And run boy, run, my love will chase you

Клод хорошо вписывается в компанию других выживших. Они отчаянно надеются, что он будет полезен. Если же он не докажет обратное, что ж, тогда он увидит, к чему приведет дух товарищества. Как бы то ни было, все они, кажется, приветствуют его с теплотой, которая не кажется фальшивой. — «Есть ли что-нибудь, что я должен знать перед моим первым сегодняшним матчем?» — Клод спрашивает одного из наиболее дружелюбных выживших, который, как он знает, ему не ровня. — «Постарайся, чтобы охотник тебя не увидел, потому что если он тебя увидит, то поймает, а если поймает, то… Ну что ж…» — Говорит мужчина, делая порез пальцем на собственной шее в дикой драматичности. Клод рассеянно улыбается, тщательно переваривая информацию. Однажды он уже был мертв. Остался ли в его сердце хоть какой-нибудь страх перед тем, что может случиться, если он умрет здесь во второй раз? Может быть, в этом и будет его мастерство. Джозефу не доставляет радости убивать. Несмотря на то, что думают выжившие. Он убивает, потому что должен, и потому что знает, что он уже оказался в своем роде чистилище. Матч начинается с типичной для него стремительностью. Анализ собственного местоположения. Знание о местонахождении выживших. Вспышка камеры. Хищник, выслеживающий добычу. Он находит копию на удивление быстро. Должно быть, это новый выживший, не подозревающий о том, как он манипулирует миром вокруг своих матчей. Но кое-что все-таки есть. Кое-что неправильное. Джозеф наблюдает за новым выжившим с чувством внутри, которое начинает звучать как смех всего мира, быстро ставший не чем иным, как жестокой шуткой. Клод Дезольнье стоит рядом с шифровальной машинкой и смотрит на весь мир так, словно он не разрушает жизнь Джозефа. Он не видел своего брата с тех пор, как они были детьми. С тех пор, как возраст разлучил их, и они выросли отличавшись друг от друга. Смерть забрала Клода слишком рано, и у Джозефа не было ничего, кроме времени, чтобы сопоставить свою внешность с тем, как мог бы выглядеть Клод. Реальность странна. Его волосы короче, чем у Джозефа, но все равно они узнаваемо белокурые. В его глазах нет той искры жизни, что у Джозефа, хотя в фотомире это трудно определить. Он выглядел как взрослый. Он выглядел так, как будто мог бы быть живым и счастливым до этого момента, словно маленький снимок в истории. Джозеф чувствует, как его сердце снова разбивается. Это не его дело. Но он хочет прикоснуться. Осторожная рука находит волосы Клода такими же мягкими, какими он их помнит, когда они играли в игры на переодевание, когда были маленькими. Они залезали в вещи своей матери, и Джозеф просил и умолял до тех пор, пока Клод не соглашался стать его женой. Он ковылял на слишком больших каблуках их матушки, руки Джозефа обнимали его за талию, когда он вел его по «проходу» в их гостиной. Он скучает по нему. Его другая рука поднимается, чтобы погладить Клода по щеке. Мир фотографии никогда не заменит ему реальность. Но это не имеет значения. Кожа под его пальцами мягкая и только чуть теплая — не холодная как после смерти. Джозеф проводит пальцем от щеки Клода к его губам. Это рот, с которым Джозеф знаком. В конце концов, это был его первый поцелуй. Однажды они услышали болтовню служанок. Кто-то осудил их за их маленькие игры в притворство. Другая же просто рассмеялась и сказала, что, по крайней мере, оба мальчика были слишком молоды, чтобы знать, как на самом деле устроен брак. — «Для них не будет никакого "Ты можешь поцеловать невесту."». — Рассмеялась она. В тот вечер после этих слов Джозеф так низко опустил Клода, запечатлев липкий поцелуй прямо на его губах после того, как они произнесли свои детские клятвы, что Клод был удивлен, но в основном только тем, что его чуть не уронили, как только он погрузился в поцелуй. Джозефу нужно поцеловать его еще раз. Рука у его рта приоткрывает мягкие губы. Ровно настолько, чтобы поцелуй был влажным, когда Джозеф наклонился к нему. Их губы встречаются, как будто они созданы друг для друга. Джозефу все это долгое время не хватало своего кусочка головоломки, и вдруг он снова жив и здесь. Будь проклято поместье. Он никогда не причинит вреда Клоду. Он продолжает целовать его, маленькими рывками, от которых воздух тихо наполняется влажными звуками. Если бы Джозеф все еще нуждался в дыхании, он бы задыхался. Его сердце переполняется любовью. Он прижимает свою скользкую от слюны руку к горлу Клода. Не сжимая. Не причиняя боли. Просто чтобы помочь ему откинуть голову назад и целовать его, целовать снова и снова. Фотомир заканчивается тихим щелчком, и Джозеф остается в нем. Его член наполовину затвердел в штанах, а поединок должен продолжаться. Хоть как-то. Клод ни разу не видел охотника в этой игре, хотя признаки его присутствия и его способностей появлялись. Наиболее очевидной из них являлся прилив внезапного удовольствия после окончания каждого «Мира фотографий». Сначала это были нежные ласки, осторожные прикосновения к его рту. Затем возникло ощущение, что что-то гладит его по животу, как будто его гладили снова и снова. Затем возникло едва заметное ощущение, как чей-то рот обхватывает его член. Ощущения после каждой вспышки возникают внезапно, у него нет возможности по-настоящему отследить эти ощущения. Все, что он знает, это то, что в одну минуту он стоит у одной из машинок, а в следующую он сгибается пополам и внезапно кончает во что-то, похожее на горло. Призрачное ощущение того, что его высосали досуха, оставляет реальность его штанов, липких от быстро высыхающей спермы. Охотник игрался с ним весь матч. Ему почти хочется спросить своих товарищей по команде, нормально ли это. Или это стиль отвлечения внимания этого охотника? Но что-то подсказывает ему, что это не так. Клод хочет — нет, обязан — докопаться до сути этого.