running with the wolves

      Когда Натаниэлю было десять, мать разбудила его среди ночи, прошептав: «Одевайся». На прошлой неделе у него был день рождения. В ночь перед тем, как его отец, наконец, закончил татуировку, он медленно резал его шею, словно делая ошейник, теперь переходящий к плечам. Натаниэль всю неделю спал в странных позах из-за того, насколько это было больно.       Он проснулся, вздрогнув, а мать бросила ему одежду и велела переодеться, даже не останавливаясь, чтобы объясниться — не то чтобы он просил ее об этом. Это строилось годами, и он просто почувствовал облегчение, что это, наконец, происходило. Когда он закончил, то помог ей упаковать свою спортивную сумку, и они ушли, тихими шагами пройдя через дом и выйдя во двор, прокладывая путь, который избегал бы камер наблюдения.       Через неделю они вылетели в Кардифф и с помощью ее брата переехали в маленький домик где-то в сельской местности ее родной страны, где слишком много коров, длинных пустых полей, небольших участков леса и почти постоянно плохая погода.       Он любил это.       Стюарт большую часть времени оставлял их одних, а Мэри пела каждое утро и каждый вечер, ее магия, основанная на музыке, усиливала защиту вокруг дома. Он целыми днями бродил по лесу за домом, возвращаясь поздно ночью чуть более взрослым, чем когда уезжал. Тогда он был Абрамом, а не Натаниэлем, и он был свободен, свободен, свободен.       Хотя лучшей вещью была магия — шепот пикси на ветру, домашние фамильяры, подпевающие Мэри, пока она готовила завтрак, похожий на детский смех раздающийся с кухни, когда домовой нашел печенье, оставленное для него на оконном стекле, следы от больших лап на траве на заднем дворе, там, где трава переходила в опушку леса. Он изучал магию один или с помощью, когда ему удавалось убедить фей помочь ему, и тренировался со своей матерью, в любое время, когда она могла. Он узнал о себе и окружающем мире больше, чем когда-либо думал. Он научился защищать себя с помощью магии и без неё, а также разработал дизайн для своих второй и третьей татуировки: сначала защитный круг на груди, все на старом валлийском языке. Затем его кошка-фамильяр, находящаяся на спине.       Они попросили у Стюарта книги по магии чернил и по очереди читали всё, что попадалось им в руки. После нескольких недель обучения Мэри сама нанесла ему татуировку, отказавшись подпускать к нему кого-либо с иглами, и они потратили целый день на магию и чернила, чтобы наложить на него заклинания.       Его кожа болела и чесалась, когда кошка двигалась, и ему потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к тому, что она шепчет ему на ухо. Но это был его фамильяр, его защитник, и теперь они были одним целым, так что он научился это понимать.       У его матери не было собственных татуировок. В жилах семьи Мэри, Хэтфордов, текла морская кровь — хотя они не были уверены, была ли это кровь селки, сирен или русалок, — поэтому они пели свою магию, а не вырезали ее. Абрам тоже мог это делать, но Мэри настояла на том, чтобы он выучил все виды магии, какие только мог, особенно безмолвные. Поэтому Стюарт приносил им множество книг, с глифами и знаками всех культур, до которых он мог дотянуться, написанными и нарисованными по магии. Это была магия его отца, унаследованная вместе с его внешностью и характером. Он ненавидел это, хотя знал, что это иррационально, даже когда они поняли, как сильно это мешало его кастингу, даже после того, как все попытки его матери выбить это из него потерпели неудачу.       Иногда его кошка шептала «На заднем дворе что-то есть» или «У входной двери», и, сказав маме, они часами запирались внутри на ключ и заклинания, ожидая, что что-то уйдет, или Мэри отправится наружу на часы и вернется обратно, выглядя уставшей и пахнущей магией и кровью.       (Хотя иногда он шептал «Кухня», или «Гостиная», или «Почти, почти, почти», и Абрам ничего не говорил своей матери.)       Тогда ему было двенадцать, и утром мать разбудила его со всеми упакованными вещами; его кот кричал у него в голове «здесь, здесь, здесь», и все происходило слишком быстро, чтобы он мог что-то понять. В один момент они были на кухне, и Мэри вытирала маленький соляной круг, который они всегда оставляли на обеденном столе, в следующий момент они уже были снаружи в лесу, идя по тропинке, покрытой грязью и опавшими листьями, и Абрам отдышался достаточно, чтобы сказать ей, что она забыла запереть заднюю дверь, но она только огрызнулась на него, чтобы он замолчал. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, что они уходят; и еще больше времени, чтобы понять, что они никогда не вернутся.       Следующие несколько лет они бегали, лгали, брали все, что хотели или в чем нуждались, и притворялись кем угодно, только не собой. Мэри никогда не рассказывала, почему они ушли, и через некоторое время Абрам перестал спрашивать. Он ненавидел все это, но любил свою мать. Она была его семьей, его привязью, и он сделал бы для нее все, что угодно.       За это время он добавил в свою коллекцию еще несколько татуировок: маленький ключ на правом среднем пальце, который мог открывать и закрывать любой обычный замок, многослойные обереги и защитные заклинания на всех языках, которые они выучили, и единственный стебель аконита в акварели — на отчаянные времена. Он был Алексом, Стефаном, Крисом, Айзеком, Габриэлем, но никогда не Абрамом. Иногда он ненавидел свою мать за то, что она отняла у него это. Большую часть времени он любил ее, потому что знал, что она сделала это, чтобы ему больше никогда не пришлось быть Натаниэлем.       В шестнадцать они вернулись в Северную Америку — сначала в Канаду, затем в Штаты. К тому времени его мать была совсем другим человеком. Она больше не пела, вообще не использовала магию. Она все еще учила его иногда, но хороших дней у нее было мало, а еще меньше нормальных.       Примерно в то же время Абрам понял, что только потому, что его мать была его привязью, не означает, что он был ее.       Иногда он ощущал ее магию как что-то физическое, что-то живое, пытающееся вырваться из ее тела. Иногда он не мог спать по ночам, задыхаясь от его присутствия. Он научился блокировать шёпот своего кота, устав слышать, как он настаивает на том, что его мать представляет настоящую опасность.       На его семнадцатый день рождения они ворвались в тату-салон в Сиэтле после того, как он решил сделать следующие татуировки: группу из четырех треугольников, каждый из которых представляет элемент: землю, огонь, воздух, воду. Они были простыми и маленькими, располагались одна под другой, два на правом предплечье, два на левом, но в них он чувствовал себя в безопасности, как никогда раньше. Когда они заживали, он иногда засыпал по ночам под шум сильного ветра и вздымающихся волн, шелест листьев и треск огня. Несмотря на все это, татуировки со шрамами в виде молний, которые его отец сделал ему много лет назад, оставались безмолвными и неподвижными.       Абраму было девятнадцать, когда его отец наконец нашел их. Он мало что помнит об этой встрече: безмолвный крик кота в его голове, ковен его отца становится все ближе и ближе, и, наконец, магия его матери вырывается на свободу и уничтожает все вокруг них. Его защитные заклинания снова и снова спасали ему жизнь, пока они бежали, а его мать впервые за многие годы пела голосом, которого он никогда не слышал, взывая о помощи к морским матерям, и Абрам не понимал ее слов, пока не стало слишком поздно, и буря поразила их.       Они бежали, надеясь, что вода смоет их запахи, а ливень скроет их от посторонних глаз, а татуировки Абрама сияли синим цветом в такт громам и молниям наверху, сотрясая его до костей с каждым всплеском энергии. (Позже он прочитал в газете, что это был сильнейший шторм, обрушившийся на побережье за последние десятилетия, — неожиданный тайфун, оставивший без крова сотни людей. Позже он удивлялся силе своей матери. Позже он чувствует себя виноватым из-за того, на что она готова пойти, чтобы защитить его.)       Ему было девятнадцать, когда его мать умерла рядом с ним на пляже в Калифорнии, их машина пахла озоном, соленой водой и дымом. Она умерла со вздохом, без шума, ее рука все еще сжимала его рубашку, и буря утихла только через два дня. Два дня он кричал, но море не отвечало. Он пел, но ничего не происходило. Он умолял, потом плакал, плакал и плакал. Затем он сжег их украденную машину и бросил ее прах в море, воспевая Мэри домой, в пучину.       В девятнадцать лет Абрам стал отвязной и несвязанной ведьмой. Потребовалось несколько дней, чтобы его татуировки перестали двигаться, его кожа гудела от магии, страха, гнева и печали. Его мать ушла, ушла, ушла, и все остальное, казалось, не имело значения.       Когда инстинкты выживания Абрама преодолевают его горе, рождается Нил Джостен: на год старше, у двух очень занятых родителей, которые выбрали Милпорт из-за его удобного расположения и очень дешевой стоимости жизни. Нил Джостен — рассудительный, ответственный парень, который может о себе позаботиться. Его учителя понимающие, в раздевалке есть дешевый замок, для открытия которого ему даже не нужна магия, и даже когда он не может там спать, есть много свободных домов, в которые он может проникнуть. Милпорт — умирающий город. Он подходит во многих отношениях, чем один.       Несмотря на то, что все его существо умоляет его продолжать бежать, он остается. Это занимает некоторое время, но его магия тоже успокаивается. Он почти все время носит мешковатую одежду с длинными рукавами и делает вид, что не замечает слухов, которые ходят о нем по школе, а со временем и по городу. В некоторые дни его кошка шепчет «Безопасно, безопасно, безопасно», а в другие дни кричит «Один, один, один». Тем не менее, он выживает. И остается. Он находит работу в единственном книжном магазине в городе; он понятия не имеет, что будет делать, когда школа закончится, но он почти уверен, что это будет связано с бегом.       Вот тогда судьба меняет свой ход.       Все начинается с того, что его кошка-фамильяр скандирует «они идут, идут, идут» целую неделю в его голове и отказывается уточнять, даже когда её просят, из-за чего ему очень трудно сосредоточиться на своих выпускных экзаменах. Затем неудачный взлом: он возвращается в дом, в котором провел последний месяц, а на подъездной дорожке стоит машина. Подойдя поближе, он видит горящий свет на кухне и движение за занавесками.       Он думает «Черт» и «Я что-нибудь забыл», и «Нет, нет, я не забыл, я никогда этого не делал», и «Думаю, что сегодня заночую в раздевалке», и «Боже мой, заткнись» — последнее для глупого скандирования кота. Несмотря на все это, он продолжает идти по улице и вокруг квартала, направляясь обратно к школе, как будто все совершенно нормально. Но это не так.       За исключением того, что он забыл одну вещь: свой запах. И то, что они найдут, чей-то стойкий запах в углу гостиной — запах сна, смрад страха, гнева и горя; и под всем этим озон.       Магия, магия, магия.       Ведьма, ведьма, ведьма