Хуадад-Сьюрэс

Многие из тех, кого Боги наделили незаурядным умом, проживают свою жизнь, имея неразрешенную детскую загадку: нечто очевидное и привычное обществу, но не встретившее в свое время того ответа, который мог бы осесть в пылкой, жаждущей познания голове. Такая загадка до конца дней терзает этих смышленых личностей, периодически всплывая в памяти и будоража помыслы. Джорри без лишней скромности считал себя очень умным, но почему темные и светлые часы не зависят от закатов и рассветов, понять не мог. Юноша умел определять время по часам, хотя, разумеется, своего карманного прибора у него никогда не было. Очень красивый был у господина Гюстава-мио, который от нечего делать и научил мальчишку ими пользоваться в пути на ярмарку. Он же терпеливо, пока ему не наскучило, и отвечал на многочисленные вопросы. «Потому что первый светлый час считается временем рассвета того дня в году, когда день и ночь равны». «Потому что небесные светила в разные времена года двигаются по-разному». «Потому что так задумали Боги». «Потому что, если все время переставлять стрелки, кто-нибудь окончательно запутается». И несмотря на то, что все эти «потому» были справедливы и разумны, они никак не могли удовлетворить «почему» Джорри. Почему часы вообще делятся на «темные» и «светлые», если они все время меняются и, к примеру, в начале темного времени может быть еще светло? Почему нельзя переставлять стрелки на часах хотя бы раз в месяц, сверяясь с закатом или рассветом, если эти штуки все равно нужно постоянно заводить? И если головастые когда-то вообще изобрели часы, то почему теперь не могут сделать правильные, которые как-нибудь перещелкивали бы и показывали, что зимой в дне на самом деле шестнадцать темных и восемь светлых часов? У неразрешенных детских загадок было еще кое-что общее: они все забрасывались за неимением практической ценности. Поэтому все бывшие когда-то «почему» вылились лишь в коротко мелькнувшее неоформленное раздражение, с которым Джорри, проснувшийся под отбиваемые где-то на колокольне одиннадцать ударов, отметил, что, несмотря на «оставшийся в запасе» темный час, солнце уже вовсю заглядывает в восточное окно комнаты номер четыре. Выбравшись из кровати, Стенолаз прильнул к стеклу, наблюдая за постепенно оживающей улицей. Его интересовали две вещи: как одеваются жители большого города и как часто по улице ходит патруль. Вчера все его внимание было приковано к этим огромным трехэтажным домам. Вид снующих внизу людей заставил его заволноваться. Пастухам в Хуадад-Сьюрэс явно делать было нечего. По крайней мере в видимой части города. Позевывающие чернорабочие и половые позволяли себе разгуливать в одних заправленных в брюки сорочках, особенно летом. Следовательно, просто в рубахе он бы привлекал меньше внимания, чем в кожухе. Да вот слишком она была драной и грязной. Даже если попробовать закатать рукава, чтобы не было видно оторванного правого. А мин Нистов, по словам Мастона, был человеком чванливым. Перед таким не стоило появляться совсем уж бродягой. В начале первого светлого часа, несмотря на голоса и стук каблуков по коридору, Ватэрия продолжала крепко спать. Видимо, в ее обязанности входило оставлять у посетителей приятные впечатления, а не обслуживать за завтраком. Небогатые, но, судя по обстановке комнаты номер четыре, не бедствующие посетители начали покидать здание. Улица полнилась новым сортом людей: учащимися и служилыми, торгашами и ремесленниками — носителями камзолов и кафтанов. Насчитав по меньшей мере пять красных и отметив очень много цветов и фасонов, явно отличающих городские наряды от дорожных платьев, Джорри решил, что даже в своем отмеченном стражей кафтане привлечет меньше внимания среди прохожих, чем в грязном кожухе или рваной сорочке. Хотя бы тем, что будет выглядеть представительно и прилично. Воспользовавшись подготовленным с вечера столиком для умывания, молодой человек попытался привести себя в порядок, использовав все флаконы, которые были, и доведя воду до почти черного цвета. К тому моменту, как он оделся и предстал перед зеркалом, Ватэрия уже не спала, но продолжала нежиться в своей на редкость скрипучей кровати. — Да-а-а, — протянул Джорри, вперившись в свое отражение тяжелым взглядом. За чучелом в зеркале в тот же миг возникла простоволосая рыжая девица в сорочке. Поводя из стороны в сторону любопытным вздернутым носом, она хихикнула: — Похож на бродягу, который мародерствовал в заброшенном особняке. Джорри зло покосился на ее трущее глаз и зевающее отражение. Разумеется, она была полностью права. Но от названной в честь покровителя всего переменного и легкого — вдохновения, везения, влюбленности — все же ждешь большей тактичности и более богатого внутреннего мира, чем у пня. Хотя ночью его это не беспокоило. — Это рах, да? — спросил он со вздохом. — Что, прости? — как-то мерзко улыбнулась девка, уходя вдаль отражения. Она нырнула своей верхней половиной в глубины сундука и продолжила издеваться оттуда: — П-рах? Т-рах? Ха-ха. Ладно, это не то чтобы к-рах, но мой дядя все еще не пустил бы тебя ночевать в дом. Хотя это однозначно лучше, чем вчера. Пахнешь так точно немного лучше, хотя это женский аромат. — Рыжая девица перекочевала к кровати и вывалила на одеяло все составные платья: две юбки, корсет, пристяжные рукава. Взглянула на него с некоторым удивлением: — Только не обижайся, ладно, медовый? — Я не обиделся, — буркнул Джорри, начав расстегивать кафтан, но потом решил, что лучше все-таки остаться в нем. — Давай, помоги мне одеться, — сказала Ватэрия. От ее голоса повеяло томностью, заставившей его подчиниться. Хотя мыслями он был намного дальше соблазнительного тела, чем его руки. Шнур корсета ловко скользил между пальцами, а девушка тихонько пыхтела, пока, обернувшись через плечо, не выдала глубокомысленное: — Хм. — Ты это к чему? — спросил Джорри. — Скажем так. Ночью ты не вел себя так, будто часто помогал барышне с утренним туалетом. — А ты не была редной тервой, — огрызнулся уязвленный юноша, не удержавшись от того, чтоб не лишить Ватэрию воздуха парой резких движений. — Какой ты сердитый! — с трудом выжала из себя девица с некоторой хрипотой. — Сам же спросил! — возмутилась она нормальным голосом после того, как он чуть ослабил шнуровку. — И не нужно злиться на меня из-за своих проблем. — Рости, — сказал Джорри не сразу. И еще через некоторое время добавил: — У меня было пять тарших сестер. Ватэрия опять повернула к нему голову. В этот раз в ее глазах горел восторг. — Ты тогда, небось, и южный колос плести умеешь? — Как ты казала? — Ну, две косы, — принялась объяснять девушка, активно жестикулируя вокруг своей головы, — вот отсюда, а потом они так закручиваются и вот здесь сплетаются. — А, корзинку. Ну, умею. Только ремени у меня сейчас нет на это. Когда последний крючочек нашел свою петельку, девка развернулась и уперла руки в бока. — А завтра будет? — Э, наверно. — Значит, до вечера. — Она так это сказала, и так улыбнулась, и так выгнулась, и так сделала шаг к нему, что он вообще не понял, как оказался в коридоре гостиницы перед запертой дверью да еще со своей сумкой в руках. Поначалу все складывалось лучше, чем он думал: счет, оплаченный пеструшками, включал завтрак; людей на улице оказалось не так много, и Джорри был им, мягко говоря, безразличен; он даже не заблудился, пока искал театр, представлявший из себя желтое каменное здание со всевозможной белой лепниной и колоннами в несколько обхватов, поддерживающими выступающий фронтон. Более того, ему явно сопутствовала удача, ведь мин Нистов, оказывается, бывал в театре отнюдь не каждый день, о чем сообщил юноше человек в ливрее, встретивший его в огромном, сохранившем следы былой роскоши холле. Провожая Джорри до кабинета, слуга, назвавшийся странным именем Капельдинер, рассказал, что сегодня как раз один из таких дней и господин вот-вот отправится смотреть репетицию. Догадаться, за какой дверью скрывается кабинет, можно было издалека: перед ней стоял детина на две ладони выше Стенолаза и раза в три шире. Его голова сероватым цветом, двумя большими черными родимыми пятнами, лысиной и общей формой очень напоминала старую картофелину. Не успел слуга довести посетителя, как дверь распахнулась и двое мужчин вышли из кабинета. Один из них отличался тростью, пружинящей, почти что прыгающей походкой, желтым камзолом с длинным рукавом — такие носились господами в дни, слишком жаркие для кафтанов, — и темно-синими кюлотами. Его аристократическая бледность едва проглядывала через толстый слой пудры. Джорри испытал сильное разочарование. Еремия по первому взгляду всегда определял людей в одну из групп: «Одет очень-очень дорого», «Одет очень дорого», «Одет дорого» и «Не стоит тратить время». С теми, кто выглядел просто дорого — неплохо держащимися на плаву торговцами и препринимателями, еще не имеющими званий модно одетыми детками из успешных семей, землевладельцами средней руки — молодым людям чаще всего приходилось иметь дело в Стэржеме. Такие были падки на лесть, но весьма скупы. Зато легко уступали угрозам. С ними работалось быстро, но не особо прибыльно. Очень дорого одетые окружали себя слугами и охраной, их нужно было подолгу окучивать, но в итоге даже подаренные ими пустышки были недешевы. Поэтому если не тупить и не тянуть руки к обручальным браслетам, перстням с родовыми гербами и вообще украшениям с историей — а такую всегда можно услышать в период окучивания, — то пропажу драгоценностей очень дорого одетый обнаружит, когда уже будет далеко, и, скорее всего, свалит вину на кого-то встреченного позже или даже на собственную безалаберность. С такими просто нужно терпение, определенный актерский настрой и большая осторожность при приближении охраны. Очень-очень дорого одетых Джорри никогда не видел. Дрозд говорил, что они не помпезны и редко путешествуют с большой свитой и что Стенолаз сразу узнает такого, если встретит. Еремия учил, что с такими связываться ни в коем случае нельзя и что они слишком опасны. Расхваленный Мастоном хозяин театра внешне едва тянул на «дорого». И то исключительно благодаря внушительному драгоценному камню, украшавшему булавку на шейном платке. Слушать юношу Нистов-мио не стал, раздраженно отмахиваясь: «Людей огня достаточно», «Не знаю никакого Мастона», «Проваливай, бродяга, по-хорошему». А Джорри не смог проявить должный напор из-за возвышающегося над ним здоровяка, которого звали Ристан и который молча проводил его до выхода. Но так просто Стенолаз сдаваться не собирался. Бубня под нос ругательства в сторону самодовольного хрена и его огромного человека-картофелины, молодой человек обходил здание театра, считая окна. Юноша имел свои предпочтения в ахритектуре:он был большим поклонником искусных витиеватых решеток на окнах только первых этажей, обожал прилегающие к стенам деревья, принимал с невероятной теплотой карнизы, фризы и любые другие декоративные выступы, названий которых не знал. И театр Нистова в полной мере удовлетворял его чувство прекрасного. Найдя месторасположение кабинета, Стенолаз не смог сдержать довольной усмешки: проем выходил на огороженный забором пустырь, где, наверно, оставлялись экипажи, а стена здания напротив не имела окон. Джорри нашарил в своей сумке завернутый в кожух кинжал и взял лезвие в зубы, затем расстегнул кафтан и, оставив у цоколя скромную поклажу и разодранные ботинки, занялся восхождением. Юноша обожал это не меньше своих масок: если бы не занятый рот, он бы улыбался во все лицо, не помешала бы даже резко вспыхнувшая боль в стертой ноге. За пыльным стеклом внутреннее убранство комнаты просматривалось плохо, но никакого движения молодой человек не заметил. Быстро открыв окно с помощью клинка и ловкости, Джорри услышал внизу голоса и поспешил перевалиться через подоконник, даже не заглянув внутрь. Встал и оценил обстановку уже будучи в здании, не забыв поблагодарить Богов за то, что господин Нистов-мио еще не вернулся. Вытянутая прямоугольная комната была смесью кабинета и склада всякого старья. Окно находилось на длинной стороне прямоугольника. Джорри провел взглядом вдоль стены напротив: невысокий комод, на котором стоял кувшин с водой и несколько стаканов, тяжелая деревянная дверь, вмятина на стене примерно размером с кулак, софа, которая явно была предметом роскоши лет этак сотню назад. Сейчас из продавленных подушек через затертую шелковую обивку во многих местах торчала шерсть, а одну из ножек заменяла стопка книг. Между софой и дверью на полу стояло несколько маленьких, едва достающих до пояса, побитых статуй: у одних не было рук, у других — голов. Отдельно, почти посреди помещения, лежала гипсовая нога в натуральную величину. Вдоль стены с окном тянулась гора не пойми чего: какие-то деревяшки, палки, множество скрученных плакатов и побитых молью нарядов. Всю короткую стену, находящуюся рядом с комодом, занимал книжный шкаф, перед ним — письменный стол, заваленный бумагами. Рядом круглый столик поменьше, держащийся на одной толстой ножке, выполненной в форме обнаженной девушки. На этом столике стоял графин с вином и два бокала. Подойдя, чтобы попить из кувшина, Джорри оценил след в слое пыли, показывающий, с какой именно полки книги ушли под софу. Приближающееся постукивание трости застало его врасплох, и он не успел придумать ничего лучше, кроме как вжаться в сломанную софу, надеясь, что его не сразу заметят в этой куче всяких штуковин. Дверь распахнулась так резко, что врезалась ручкой во вмятину на стене. Нистов не глядя кинул ключ на блюдце, которое держала безголовая женщина — одна из маленьких статуй, — и попрыгал своей странной походкой к столу. Следом в дверном проеме возникли лапища, плечо и похожая на картофелину голова Ристана. Затаившийся юноша невольно задержал дыхание. Но здоровяк, глядя в пол, лишь потянул створку на себя и закрыл дверь, оставшись снаружи. — Немыслимо… немыслимо, — бормотал хозяин театра, наливая себе вина. Чтобы сгладить и так, вероятно, не самое благополучное начало разговора — да и вообще иметь возможность этот разговор начать, — Джорри, оставив оружие на продавленной подушке, подошел к двери и вставил подобранный ключ в замочную скважину. Мин не услышал его тихих шагов — благо юноша был босым, — но, когда из замка раздался щелчок, Нистов резко обернулся. Глаза на напудренном лице выпучились, а губы задрожали. — Прошу, выслушайте меня, — начал было молодой человек, но его прервали истошным криком. — Ристан! Сюда! На помощь! Дверь несколько раз дернулась, а потом сотряслась от удара снаружи. Времени было слишком мало: Джорри глубоко вдохнул и поднял руки. Стоило пламени возникнуть посреди захламленной комнаты, как хозяин театра перестал звать на помощь и просто пронзительно завыл. Но когда огненное облако сформировалось в гордую фигуру небольшого — в локоть длиной — оленя, повисла мертвая тишина. Животное зарысило по воздуху в сторону мина, оставляя за собой постепенно исчезающий след из парящих огоньков. Бокал выпал из руки Нистова на стол, заливая все багровой жидкостью. У Джорри возникла странная мысль, что это может все испортить, ведь знать очень печется по каждой бумажке. Охранник воспринял тишину по-своему: очередному удару могучей туши о деревянную преграду соответствовал страшный рев. Олень взбрыкивал прямо перед лицом мина, когда дверь снесло с петель. Джорри отскочил к окну, чудом увернувшись, а его творение распалось на отдельные язычки пламени. Одни из них тут же растаяли в воздухе, но другие, словно почувствовав свободу, накинулись на смоченный вином стол. Ворвавшийся в комнату Ристан несколько опешил, переводя налитые кровью глаза с безоружного юноши на своего невредимого господина, который с приоткрытым ртом таращился на пожирающий бумаги огонь. Время словно замедлилось. Мин схватил кувшин с водой, а Джорри вытянул вперед руку, дабы исправить собственную оплошность. Краем глаза он видел подлетающего к нему громилу. Лицо мина комично вытянулось: он успел заметить неожиданное исчезновение пламени, но уже не смог остановить собственного резкого движения, опорожняющего на стол емкость с жидкостью. Через мгновение на бумаги, лишь малая часть которых была обуглена или залита вином, обрушился беспощадный водяной поток, расслаивающий тонкие волокна и размывающий чернила, возможно, очень важных документов. — Простите, — одними губами произнес Джорри, и в тот же момент здоровяк с поразительной для его туши быстротой больно скрутил ему руки и, надавив на спину, заставил опуститься на колени и уткнуться лицом в странно пахнущий пол. — Я не знаю, как ты сюда пробрался… — начал было низколобый громила, но хозяин театра прервал его. — Ристан, отпусти этого юношу. Его же направил мой дорогой… эм, Бастон, как я мог забыть. Оставь нас. И верни дверь на место. Получив свободу, Джорри встал, разминая плечи: между лопатками неприятно захрустело. Ничего не понимающий охранник поднял выкрашенную белой краской дверь и вышел в коридор, после чего кое-как приладил ее к проему. Нистов поправил сбившуюся прядь, но, почувствовав непорядок, сдвинул весь парик, придав себе приличный вид. — Поразительно! Воистину не видел ничего подобного. — С ловкостью кузнечика хозяин театра оказался перед пришельцем. В нос юноше ударил сильный запах духов. — Металлические филигранные цветы — в каждой второй лавке; дворцы, статуи, животные из песка и земли — сколько угодно; танцующие деревца — забавно, но толпу не удержит… Пыл восторженной речи вдруг заставил Стенолаза поверить в идею с театром. Он пришел сюда только потому, что не придумал ничего другого, но слова любезного Мастона о хороших деньгах и желаемой, казалось бы, с самого детства свободе превращались в реальность. Путь к лучшей жизни теперь ярко освещался блеском наполненных иступленным удовольствием водянистых глаз Нистова. — …Трюк с флейтой и змеей из воды — я видел его столько раз, что, кажется, уже сам могу делать, — продолжал хозяин театра, активно жестикулируя. — Но то, что сотворил ты… Это… Как тебя звать? — Джорри Ухарта, господин. — Юноша поклонился. Он не был уверен, насколько дотошен мин Нистов и сомневался, что тот говорил с Мастоном, но надевать разные маски для двух знакомых было бы грубой ошибкой. К тому же возможная помощь для себя — беглого крестьянина — более реальна, чем для себя — вора в розыске. А решить хотя бы одну из довлеющих над ним проблем было бы очень кстати. — Ухарта, значит? — Хозяин театра подозрительно прищурился. — Никогда не слышал. — Это на юге. В самой заднице Акхара, господин. Обычно минам нравилось самоунилижение простолюдинов, но напудренный мужчина вдруг разозлился: — Следи за языком, щенок! Ты, в конце концов, находишься в храме искусства. — Мин опустил руку, поднятую ранее для оплеухи, которая так и не состоялась. — Не зря же Боги привели тебя сюда, ко мне, а не в этот живущий лишь наживой балаган для бездарей на Восточном Кресте. И помолись прозорливому Ватэро, что твой талант не достался проходимцу Жилю с его порочным сараем. Да, у меня нет искуснейших мраморных изваяний или клумб с цветущими лишь одну ночь в году редчайшими растениями. Я презираю все, что может отвлечь гостей от истинного волшебства на сцене! Я никогда бы не допустил того разврата, что происходит на подмостках у… «Он говорит про другие театры? В городе несколько театров? На кой им столько?» Пока юноша терял вовлеченность в чужую пафосную и вычурную речь, поносящую каких-то людей и какие-то заведения, хозяин театра весьма бесцеремонно рассматривал Джорри. Тростью он залез в вырез горловины и отодвинул рубаху, зачем-то оценивая линию загара, потом взял его за подбородок и повертел ему голову из стороны в сторону. Невольно ощутив себя скотиной на рынке, молодой человек почувствовал, как чужие водянистые глаза останавливаются на небольшой залысине на брови, последствии брошенного камня, и на едва заметном белом шраме на щеке, памяти о первой драке с Еремией. — Прекрасно, юноша! — Нистов наконец убрал руки от Джорри и принялся расхаживать по своему кабинету. — С таким лицом и талантом тебе место на главной сцене! Я сделаю тебя знаменитым. Хотя работы будет много… И нужно что-то делать с этим жутким загаром! Боги и так не подарили тебе благородной бледности, но из-за солнца ты и вовсе похож на дикаря… Хм, возможно, на первых порах мы можем использовать этот образ… Но в конце концов ты переплюнешь даже этого франта Сириано, предпочетшего деньги нашей крепкой и дружной семье. Ах, подлец! — Директор хлопнул кулаками по столу с раскинутыми бумагами. Звук получился чавкающим из-за растекшейся воды. «Он же притворяется. Он не может быть таким шутом». По-своему трактуя удивленно вздернутые брови юноши, хозяин театра рассмеялся и, поглаживая подбородок, вновь подошел к Стенолазу вплотную. — Ах, Жорри, Жорри. Не ожидал, верно, что вот так придешь работать на фабрику, а окажешься музой для несравненного гения сцены. Растерялся, верно? Вдохни и выдохни. Глубоко, давай. Я жду. — Не получив никакого изменения в дыхании собеседника, Нистов продолжил: — Сейчас я объясню тебе, как мы поступим. С кем твой мин заключал договор о найме? — Э-э-э… — Ладно. Куда ты должен был пойти в Хуадад-Сьюрэс? — Ну, как все… — Значит, в ратушу, чтоб тебя направили по требованию? Прекрасно! Тогда я легко смогу тебя нанять. — Хозяин театра игриво подмигнул, а Джорри ощутил подкатившее к горлу отвращение. — А это уже мое дело, поднимаешь ты мне кулисы или сверкаешь на постаменте. Сколько я должен буду перечислять твоему мину? Ах, откуда тебе знать, дай мне свои бумаги, или ты их уже отнес? — Бумаги… Я… у меня их нет. Желтозубая улыбка осталась на напудренном лице. Только ее словно свело судорогой: — Прости, что? — Нет у меня бумаг, — выдохнул Джорри, не узнав своего голоса. Владелец «храма искусства» сел за мокрый стол и зацокал языком. От бывшего на лице радушия не осталось и следа. — Твой господин не научил тебя хранить бумагу у самого сердца и ценить ее превыше себя?! На кой ты вообще поперся в город с неприкрытой жопой? Потерял? Ограбили? Случайно сжег? — Нистов резко замолчал и вперился своими неприятными водянистыми ледышками в глаза Джорри. — Ты сбежал. Юноша опустил голову. Он только что сделал очень высокую ставку. Довольно долго стояла тишина, если ее можно таковой назвать: через открытое окно то и дело проникали какие-то фразы с улицы, где что-то разгружали. Задумчиво постукивая пальцем по столу, хозяин театра наконец заговорил: — Я напишу письмо твоему мину. В нем объясню, что готов тебя нанять за деньги бо́льшие, чем стоит средний чернорабочий. На долгий срок. И буду просить проявить снисхождение к твоему уходу. Но отправить подобный документ вестой будет дурным тоном. Тебе придется вернуться. Джорри старался не повышать голос, помня о своем месте и о том, что ему важна благосклонность Нистова. Но весь его тон все равно получился пронизанным злостью: — Ройти почти сю трану, линную, как кишка, и возвратиться обратно ни с чем. И получить по меньшей мере ве сотни палок? А, возможно, и петлю на шею? Нет. Вы можете росто отправить письмо? Господин Ашиль-мио даже не нает, то меня нет в Ухарте уже пару лет. Если вы кажете, мол, росто меня увидели, будучи роездом… Или м-мне тоит искать поддержки у ладельцев заведений со татуями и ветами? Джорри не ошибся. Таких шутов не бывает. Голос хозяина театра остался манерным, но из него испарились визгливо-истеричными нотки, он стал звучать тише: — А ты хваток. Это проступает даже через всю кашу у тебя во рту. Хорошее качество, но не переоценивай свою незаменимость. Ты пока еще никто, Торри. — Нистов замолчал. Беглый крестьянин почувствовал, как стремительно рушатся горы золота и образы восхищенных зрителей, преимущественно симпатичных девушек. — Приди ты в другое время, — продолжил хозяин театра, — никаких бы проблем не возникло. Но сейчас… Ты же видел, что творится на въезде в город? Как тебе вообще удалось… впрочем, не важно. Я искренне не понимаю, зачем вся эта акция, а с тобой уж точно не намерен делиться размышлениями. Джорри прекрасно помнил очередь пеших и конных, ряды повозок и солдат, которые затравленно зыркали на сердитых, недовольных изменением привычного уклада граждан. Он здорово перестремался тогда, глядя на людей, достающих знаки гильдий или какие-то скрепленные печатями бумаги. Но, к его невероятному везению, Мастон был знакомым стражника, и тот даже не взглянул на молодых людей, сопровождавших пронырливого мебельных дел мастера. Нистов продолжал: — В закулисье ты мне не нужен. У меня есть два человека огня, которые справляются и не устраивают пожары. Твое место на сцене. Но артисты, знаешь ли, люди хитрые и корыстные, да и у постоянного внимания публики есть свои темные стороны. Могут возникнуть вопросы, наводки, клевета, за которой пойдет расследование. А нам это не нужно. Мне сейчас уж точно. И не думай, что в… м-м-м… ладно, чего уж, более успешных заведениях тебе ответят по-другому. Тебя в таком виде вышвырнут оттуда раньше, чем ты рот откроешь: даже до здания дойти не успеешь. И руки сломают быстрее, чем сможешь что-то зрелищное с огнем провернуть. Неожиданно для него самого у Джорри защипало глаза. На почве, после всех странствий хорошенько удобренной изнеможением, взошло осознание, что он в абсолютном тупике. — Что мне делать? — спросил он, глядя в пол и надеясь, что этот странный человек не заметит, как наливается кровью его лицо. Но голос прозвучал предательски сдавлено. — Возвращайся домой, — холодно ответил хозяин театра. — Я хорошо составлю письмо. Наказан ты, скорее всего, будешь, но с жизнью не расстанешься. Но если ты решишь остаться в городе, просто отправив письмо, будешь предоставлен сам себе. А стражники сейчас на взводе, попадешься под руку — цацкаться никто не будет. Я не думаю, что палки будут хуже подземелья. Они тоже напишут твоему господину… Но если, не приведи Боги, почтовую ящерку их или нашу кто сожрет? Когда о тебе еще вспомнят? Слезы легко вырвались из-под стражи ослабевшей воли и, оставляя за собой влажные дорожки, устремились по опущенному лицу к спинке носа, замерев на самом его кончике. — И вообще, — продолжал Нистов, — молодой красивый мальчишка, да еще о длинных волосах. А как только покажешь, что огнем владеешь, так тебя еще и закуют… Нет. После ямы ты мне будешь бесполезен. Две крупные капли упали на натертый воском пол. — Я н-не потяну обратную дорогу, — прошептал Джорри, понимая, насколько плохо у него получается скрывать всхлипы. О возвращении речи не было и не будет. — П-по-пожалуйста, помогите мне. Мин не ответил, а Стенолаз не смел поднять головы. Так он и стоял, содрогаясь в тщетно скрываемых рыданиях и с каждой бесконечной секундой ощущая все большую слабость в ногах и растущее желание сползти на пол. — Ну-ну. Полно тебе, — сказал Нистов. Судя по голосу, ему было крайне неуютно. И, как это часто происходит, когда кому-то велят успокоиться, Джорри уткнулся лицом в ладони и завыл в два раза громче. — Знаю я одного парня. Делал для меня кое-какую работу пару лет назад. Завсегдатай «Малахитового пера». Вероятно, сможет нам помочь… а то, и правда, досадно будет, если ты в дороге помрешь.