Хуадад-Сьюрэс

Мин стоял, опираясь на трость, и глядел на кристально-прозрачное зеркало искусственного водоема. В этой части русло было относительно узким, и мужчина хорошо видел снующих с противоположной стороны людей. Сейчас, между выпуском и новым набором, Долина Памяти просто кишела гостями. Потенциальные студенты приезжали в сопровождении многочисленной родни, окрыленной поводом поглядеть на знаменитую Академию. И никто не обходился без стайки прислуги. Летану пришлось перекинуться парой слов с десятками смутно знакомых лиц, пока он не ускользнул подальше от Главного Здания — в тень от приземистого и не очень живописного Корпуса Земли, перекидывающего галереи через водную гладь. Он попытался все сделать правильно, хотя доподлинно знал о тщетности этих попыток. Слезно просил аудиенции у Правителя Берии Тэлесфора, ластился перед ним в письме, как мог, ссылался на годы безукоризненного служения и вскользь упоминал о щедрости и добродушии, которые неплохо проявлять к Праздникам Времени Года. Его самого мутило от льстивой высокопарности, что он вылил на бумагу. Летан почти воочию видел, как расплывалось в самодовольной улыбке лицо Тэлесфора, лакомящегося его унижением, перед тем как Правитель Берии отправил его письмо в огонь. Разумеется, мину кратко ответили, что он все еще нежеланный гость в Мирмадосе и вряд ли сможет сообщить своему Правителю что-то такое, о чем тот не догадывается. Мог ли он приехать без приглашения, ворваться в тронный зал, расправиться со стражей и заставить Тэлесфора себя выслушать? Да. Имело бы это смысл? Нет. Даже получи он право на аудиенцию, все его аргументы стали бы для Правителя пустым звуком. Несмотря на то что тот был неглупым человеком, пока ему не хватило бы реальных фактов, чтобы всерьез отнестись к предостережениям Летана. То, что для стия воды было очевидным будущим, Тэлесфору показалось бы невнятной теорией с кучей притянутых переменных. Все, что мин сейчас мог сделать с Правителем, — это обозначить собственную обеспокоенность и ждать. Попытка поделиться опасениями с Фабрисом, третьим сыном Тэлесфора, с которым Летан вел активную переписку, также обещала быть тщетной. Несмотря на то что верный слуга смог передать прошение о встрече перспективному молодому человеку лично в руки, а тот с радостью согласился пересечься в Ялуже, по приезде в город на Северном тракте мина ждало лишь полное извинений письмо. Было очевидно, что люди Тэлесфора разузнают о планах наследника, но то, как Правитель Берии решил отвлечь отпрыска, оказалось весьма занятным. Юноша, только что окончивший Университет и обожающий юриспруденцию, получил должность Верховного судьи — самого молодого в истории Берии. Ясное дело, он полон амбиций и жажды деятельности, а тут ему еще напели, будто на юге творится настоящий беспредел, с которым тянуть не стоит. Разумеется, Фабрис оказался слишком занят для встречи с каким-то мином, но, к счастью, этот мин все предугадал, хорошенько обдумал и был готов к куда более дальней поездке, чем в Ялуж. И вот он здесь. Летан глубоко вздохнул, пытаясь как можно сильнее наполнить легкие воздухом, который совершенно по-особому переливался от воздействующей на него силы. Нечто игривое и непорочное, тихий отдаленный звон серебряных колокольчиков, едва заметная рябь на хрустальной глади, срывающиеся с нитей паутины капли росы: каждый вдох приносил новую ассоциацию, когда тонкая и музыкальная воздушная материя легко и непринужденно откликалась на приказы кружащих повсюду в этих краях вальх. В голове невольно всплыли строки из «Сказа о трех Божественных Проклятьях»: тот момент, когда Боги покарали Малана за неслыханную дерзость, лишив его власти над воздухом. Впрочем, Великие никогда не мелочились в наказаниях — это искусство было отнято у всех, что стиев, что людей. Но «не всю силу смогли унести из Мира птички-сиреньки, много уронили они под самым Небесным куполом, не справившись с царящими там ветрами. И сила эта была подобрана вальхами». На бесстрастном лице стия мелькнула грустная усмешка. Недолюдям достались жалкие капли, крохи, осколки, но одними ими вальхи умудрялись, обращаясь к первооснове, творить невероятное. Не принуждая ее и неизменно получая отклик. Они делали то, что было для людей практически невозможным. Летану стало искренне жаль, что, кроме преподавателей Академии да увиденной им издалека герцогини Умберты, никто из находящихся в Долине Памяти не ощущал волшебства, творящегося в этом легком ветре. — Летан-акве, — раздалось у него за спиной на высшем слоге, — не ожидал тебя здесь увидеть. Последний раз ты приходил на Пенторэс двенадцать лет назад и во всеуслышание заявил, что не намерен больше лицезреть этот позор. Шелестящий язык, пытающийся вторить речи Богов, прозвучал весьма своеобразно в исполнении звонкого, несколько высокого для мужчины голоса и выдернул стия воды из расслабленной печальной задумчивости, полной едва уловимых ощущений, оставляемых силой воздуха. Мин обернулся и также ответил на высшей речи: — Мое мнение не изменилось, Харум-фиро. Те выпускные выступления, что я увидел сегодня, едва ли потянули бы на вступительные времен моей учебы. Харум ни капли не изменился за эти двенадцать лет. Разве что сменил черную преподавательскую мантию на красную с золотом магистра огня. — Тем любопытнее твой приезд. Не буду скрывать, когда мне передали, что твое присутствие вызвано желанием встретиться со мной, я чуть не запрыгал, хлопая в ладоши, прямо на балконе магистров. Ненавижу эти два месяца лобызаний моих ботинок, споров, глазеющих бездарей и «скрипа». Слово «скрип» давно укоренилось для обозначения этого чувства насилия над материей. — Говори, зачем приехал. — Карие, с уклоном в красноту глаза хитро блеснули. — Можешь говорить долго, как вы, стии воды, любите. Отдали момент моего погружения в это жалкое сборище тусклых посредственностей. Он знал. По меньшей мере догадывался. Но хотел проверить свои предположения и действительно потянуть время. Совсем не изменился. — Ты слышал, что Мраморный Герцог убит? — Оу. — Харум притворно вздохнул. — Ты начал дальше, чем я рассчитывал. Не уверен, что я могу отложить свои обязанности настолько. К сожалению. — Магистр огня закатил глаза. — Моя стихия не огонь, чтобы лезть на рожон, а потом разгребать последствия, — отрезал Летан с напускным раздражением. Они улыбнулись друг другу. Шутливые пререкания легко разрушили стену напряжения, и она рассыпалась осколками теплых воспоминаний. Несмотря на столь разные характеры, когда-то мужчины были близкими друзьями. Очень давно. Лицо стия огня стало серьезным, он кивнул, показывая, что согласен слушать. — Я не готов к еще одной войне, Харум, — тихо сказал Летан. Кто-то завизжал, увидев вальху. Одни громко обсуждали представленные сегодня испытания, другие — красоту удивительной цветущей долины, укрытой среди северных гор и таящей в себе неповторимую архитектуру Академии Шести Начал. В озлобленную шумную стаю объединились группки слуг, пытающиеся найти выпускников и забрать домой, а те, по старой традиции, уже наверняка упивались в горах. А над двумя стиями долго висела неподвижная тяжелая тишина. — Я не был уверен, что последствия вавстравийских интриг будут настолько значимыми, — нарушил молчание магистр. — Но твое ви́денье не ошибается. Думаешь, случится что-то масштабное? Летан отошел от кромки воды и оперся спиной о прохладную каменную стену. Стеклянная галерея искрилась в солнечном свете. — Быть бойне. Легкий ветерок невидимой рукой погладил траву. — Какой срок ты дашь? — Не знаю. Камень, который приведет к обвалу, брошен. — Мин сделал паузу, а потом произнес едва различимо: — Их слишком много. Нас — слишком мало. Они не будут слушать. — В Берии осталось только восемь наполненных, верно? Всего три семьи. И одна из них представлена только тобой. Печально. — По голосу Харума не казалось, что он испытывает хоть малейшие сожаления. Девушка на другом берегу создала из воды лебедя. Внешне он был красив, как большая ледяная скульптура, но кожа мина покрылась мурашками, а зубы невольно сжались. Магистр с шумом втянул воздух. — Я не готов, — повторил стий воды. — Все мы что-то потеряли тогда, — заметил стий огня холодно. Лебедь наконец-то растаял, в промежутке став чем-то омерзительным с кучей щупалец. Отпустило. Людей, в которых много силы, терпеть тяжелее всего. — Мин Летан-акве, — неожиданно улыбнулся магистр, — по моим прикидкам тебе одному принадлежит четверть всех земель Берии. Неужто ты не найдешь способ увильнуть от передовой? — Не в этом наше предназначение, — сухо ответил мин. — Не каждый будет прятаться, как… — Он замолчал. — Как я? — Харум вновь улыбнулся. Но по-другому. Излучая дружелюбие и теплоту, но в то же время не скрывая угрозы, даже подчеркивая ее. Так умели улыбаться только стии огня. — Тогда не ной и будь готов умереть за людей твоей страны. — Я не боюсь смерти, Харум. Но с каждым годом… — Летан вдруг растерял слова. — Из восьми провинций Берии лишь двумя управляют чистокровные семьи. А Марини — отреченный от престола старший брат нашего Правителя — был последним полукровкой из стоящего у власти рода, кто хотя бы пытался слушать первоосновы. — Несмотря на то что все было хорошо обдумано, мин вдруг усомнился в том, стоит ли ему продолжать. — То, что я собираюсь сказать, неправильно… Я знаю, что должен быть верен своей стране. И хочу остаться верным до конца. Я готов биться, если… когда начнется война. Но веры в исполнение долга во мне не будет. Я все больше склоняюсь к тому, — других вариантов он все равно не придумал, хотя размышлял долго, — что Берия должна перестать существовать. — О! Осторожнее, мин Летан-акве. В ваших речах мне слышится налет идей землеправителя Бажеро-акве. А если я правильно помню берийскую историю, все это плачевно кончилось, как для него лично, так и для всего его рода. Хватит плавать своими окольными течениями, переходи к делу! — Я больше не могу выполнять свое предназначение. Я хочу спрятаться, как ты. Харум согнулся пополам от смеха. Летан с трудом сохранял спокойствие, хотя желание окунуть старого приятеля в озеро росло с каждым визгливым звуком. Подходившие к ним мин с дочкой, худо-бедно владеющей огнем, остановились и пошли обратно, решив, видимо, сделать еще один круг по роскошной территории. — О, в этом весь ты, — наконец собрался стий огня. — Мой правильный Летан. Улизнуть от боя, закрывшись за стенами, наплевав на толки, но сохранив жизнь? Нет. Подыграть волкам, что разорвут Берию в клочья, в надежде оставить подобие титула, а может, и вернуть былое? Тем более нет! Гордыня и вера не позволяют отвернуться от своей страны. Ты скорее умрешь, потому что так до́лжно. Да вот только совсем не хочется умирать за кусок земли, где к подобным тебе уже давно относятся не как к учителям и покровителям, но лишь как к оружию или прелюбопытной диковинке. А вот спрятаться на нейтральной, благословенной земле и сделать вид, что теперь во имя высшей цели уже не можешь участвовать во внешних событиях — это твой кодекс чести позволяет. Магистр огня вновь рассмеялся. Мин молчал. Ему было нечего добавить. Прозвучавшая правда была противна ему самому. — Только ты кое-что упустил. Преподавание не освобождает тебя от воинской повинности. Люди очень переживают, когда столь мощное оружие пытается улизнуть от них. — Зато магистры придерживаются нейтралитета. А Гюрбей-акве очень стар. — Ого. Ого! А он знает, чего хочет. — Харум развел руки в стороны, словно призывая невидимых зрителей полюбоваться наглостью другого стия. Но под холодным строгим взглядом быстро перестал паясничать: — Хм, конечно, среди наших преподавателей никто не сравнится по силе с тобой. Но они здесь дольше тебя и, соответственно, надежнее в глазах совета. Не говоря уже о таких важных качествах, как предсказуемость и внушаемость. Он замолчал и, медленно запрокидывая голову, поглядел на ослепительно блестящие в солнечных лучах купола, на возвышающиеся башни с уходящими в небо шпилями. Когда взгляд красно-карих глаз утонул в голубой безбрежности воздуха, магистр вздохнул: — Ох, Летан. Где ты был раньше, когда после окончания лучшим из нас предлагали остаться? Я же знаю, что тебе потом писали еще много лет. Пожинай теперь плоды своей гордыни и своих идеалов — единственных причин твоих текущих страданий. — Идеалов? — Голос мина дрогнул. — Да. Мне больно знать, что полупустых людей, метисов, бастардов, потомков — да как ни назови! — натаскивают на насилие над материями, дабы потешить их родовитых предков тем, что их грязная кровь еще чего-то стоит. Мне было невыносимо видеть сегодня, как то, что являлось наукой о собственном существе, искусством самосовершенствования и улучшения мира вокруг, пронизанного идеей единства всего сущего, превратилось в ремесло, немногим превышающее то, чему самые низкородные из отребий могут научиться в гильдиях. Скажи, хоть кто-то из тех, кого уже завтра начнут величать стиями, освоил все двенадцать дисциплин своего дара? Или те три лучших навыка, что они демонстрировали, — единственное, что из них удалось выудить за эти годы? Летан замолчал. Злость постепенно уходила с его лица. Магистр огня ждал, пока мин не продолжит уже спокойнее. — Я понимаю, почему все это делается. И вижу, куда все движется. Мир меняется — это неизбежно. Мне просто нужно время, чтобы все обдумать, прийти к равновесию, иначе я… я просто не смогу. Место в Совете Академии — гарант спокойствия и независимости от внешних событий… К «скрипу» я смогу привыкнуть, — добавил он со слабой улыбкой. — Летан, мой дорогой Летан, — Харум покачал головой, — к этой мерзости нельзя привыкнуть. Да и возьми я тебя хоть сейчас в тесный преподавательский кружок и не доживи магистр Гюрбей до начала видимой тебе войны, тебя не изберут. — Ты сам сказал, мне принадлежит четверть Берии. Я могу помочь Академии… — Среди нас бедняков нет, Летан. А если с графом Ольгердом-акве — первым кандидатом на место Гюрбея — что-нибудь случится, то его место займет Фолькер-акве, а после него, вполне вероятно, Халит-акве. И даже если в наших охраняемых вальхами и весьма закрытых краях произойдут три несчастных случая или, не приведи Боги, явных убийства, то это вероятнее приведет к закрытию или сильному реформированию Академии, чем к тому, что тебя изберут магистром воды. Это мне так, к слову пришлось, просто перебирал варианты. Ты слишком благороден, чтобы убить наполненного ради своих интересов. — Тебе по силам подготовить почву в совете. — Ха, слушай, мин. Позволить выговориться и поплакаться в память о былых деньках — это одно. Помогать тебе — другое. С чего бы мне это делать? Летан очень тихо произнес, начиная чувствовать бесполезность почти трехмесячной поездки: — Ты у меня в долгу. Это заставило Харума скривиться и ответить чуть ли не шипением. Теперь он потерял над собой контроль. — В долгу? За что? Ты бериец, я эл-литянин. Ты защищал целостность своей страны, я помогал войскам Вавстравии освободить Риссирию из-под гнета Берии. Разумеется, о старых знакомствах думать не приходилось. Но, знаешь ли, между «сохранить жизнь» и «оставить подыхать» есть небольшая разница. — Он сделал паузу и быстро успокоился. — Летан-акве, я могу лишь догадываться, насколько все эти людские игры тебя измучили, раз уж ты просишь у меня помощи. В моей империи к таким, как мы, относятся совсем по-другому. Да и вашу с берийским Правителем взаимную неприязнь видно с любого края континента. Но, даже если бы я хотел всей душой помочь тебе, у нас бы ничего не вышло. Благо, что я не хочу помогать и, говоря откровенно, тешусь твоими терзаниями. — Харум задрал подол мантии, демонстрируя искусную ногу из красного дерева. — Я никогда не прощу тебя. Но это не значит, что я буду потворствовать твоему уничтожению. Никто не узнает о содержании нашей беседы, стий воды. А теперь, с твоего позволения, мне пора окунуться в два потрясающих месяца.