Хуадад-Сьюрэс

Не успел следователь передать узду служебной лошади в руки слуге, как на крыльцо вышла мать хозяйки дома, кузина судьи Сишеля, минья Ланна Ришэлла. Ее внешность ни капли не помогала ей скрывать, что живет она на свете уже пятый десяток лет. Остатки былой красоты, возможно, придавали бы ей определенный шарм, но в данный момент они были скрыты высокомерно-сердитым выражением, с которым женщина встретила слугу закона. Предчувствуя непогоду, очевидно черту семейную, Бенэрикт поприветствовал минью несколько неуклюжим реверансом. В принципе, как человек невысокого происхождения, он мог бы ограничиться низким поклоном, но еще во время учебы ему втемяшилось в голову, что «благородные» жесты всегда выгодно отличают следователя от стражника. — Ах, любезный следователь! — Ланна «забыла» ответить на приветствие, приложив тыльную сторону ладони ко лбу и прижавшись спиной к дверному косяку. — Неужели я чем-то успела вас обидеть? Или, упаси Боги, вас оскорбила моя непутевая дочь? — Ни в коем разе, госпожа. — Бенэрикт растерялся. Все метеорологические признаки судебного гнева он знал назубок. Минья была для него новым погодным явлением. — Тогда неужели вы решили отыграться на несчастной семье из-за каких-то обид на моего брата? — Боюсь, что не понимаю вас, госпожа Ланна-мио. — Ах! — Женщина казалась готовой упасть в обморок, но, успев оценить, что Бенэрикт не спешит кидаться через ступени и подхватывать ее, просто резко развернулась. — Следуйте за мной! Оказавшись внутри большого дома на одной из самых дорогих улиц города, следователь тут же отметил крайне скромное убранство. Минья вела его сквозь полупустые залы и, не оборачиваясь, продолжала свои причитания: — В таком случае я не понимаю причин вашего поступка. Неужели лучший старший следователь, рекомендованный моим дорогим братом, настолько скудоумен, что не догадался войти со двора, а зашел прямиком с центральной улицы? Вам только не хватало размахивать руками и кричать: «Смотрите, дорогие соседи! У этой семьи горе!» Помилуйте, вы что же, действительно не подумали, как моей несчастной дочери будет тяжело под их любопытными взглядами, как она сломается под напором острых, бесстыдных языков? Или вам все равно? «Ох, не о дочери ты беспокоишься». Бенэрикт едва заметно скривил губы полному шпилек затылку и ничего не ответил. В дороге он уже успел обмозговать несколько вариантов случившегося исчезновения, а сейчас добавил к некоторым из них существенные штрихи. Судья мином не являлся, а наследниками минэрий в Берии могут быть только мужчины, соответственно госпожа Ланна удостоилась титула благодаря бракосочетанию с мином Ришэлем. От покойной жены Ришэль уже имеет наследника двадцати семи лет. Следователь не помнил его имени, но три года назад вызволял молодого человека из ямы по поручению судьи, куда молодой человек попал за пьяный дебош. Имея от мина лишь дочь и, скорее всего, не ладя с пасынком, Ланна надеялась сохранить привилегии, успешно выдав дитя замуж. Но сердце девушки тронул «торгаш средней руки», и, к ужасу миньи, супруг спокойно благословил этот союз. Возможно, поддавшись влиянию сына, который не был намерен делить свои земли с потенциально титулованным племянником. Более того, Ришэль, скорее всего, и подарил новобрачным этот дом, игнорируя тот факт, что им явно не по средствам его содержать. В итоге минье оставалось только подлизываться к пасынку и надеяться не пережить супруга. Но овдовевшая дочь могла бы вновь выйти замуж более удачно, что было бы на руку матери. Могла ли Ланна все подстроить? Остановившись у закрытой двери, минья повернулась к Бенэрикту: — Ах! Прошу меня простить. Я наговорила много лишнего, ведь сердце разрывается от боли, и самообладание меня подводит. Боги миловали, не приходилось раньше обращаться к слугам закона. Теперь буду знать, что мои представления о благородных господах, оберегающих порядок и жизни простых горожан, были ошибочны. Ведь если подумать, то жестокосердие и отсутствие чуткости — необходимые черты в вашей работе? Не придумав ничего лучше, как посоветовать минье заткнуть рот хреном Акхара, Бенэрикт вновь предпочел промолчать. Не дождавшись ответа, титулованная особа толкнула дверь, за которой в зале столь же скромном, как и остальной дом, но имеющим хотя бы некоторое убранство, сидела, потупив глаза, молодая женщина. Увидев вошедших, она вскочила с софы. Дочь Ланны была совершенно серой и тусклой: возможно, так на нее влияло горе. Лишь на мгновение она оторвала глаза от пола, и мужчина успел заметить красивую глубокую синеву, подобную бескрайнему ночному небу или двум сапфирам. Однако эта красота тонула в слезах. В руках без перчаток она мяла платок. Бенэрикт поклонился, женщина ответила книксеном и жестом предложила ему присесть. Дождавшись, пока две дамы сами усядутся на софу, мужчина сел в кресло напротив. Не успел он открыть рот, как минья вновь взяла руководство на себя. — Ах, дорогая дочь, — заговорила Ланна сахарным голосом, приобняв свое дитя. Бенэрикт увидел, как молодая женщина задрожала. — Боги послали нам лучшего следователя Хуадад-Сьюрэс. Его профессионализм, я надеюсь, прямо противоположен его разговорчивости, ведь он даже не представился. — Бенэрикт Тьер. — Мужчина попытался улыбнуться жене пропавшего торговца, но не сомневался, что улыбка получилась вымученной. До того, как перед ним предстало это замученное создание, Ланна вызывала у него лишь раздражение. Теперь в нем начала закипать злость. Женщина с красивыми синими глазами хотела что-то сказать, но мать перебила ее: — Бенэрикт Тьер! Бенэрикт! Красивое у вас имя, любезный. Как у героя легенды, погибшего, пытаясь удержать расходящиеся земные плиты, чтобы семьи его города успели оказаться на одной стороне и не были бы потеряны друг для друга навеки. Вот он, пример высоких моральных принципов и истинной добродетели. Жаль, что теперь таких не бывает, верно, любезный следователь? Ах, но что это я? Вам наверняка известно имя моей дочери. Гаэлла Вильянли. — Матушка! — Хозяйка дома отпрянула и, закрыв лицо платком, пустилась в рыдания. — Ах! Что же я?! — Ланна снова обняла дочь. — Прости, дитя. Мочи нет смотреть, как ты убиваешься. Мысли путаются, а с ними и язык не слушается, а младшему сыну Брутана только дай немного слабости человеческой, чтобы все с ног на голову перевернуть. Бенэрикт молча слушал, как фальшиво минья щебетала над своим чадом, находящимся на грани истерики. Руки невольно сжались в кулаки, но следователь никогда не бил женщин, даже задиристых вавстравиек. Он мог понять, почему Ланна отыгрывается на нем, но не понимал, зачем она мучает свою дочь. В то, что минья перековеркала окончание имени, назвав жену вдовой, случайно, он не верил ни капли. — Я не займу у вас много времени, любезная. Но, если вам нужно прийти в себя, я зайду позже, — обратился он к Гаэлле, чувствуя к себе жуткое отвращение из-за того, насколько фраза прозвучала формально. И из-за того, что он не мог передать ей своего сочувствия ни в связи с пропажей супруга, ни в связи с тем, что она взращивалась этим бессердечным восьмым отпрыском Брутана. Молодая женщина затрясла головой из стороны в сторону, не отнимая от лица платок, но затем резко вскочила и выбежала из комнаты. — Мое несчастное дитя, — вздохнула минья. — Знал бы Вильян, как она убивается, это все равно не тронуло бы его сердца. Он не заслужил ее любви. Так или иначе, Сишель мне кое-что объяснил. Вот. — Она взяла сложенный лист бумаги, до этого лежавший рядом на столике, и протянула следователю. — Я подготовила всю информацию, которая может быть вам полезна. Вы же обучены грамоте, я надеюсь? Бенэрикт молча развернул лист и ознакомился с адресами магазинов Вильяна, далеко за пределами центральных бульваров, двумя банками, с которыми он работал — не самыми надежными, именами нескольких лиц, бывших у него либо в партнерстве, либо в подчинении. — Правильно ли я понимаю, что вы осмотрели его документацию, дабы облегчить мне работу? — холодно спросил Бенэрикт. — Не стоит благодарности, любезный следователь. Я старалась присматривать за успехами моего зятя, помогать по возможности. Сердцу, конечно, не прикажешь, но в плане ведения дел я бы мечтала для своей дочери о ком-то более умелом. И я этого не скрываю. Вы взгляните на бумагу внимательнее, с какими проходимцами он работал. Такие сами прыгают на дно и всех за собой тянут. Представляете… — Она наклонилась к Бенэрикту и прошептала: — Его годовой заработок редко превышал восемьдесят золотых. Ни одна мышца не дрогнула на лице старшего следователя, редко имеющего больше тридцати в год. — У него были враги? «Кроме вас», — добавил он про себя. — Нет, Боги миловали. — В комнату вернулась раскрасневшаяся Гаэлла, прижимая к груди рамку-книжку не больше ладони. По голосу она едва сдерживала рыдания. — Близких друзей тоже не было, несколько приятелей… — Собутыльников, — перебила минья Ланна. — Матушка, прошу вас! Кроме работы он в основном проводил время со мной и Юфемин. Я сказала дочери, что он уехал по делам. — Силы и самообладание, которых едва хватило на несколько связных фраз, начали покидать ее, бездонные глаза вновь наполнились слезами. — Когда он не пришел четвертого дня ночевать, я не знала, что и думать. — Четвертого? То есть его нет уже полдекады? — уточнил следователь. — Раньше случалось, что он пропадал на несколько дней? Жена Вильяна отрицательно покачала головой. — Тогда почему вы не обратились сразу?! — невольно повысил голос Бенэрикт. Молодая женщина бросила быстрый взгляд на мать, но ничего не ответила. Она не дала следователю выплеснуть злость, захлестнувшую его в то мгновение. — Вот! Возьмите! — Гаэлла буквально всунула ему в руки рамку. — Это нарисовали в первый год замужества, подарок от моего брата. Вильян почти не изменился, может немного возмужал. Рамка оказалась довольно тяжелой: украшенное жемчугом серебро было внушающей толщины. Бенэрикт раскрыл ее. На маленьком искусном портрете двое, изображенных по грудь, прижимались друг к другу. Если бы не синие глаза, светящиеся в окружении блеклых тонов, он едва бы узнал жизнерадостную женщину на рисунке. Во внешности светло-русого курносого мужчины не было ничего примечательного, кроме глуповатого выражения лица, свойственного людям в те моменты, когда они не могут поверить в собственное счастье. На пустой стороне уголок бархатной подкладки несколько загнулся, под ним виднелся мелко-исписанный лист. Он поднял глаза от рамки и встретился с туманными от слез сапфирами. Женщина тут же опустила их. — Знаете, любезный следователь, — Ланна встала, — вам стоит извлечь карточку, а рамку оставить. Не примите за оскорбление, но вещь дорогая, а работа у вас опасная, мало ли что… — Нет! — вскричала Гаэлла, захлопнув серебренную книжку в ладонях Бенэрикта. — Без защиты карточка может испортиться, а я хочу… — Она тяжело хватала ртом воздух. — Я не переживу, если у меня ничего не останется. Гаэлла начала оседать на пол без чувств, но мужчина подхватил ее и уложил на софу. — Я прошу вас покинуть дом, любезный следователь. — Ланна склонилась над дочерью. — Сейчас мы больше ничем вам не поможем. Гильбо! — Она окликнула слугу, который ранее устроил лошадь Бенэрикта, а теперь ждал указаний в углу комнаты. — Проводи старшего следователя через задний двор, быть может его приезда никто не видел. Моей дочери и без того хватает душевных терзаний. Гильбо сделал шаг по направлению к двери, но остановился, так как следователь не пошел за ним. Он испепелял взглядом минью. Та, размахивая веером перед лицом дочери, ответила на его взгляд невозмутимой улыбкой. — Разумеется, если любезный старший следователь соизволит оставить женщин с их горем, а не решит разрывать их несчастные сердца вопросами, которые сочтет безотлагательными. Когда Бенэрикту было десять, ему довелось видеть колодезного червя, выросшего, как тому водится, в заброшенном колодце. Он помнил эти покрытые прозрачной слизью коричневые кольца толщиной с бедро взрослого мужчины; помнил торчащие вверх и вниз из зауженной пасти зубы-иглы; помнил красные глаза, казавшиеся мертвыми еще до того, как червя разрубили на куски и он перестал извиваться; помнил невыносимый смрад и пар, поднимавшийся над обрубками. Сейчас ему подумалось, что он не встречал человека, который был бы так похож на колодезного червя, как нависшая над несчастной женщиной Ланна. — Да будут Боги благосклонны к вам. — Он поклонился и последовал за явно нервничающим слугой. Внутренний двор оказался обширным и пустынным, как и весь дом. Газон, по нынешней моде, был несколько запущен, а из декоративных растений была только живая изгородь, из которой то в одном, то в другом месте торчали неаккуратные ветки. Посередине между домом и открывающейся в проулок калиткой было разложено одеяло, на котором полным ходом шло чаепитие, устроенное девочкой лет пяти-шести для двух кукол, деревянного солдата и престарелой няни. Увидев мужчину, пожилая женщина и девочка вскочили и присели с поклоном, поддерживая юбки. Следователь, не останавливаясь, ответил кивком. Ему не терпелось покинуть дом и ознакомиться с тайным посланием убивающейся по мужу супруги. Несмотря на правила приличия, диктующие, что девушке положено прятать глаза для подчеркивания собственной скромности, одной из главных женских добродетелей, девочка — Юфемин, если Бенэрикт правильно запомнил, — с любопытством разглядывала его. Она была симпатичной и милой, как все дети, и еще сложно было сказать, расцветет ли она в дорогую орхидею или ей будет свойственна скромная красота полевого цветка. Но глаза. Юфемин не просто унаследовала глубокую синеву глаз матери, но и имела огромный миндалевидный разрез глаз бабки, из-за чего глаза казались поистине бездонными. Оставив будущую красавицу за спиной, следователь чувствовал некоторую неловкость за собственные мысли. Слуга открыл калитку и поклонился, пожелав Бенэрикту всех благ. — Моя лошадь, — напомнил выдворяемый гость. Лицо Гильбо передернулось, но он с собой справился. План дома был таковым, что слуга не мог провести кобылу через эту часть двора. А чтобы подвести ее сюда с улицы, ему все равно придется вести животное, имеющее служебное седло и номер, перед главным фасадом. Конечно, никто из «любопытных соседей» не станет вглядываться, какую лошадь ведет под узды слуга, но этого будет достаточно определенной даме, чтобы обвинить его в бесчувствии и формальном отношении к своим господам и своим обязанностям. И Гильбо, и Бенэрикт прекрасно понимали, что ловушка была поставлена безупречно. Бросив на следователя полный отчаяния и мольбы взгляд, Гильбо попросил его подождать и поплелся в сторону дома. Бенэрикт ответил ему лишь молчаливым сочувствием. Поняв, что они остались с незнакомым мужчиной одни, няня предложила девочке войти в дом, но та отказалась. Тогда пожилая женщина строго велела малышке покинуть двор. На что Юфемин разразилась громкой и весьма разумной тирадой о том, почему она не может так поступить. А дело было в том, что мин Сухоплюй пролил чай на платье миньи Ласточки и не собирался извиняться, утверждая, что она сама это сделала и клевещет на него, чтобы опорочить в глазах дочери Правителя дэминьи Гарсэлин, так как ревнует его к ней. Ласточка-мио действительно ревновала его к особе более знатной, но никаких подобных подлостей не делала, так как была женщиной высоких принципов, — в этом Юфемин была уверена, так же, как и в том, что это Сухоплюй облил ее чаем, пусть и ненароком, но ни за что не хотел признаваться в собственной неуклюжести при столь знатной гостье. Хотя о том, что у него все валится из рук, весь город знал. И как же девочка может уйти, оставив эту компанию до разрешения конфликта? Какая же она будет хозяйка после этого? Речи Юфемин подняли настроение следователю, ему понравились как ее суждения, так и крайне забавное имя мина Сухоплюя, видимо названного так в честь вытянутых в трубочку губ довольно старой игрушки. Чем кончилось это неприятное происшествие на чаепитии, Бенэрикт не узнал, так как ему с улицы подвели лошадь. Прозванная Снежной за светло-серую окраску кобыла сливалась цветом с лицом слуги. Не желая ограничиться только молчаливым сочувствием, следователь оставил в ладони Гильбо несколько монет, но тот был так подавлен, что даже не смог поблагодарить. Ведя Снежную под узды, следователь, проулками пройдя два квартала, достал рамку, дабы ознакомиться с тайным посланием несчастной Гаэллы. Бумага явно писалась в спешке и отнюдь не в холодном рассудке, во многих местах чернила растеклись от слез. В подавляющей части послания в бессмысленно длинных речах, вроде «я понимаю, что связала свою судьбу с этим человеком помимо ее воли» или «гнев может застилать глаза даже самому добрейшему сердцу», женщина оправдывала мать и извинялась перед следователем за то, что она могла его обидеть. Из того, что было сказано по делу, следователь вынес печальный факт: Вильян много играл. Карты, пари, Арена. Он никогда не проигрывался в пух, но бо́льшая часть его дохода оставалась в чужих карманах.Разумеется, для старой стервы все это были происки неудачных партнеров. По спутанным и многократно перечеркнутым словам Гаэллы Бенэрикт понял, что она винила в поведении мужа свою мать, так как считала, что Вильян видел в играх единственный способ быстрее разбогатеть и произвести на гадюку должное впечатление. Но следователь работал не первый день. Он знал, что игрок — это склад человека, а повод нужен ему, лишь чтобы оправдываться, иначе он бы играл просто так. Возможно, минья и была в чем-то права, говоря о не лучшем выборе своей дочери. Спрятав дорогую рамку за пазуху, а письмо в карман брюк, Бенэрикт задумчиво оглядел улицу, где до сих пор в некоторых углах валялись брошенные после праздника цветочные венки. Быстро собравшись с мыслями и прикинув, что если он поторопится, то успеет к самому разгару веселья, следователь развернулся, намереваясь вскочить в седло, но тут в него влетел какой-то тип. Бенэрикт среагировал быстро: с силой оттолкнул человека от себя, едва лишь приметив на том негосподский наряд. Слуга закона даже не усомнился, что его попытался обработать вкрай оборзевший карманник, сорвавшийся при виде дорого украшенной рамки. От тычка мужчина пошатнулся и, не удержав равновесия, начал опрокидываться, чем сразу в глазах Бенэрикта превратился из ловкого вора в человека, который еще не вполне отошел от какой-нибудь вчерашней попойки. Новому варианту также поспособствовала запоздалая в стремительных событиях мысль, что ни один, даже самый отмороженный, карманник не станет цеплять следователя. — Глаза раскрой… — рыкнул Бенэрикт, схватив мужчину за рукав и придав ему устойчивое положение. При рассмотрении тот оказался совершенно невзрачным типом: в потрепанном тонком кафтанчике, со светло-рыжими кудряшками, торчащими клочками между залысинами на высоком лбу, с ничего не понимающими серыми глазами, широко распахнутыми по ту сторону невероятно толстых стекол очков. Было в нем что-то настолько несчастное и жалкое, что следователь закончил свою фразу словом «любезный», а не тем, каким изначально собирался. Вскочив в седло и пришпорив Снежную, Бенэрикт выкинул из головы это маленькое происшествие, вернувшись в мыслях к своему делу. Если где и стоило начинать искать пропавшего любителя ставок, так это на Арене.