Хуадад-Сьюрэс

Судья Сишель был зол. Можно даже сказать, был в ярости. Каждому из подчиненных он припоминал когда-либо совершенные ошибки; в чувствах отзывался об уровне преступности всей Берии, несмотря на то что следователи Хуадад-Сьюрэс очевидно не имели отношения к беззаконию, творящемуся в других городах; и повторял слова «лазурь» и «паук» с такой частотой, словно был девицей, делающей заговор в Чаровничью ночь. А после того, как один молодой, совсем недавно получивший звание паренек начал было оправдываться, воспользовавшись паузой, необходимой Сишелю для перевода дыхания, начался катаклизм, который мог бы сравниться лишь с пробуждением Брутана. Самые юные и неопытные из подчиненных судьи делились на тех, кто бледностью напоминали мертвяков и тихо сползали под стол, и тех, кто полыхали лицами так, что на них можно было готовить. Эти с трудом удерживали язык за зубами, чтобы не начать защищать оскорбленное достоинство. Ни бледные, ни пунцовые понятия не имели, в чем провинились. Те следователи, кто уже был научен не одной бурей начальства, старались сохранить виноватые выражения на лицах и из потока брани выделять информацию по делу. А дело заключалось в том, что, с тех пор как в начале лета взяли верхушку Крылатых, покоя не было никому. Несмотря на то что домушники были явно не самой большой занозой в заднице Берии, за облавой последовала огромная активность: начали хватать за рукава скупщиков краденого, фальшивоклейменщиков, стали пытаться выходить на всех, кто связан с этой бандой, не говоря уже о самих ворах, которые разбежались кто куда. Крылатые промышляли значительно южнее Хуадад-Сьюрэс, но мероприятие имело государственный размах, что означало не только включение в облаву всех провинций, но и кучи бумаг, которые приходилось изучать и заполнять, проверять написанное, исправлять и еще раз исправлять, так как копии шли в архивы Центрального Суда. Равнодушное и посредственное отношение большинства его людей к бумажной волоките и было тем ударом грома, после которого закрутилась вся буря судейского гнева. Самые же опытные следователи имели выражения лиц каменные, но у некоторых то и дело проскакивала усмешка в глазах. Благо судья в их сторону не смотрел. Вот они-то подмечали детали, указывающие на то, за что им доставалось на самом деле. Не зря же почти все они носили звания старших следователей. Ругались на них потому, что судья сломал самые удобные очки, а те, которые были на нем сейчас, то и дело соскальзывали на кончик носа. Гневались из-за того, что к их начальству незадолго до собрания приходила кузина, славящаяся умением насиловать мозг с отнюдь не девичьей нежностью. А еще раньше, прямо с утра, Сишель в очередной раз поругался с Норри — начальником городской стражи, — который, несмотря на внешние хрупкость и миролюбие, и глазом не моргнул бы, если бы на него кинулась островная псина, а гнев судьи и подавно не произвел на него ни малейшего впечатления. Это было не первое и, скорее всего, не последнее столкновение двух высоких чинов, связанное с ведущимися облавами. Ведь работающая с описаниями городская стража, которая состояла большей частью из людей не самых сообразительных, нередко приводила на допрос ни в чем не повинных. И когда это происходило с кем-то важным или с родственником друга кого-нибудь важного, Сишелю неизбежно приходилось не только лебезить и извиняться, получая прощение у оскорбленной знати, но и предпринимать попытки убедить Норри как-то вразумить своих людей. Все это, очевидно, не способствовало доброму расположению духа судьи. Но никто из следователей не мог знать, что все отмеченное ими хоть и имело место, но не являлось главной причиной расправы над ними. Доставалось служителям закона в первую очередь из-за того, что мин Летан-акве все еще не вернулся в город, а судье очень нужно было невзначай спросить у стия совета о некоем прибыльном деле. В слабой надежде, что мин Летан-акве остановился в усадьбе господина Ганжо-дэо, не добравшись до Хуадад-Сьюрэс, Сишель даже принял приглашение на бал дэмина в честь Дня Лета, хотя посещение гнезд богатого высокомерия неизменно наводило на него тоску. Девять дней уже прошло, а судья все еще вспоминал День Лета с содроганием. И все зря! Он уже смирился с тем, что ему предстоит откровенно кланяться в ноги мину и спрашивать его мнение, как только тот объявится. Это, во-первых, было унизительно, а во-вторых, обязывало на ответные услуги. Но срок принятия решения поджимал, и Сишель стал искренне опасаться того, что просто не успеет посовещаться с если не умнейшим, то самым дальновидным господином в Хуадад-Сьюрэс. — Довольно! Все всё поняли? Никто не ответил. Молодые следователи, по-видимому, на некоторое время потеряли возможность говорить, а представители старшего поколения, вынеся для себя что-то важное из шквала эмоций, ушли каждый в свои мысли еще где-то между «на что вам городовой жалование выделяет» и «какое у людей из-за вас представление о власти, дикари ублюдочные». — Значит, нет вопросов, — протянул судья, и глаза на раскрасневшемся от крика лице недобро прищурились. Но буря уже стихла. — Пошли все вон! Заскрипели отодвигаемые стулья, и мужчины едва ли не бегом кинулись к выходу. — Кроме тебя, Бенэрикт. Ты мне еще нужен. Названный старший следователь, уже мысленно обсуждающий, виновата ли в непосредственной замене очков кузина, понуро вернулся на свое место. Кто-то, уходя, хлопнул его по плечу. Когда дверь закрылась, судья заговорил абсолютно спокойным голосом: — Над чем ты сейчас работаешь? — Фальшивомонетчик, — ответил Бенэрикт, мысленно удостоверившись, что сдавал отчет на той декаде. Видимо, Сишель полностью отдавался делу Крылатых, набирающему обороты с появлением все новых языков. — Кто-то не просто спускает фальшивки на рынок, но и продает их дуракам за треть номинала. Мы поймали одного, кто приобрел их и пытался сбагрить, но он клянется, что получил их при продаже товара. Металлик говорит, что мужик врет, да это и без него ясно. Я кинул неудачника в камеру, попросил братьев его чуть-чуть припугнуть, показать инструменты, но не больше. Думаю, уже завтра дело сдвинется. А монетки хороши, не похоже на кузнечное дело. Глядишь, и какой-нибудь стий умелый нарисуется. Судья резко прервал его: — Ты имел в виду человека, обладающего силой. Среди стиев нет опустившихся до такой степени. О, Великий Куперус! Об этом я и говорил, что облик вы создаете нам омерзительный. Иногда мне кажется, что вы немногим лучше ослов Норри. В мою молодость за такую оговорку в колодки сажали! И вот, пережив одну из самых больших бурь без потерь, Бенэрикт почувствовал, как кровь приливает к лицу. Это было так же обидно, как ни разу не поскользнуться и не упасть за всю зиму и тут, буквально в последний холодный день, уже в начале весны, растянуться так, чтоб звезды из глаз посыпались. — Простите, любезный Сишель Леровки. — Следователь виновато опустил голову. Чистокровных стиев — прямых потомков первозданных Стихий — осталось настолько мало, что даже в Академию уже несколько сотен лет принимались наполненные силой люди. Все прошедшие обучение получали соответствующую приставку к имени и звание стия. Но Бенэрикт, как и очень многие, не понимал, почему нельзя называть сильного человека стием, ведь то, что он неблагородных кровей и не может платить за обучение в Академии, не мешает ему управляться с первородными материями. Не говоря уже о том, что «стий» короче, чем «заклинатель» и уж тем более «человек, обладающий силой». Эти две вещи делали слово «стий» часто употребляемым, что раздражало только истинных и названных стиев да зануд вроде Сишеля. — Передай свое дело кому-нибудь, — приказал судья. — Например, Бурке. Ему не помешает хоть одно закрытое дело за последние два месяца. Если бы не его отец, он бы давно искал себе другое занятие. — Но я же уже почти… — Я тебе что, предложение делаю?! Я приказываю. Фальшивомонетчики вообще не твой профиль. Как получилось, что ты работаешь над этим? Не отвечай. У меня для тебя дело о пропаже человека. Не самый успешный торгаш средней руки. Если верить его свекрови, пьянь и игрок, якшающийся с самыми низами общества и регулярно ночующий в канавах. «Так в какой-то из этих канав он и захлебнулся после дождя, чего искать-то?» — подумал Бенэрикт, но тут в голове что-то щелкнуло, и картинка собралась еще до того, как судья негромко продолжил. — Это муж моей двоюродной племянницы. И я не уверен, что моя дорогая сестрица правильно его характеризует. В любом случае, — он поглядел на Бенэрикта снизу вверх, — низы общества — это твой профиль. Иди прямо сейчас, писчего не бери. Квадрат Ревода. Пятый дом по улице. И я надеюсь, ты прекрасно понимаешь, что я жду от тебя результата. Любого, но как можно быстрее. «Мне плевать, живым ты отыщешь моего родственничка или мертвым, но пока ты его не найдешь, эта сука мне жизни не даст, а я думаю, никому бы этого не хотелось», — прочитал на лице судьи Бенэрикт, прежде чем с поклоном удалиться.