад ты сам себя называл искусителем! - Серёжа... Тихо взвывает Маяковский, пока глаза застилает пелена возбуждения: чувства обостряются, от каждого движения Сени тело отзывается жаром, трепетом, дыхание застывает на пике, не позволяя застонать в удовольствии от таких "игр" прямо сейчас. - ну, что, Володенька? Чего ты хочешь? Шепчет краснощекий парниша, наклоняясь к самым губам возлюбленного, не касаясь их - ещё слишком рано. Пытка пока что не окончена. - всего тебя. - а заслужил ли ты? - вполне. Приподнимается он, дабы в одно движение перевернуть Серёжу и подмять под себя, но тут же плечи резко придавливают, прижимая снова к земле. - сегодня всё будет по моим правилам. Что ж, так даже интереснее! Есенин пафосно ухмыляется, строит свои прелестные, васильковые глазки, задорно поддев рубаху Вовы. Пальцы уверенно шагают вверх, открывая горячую кожу взору, заставляя валяться здесь и сейчас в полубреду от простых прикосновений. Видимо, тело и душа настолько сильно истосковались, что отзывались теперь с таким неистовством. Серёжа заигрывает, ломает хрупкое терпение снова и снова, не позволяя даже прикоснуться к себе - а этого ведь так хочется! Манящая своими изгибами, его молочная и бархатная кожа влекла, очаровывала, волновала воспаленное сознание... Кареглазый беспокойно дышит, опрокинув дурную головушку, рвёт и сжимает зелёные листочки под руками, пытаясь хотя бы немного совладать с неуправляемым возбуждением, пока Сеня смело расстегивает пуговки на штанах, стаскивая их вместе с нижним бельём, осводождая плоть. - я только начал, а у тебя уже колом стоит! Коротко хохочет он, касаясь большим пальцем головки, безбожно срывая с уст Маяковского томный вздох. - увы, ничего не могу с этим поделать. Отвечает брюнет, выдавив из себя жалкую улыбку - ему явно не до разговоров и пустых хихиканий, когда внутри всё полыхает огнём! Наконец-то Есенин принимается раздеваться сам. Ну, как раздеваться? Стаскивает всё, что ниже пояса, прикрываясь пока длинной тканью льняной рубашки: явно не хочет показывать все прелести так быстро. Но, стоит признаться, так даже интригующей. Хоть Вова уже сто раз видел все сокровенные места пассии, хоть и ласкал их до оглушающих разрядок - каждый раз был всё равно как первый. Вновь аккуратные лодыжки, стройные голени и сильные бёдра, что он бы мог расцеловать (но Серёжа был против таких выражений любви), эталонный живот, плечи, руки, запястья, шея да личико, всё это было настолько великолепным, даже, можно сказать изысканным, что Вовка мог лишь временами самому себе завидовать. Все эти сласти приправлялись своенравным характером, удивительными очами и ещё многими-многими достойнствами, что дополняли эту шедевральную картину. Да, Серёжа был поистине роскошным, поистине обожаемым и любимым, поистине самым заветным сокровищем! Для Маяковского он стал самым главным, он стал всем, центром вселенной и её концом. - раз ты плащ с собой притащил, то и масло должно быть? Если нет, то тогда на что-то большее не надейся! Раздаётся голос сверху. - есть. Там, в кармане. Указывает он взглядом на сложеный болотного цвета сверток и, Сенька моментально, по-кошачьи слезает с него, оборачиваясь к тому самому холщовому плащу, нащупывая небольшой стеклянный флакончик, вместе с тем выгнувшись, оголив из под ткани ягодицы. Вот хитрец, всё продумал! Как красивее, как греховней! Сейчас бы быстро притянуть его к себе и без лишних проблем отдаться сногсшибающему потоку любви, но это слишком примитивно, так ведь? Пусть делает, как нравится, принося сразу двоим всё новые и неизученные чувства, добиваясь исступленных конвульсий. - какой необычный цвет. Выпаливает тот, рассматривая слабо-фиолетовую жидкость, возвращаясь обратно на свое "место". - масло ежевики. Первое, что под руку попалось. - а я думал, ты для нас специально что-то такое выбирал. Фыркает Сеня, вытаскивая из горлышка деревянную пробку: в мгновение вокруг разливается сладкий аромат ежевичных косточек, слегка горьковатых, терпких. На его пальцы выливается пару масляных, блестящих капель, которые он растирает по ладони, касаясь ей затем члена возлюбленного. Тут Вовка выдерживает - рвано дышит в этих сладких муках, отдаваясь каждому движению, лишь бормоча под нос что-то нечленораздельное. - нравится? Интересуется голубоглазый, привлекая его руку к своему разгоряченному телу. Давно пора было это сделать! -очень. Маяковский услащает, гладит чувственные линии, распаляет пламя внутри тел и между ними, ощущая ритмичные движения внизу. Это всё завораживает, околдовывает с чудовищной силой! Ладони спускаются ниже, к ягодицам, проникая внутрь, постепенно растягивая пыхтящего Серёжу сверху. Есенин, по всей видимости, сам на краю безумного обрыва - льнет и жмётся без уговоров, позволяя всякие раскованные выходки, тонко, надорванно вздыхая. Приятные движения прекращаются. Блондин скидывает похотливые руки на бедра, приподнимаясь, наконец-то насаживаясь на член. Жмурится, морщится: ему больно, начал слишком быстро. - не торопись. У нас ещё целый день впереди. Вовка ласково гладит его, осторожно придерживая. - ты предлагаешь заниматься этим весь день? Хмыкает Сенька, медленно опускаясь вниз, практически до самого конца, тихо застонав. - а почему нет? - боюсь, меня на столько не хватит! - некудышный из тебя бы муж получился. Работать - не хочу, любовью заниматься - тоже не хочу. - кто б ещё жаловался! Это ты, между прочим, нас запряг сутра пораньше. А я иду тебе на уступки, видишь, ублажаю! Хотя должен был проучить. Брюнет подаётся бёдрами вверх, сокращая оставшееся, минимальное расстояние между кожей, снова высекая изо рта напротив стон. - и не ври, что тебе самому это не нравится. Вижу же все равно, хочешь! - но ягоды нам в любом случае придётся собирать. - можешь потом поспать, я сам всё сделаю. - неужели? Это ты после совокуплений таким добрым становишься? - я всегда такой, а ещё, ты проиграл. Первее меня. - хватит болтать. Беснуется Серёжа, вновь приподнимаясь и опускаясь, изгибаясь с самым сахарным наслаждением. Невесомая нега проникает сквозь пальцы, гуляющие по шелковистой коже, расточаясь по всему телу разрядами тока - бурными, кипучими и экспансивными. Уста сливаются в стремительном поцелуе, вызывая амброзию многоликих, сложных чувств. Размеренный темп, стоны и вздохи, прикосновения и ласки, трение тел: это кружит в самозабвенном танце, врезаясь в память новой срамной картинкой. Вновь вверх, вновь к облакам, и ещё немного дальше - туда, где обитают звезды. Есенин двигается сам, беспорядочно целуясь, то отрываясь от брюнета, то елейно улыбаясь, мыча протяжно его имя. Столь любимое и красивое. Да, Сене неимоверно нравилось коверкать полное имя Володи, используя всякие уменьшительно-ласкательные. "Владимир" для него было чересчур важным, строгим и, в какой-то степени даже грубым: его можно было бы использовать лишь тогда, когда он его отчитывал за серьёзные поступки (а это случалось редко). В обиходе было простое и родное "Вовка", искренне звучащее из самых любимых уст. - я уже на пределе. С наслаждением скулит Серёжа, пока рука суженого угождает ему, обхватив покрепче возбужденный орган, тягуче прохаживаясь по всей длинне. Импульсы катарсиса и расслабления набухают, как раскрасневшиеся губки голубоглазого, похожие на бутоны самых обворожительных роз. Им безусловно хорошо от проведённых минут вместе. Кажется, словно наслаждение, полученное с каждым мигом, будет накрывать бурлящей волной удовольствия ещё бесконечное количество времени. Главное, что рядом, что вместе. Есенин охает, растягивась в струну и сжимаясь одновременно, изливается прямо в раскаленную руку, сгибаясь затем пополам и припадая своими устами к устам Вовки, как к какому-то источнику свежей воды в огненной пустыне. Ещё пару движений, мгновение и, кареглазый получает долгожданную разрядку следом, уткнувшись влажным лбом в шею Сеньки. - ну вот, даже закончил первым. Иронично хмыкает он, тут же слушая недовольное урчание над головой. - Вовка, я сейчас не сдержусь и покусаю тебя! - я не против, но после этого готовься на второй круг. Белобрысый в шутку скалит свои белые зубки, клацая ими в миллиметре от кожи: - на сегодня тебе было достаточно, мой дорогой. И скатывается с тела под собой, укладываясь рядом, прямо под боком, приобнимая рукой. Так сейчас изумительно, отменно, здорово быть вместе! Просто упоительное, самое райское наслаждение! - люблю я тебя, Вовка. Бурчит Серёжа, сызнова ощупывая его тело, ползая рукой и там, и сям, жаля щипками рёбра. - удивительно это от тебя слышать. - опять начинаешь? Останавливается он, хищно глянув на Маяковского: - видимо, мне стоит оставить тебя на съедение волкам. - может быть, нам стоит сначала одеться? Вопрашает кареглазый, пока Есенин жадно трётся своим холодным носиком о его ключицы: возлюбленному лежать в холодной траве опасно, заболеет ещё. - а что, уже наготы стесняешься? Не бойся, хищникам одежда не помешает. - за тебя и твоё здоровье переживаю, Серёж. - какой сердобольный! Цокает Сенька, поднимаясь с лежбища, натягивая на голые бедра бельё, скинутое в порыве страсти как попало в сторону. - такие, обычно, ещё вкуснее. В кармане штанов он нащупывает платок, кидая его прямо в Вовку, дабы тот вытер запачканные семенем руки. - мальчики вроде тебя тоже аппетитны. Поддразнивает Володя, поправляя свои вещи, приводя себя в божеский вид. - а, то есть ты не против поразвлечься с другими? Оскорбляется голубоглазый, принимаясь разворачивать в стороны огромный плащ, обустраивая импровизированную "кровать", какой она будет являться ближайшие часы. - другие мне неинтересны. Лучше тебя нет. - есть. - а я говорю, что нет. Серёжа плюхается на настил, складывая свои изящные ручки на груди - выражает своё недовольство, капризно сопя и демонстративно отворачиваясь от Вовки. Вот же лицедей! Но, какие бы помыслы у Есенина не были, сердце всё же виновато ёкает, порывая приласкать обиженного. -Серёженька, услада сердца моего... Зовёт он блондина, присаживаясь рядом, убирая его витиеватые прядки за аккуратное ушко: - извини за такую резкость. Маяковский фалангами касается его скулы, очерчивая линию, спускаясь к подбородку, осторожно и филигранно поворачивая его личико к себе. - ты же знаешь меня - я бы никогда не променял тебя на кого-нибудь другого. Ни мыслями, ни телом. - что-то уже слабо верится. Жалуется пассия, заглядывая в карие глаза на против. - ну что ты, солнце моё! Совсем размягчается Вова, ощущая каждой клеточкой кожи близость и одуряющую интимность момента. Его Серёжу и в прямь задела глупая шутка, брошенная невзначай, но настолько сильно полоснувшая по самому сердцу, что теперь он сидит совсем поникший, с толикой грусти поглядывая на суженого. - ты самый чудный. Оставляет брюнет на лбу Есенина поцелуй, пока тот сощуривается в недоверии. - самый любимый. Поцелуй приземляется невесомой бабочкой в его вздернутый кончик носа. - и самый прекрасный. - наподобие Елены Прекрасной? - не-е-ет, ещё лучше! С улыбкой целует его Вова прямо в уста, вынуждая как только можно нежно ответить, сминая бархатные губы, что напоминали паточный сладкий нектар. - ладно уж, прощаю. Оттаивает Снегурочка, потеревшись щекой о щеку, словно какой-то особо довольный котяра. - знаешь, Вов, я бы на тебе женился! Весело сообщает Серёжа, осматривая луг, укрытый пестрым одеялом цветов, что источали приятнейшие ароматы. Он подается вперёд: срывает пышную ромашку, вкладывая бело-жёлтый цветок ему за левое ухо. Кареглазый задорно смеётся, целуя родную лодошку Сени, пока он устраивает свою златокурую голову на его коленках. - это сейчас было предложение руки и сердца? - ну, считай что да. Так, согласился бы? - спрашиваешь ещё! Хмыкает Маяковский, опираясь спиной о пахнущую насыщенными, пьянящими медовыми оттенками липу. Листва тихонько зашумела, открывая скачущим, словно зайчикам бликам солнца Серёжино веснусчатое лицо. Эта россыпь пятнышек, точно россыпь небесных светил появлялась на него личике каждый раз с наступлением лета. И глаза его блестели так же ярко, как у Вовки, горя и полыхая любовным пламенем. - конечно согласился бы. Прислушивается Володя к размеренному дыханию Есенина, по всей видимости уже задремавшего после таких ярких событий. - куда ж я от тебя денусь, любовь моя. Добавляет он совсем тихо, перебирая осторожно вьющиеся локоны, дабы не разбудить утомивщегося и совсем разморенного возлюбленного. Вова чувствует - он любит, а его так же любят в ответ, и настолько высоко это чувство возносит, что радости всех мгновений не описать словами. Жизнь становится с каждым днём всё краше, и хочется ощущать, радоваться! Так хорошо! Так замечательно любить! Серёжино мирное сопение вводит в транс, не позволяя оторваться ни на минуту. Брюнет внимает каждый вдох, запечатывая его в своё сердце, вместе с тем охраняя сладкий сон своего суженого. Что ж, ягоды вполне подождут.