Победителей не судят

В Нильфгаарде было принято хоронить на закате. Тело покойного должно было опустить в саркофаг или предать земле с последним лучом солнца, но сегодня столица весь день была окутана серыми пасмурными сумерками, и граница света стала слишком зыбкой, чтобы отследить ее. Город, казалось, отказывался прощаться — и откладывал, как мог, первый миг темноты. Смешаться с толпой, следовавшей за похоронной процессией по улицам, было проще простого — серый плащ, тяжелый от влаги, покрывал опущенную голову и ссутуленные плечи. И лишь у самых ворот, отделявших пространство общей скорби от того, где полагалось горевать только ближайшим родственникам, незваный спутник ступил в сторону, прошел немного вбок вдоль высокой ограды и, воровато оглядевшись по сторонам, убедившись, что на него все еще никто не обращал внимания, откинул полы плаща далеко за спину, ухватился руками за кружево чугунной решетки, подтянулся и полез вверх. Перекинув ноги через опасные золоченые пики, он мягко, как эльф с высокой ветки, спрыгнул в густые кусты на другой стороне — их ветви окатили его ледяными осколками брызг. В окружавшем мавзолей саду не было случайных троп, даже служители, ухаживавшие за розами и рододендронами, казалось, порхали над безукоризненными газонами, совсем не касаясь стопами земли. Короткими перебежками дерзновенный лазутчик шмыгнул от одного поникшего под тяжелой моросью куста до другого, нарушая заведенный и тщательно хранимый покой, чтобы наконец — уже промокнув до нитки — оказаться у высокой аркады и прильнуть к скользкому от влаги мрамору колонны. Сумерки, меж тем, сгущались. Упрямый дневной свет, полузадушенный серостью высоких туч, сдавал свои позиции, угасал, как жизнь в глазах той, что с минуты на минуту предстояло навеки упокоиться в мраморе небытия. Нужно было поторопиться. Не покидая тени колонн, хотя здесь некому было бы поймать и выдворить его вон, дерзкий вторженец проскользнул к едва приметной невысокой двери — через нее, минуя парадные врата, обычно ходили служки, следившие за огнем в чашах, менявшие свечи на высоких стойках и охранявшие внутренние чертоги от пыли и плесени. Успел как раз вовремя — носилки с телом, укрытые черным с золотом пологом, как раз подносили к месту последнего отдохновения, и безмолвные домочадцы, опустив головы — шаг в шаг — следовали за ними. Неприглашенный к последнему прощанию укрылся в тени одной из высоких статуй — самой дружелюбной из трех, поднял глаза и тихо выдохнул — обычно безмятежное юное мраморное лицо, должно быть, из-за всепроникающей влажности, сегодня, казалось, блестело от слез. Тот, чьи черты запечатлел бездушный камень, пусть и не шел вместе со всеми своими родичами по пятам бессердечной смерти, все равно, должно быть, не мог ее не оплакать. Старик-Первосвященник, с которого смахивали пыль и нафталин лишь по самым трагическим или торжественными случаям, занял свое место в ногах пока пустого саркофага, воздел руки к серому небу, прогадывавшему сквозь отверстие в потолке, прикрыл глаза и приготовился затянуть нараспев приличествовавший случаю гимн Великому Солнцу. — Погодите, — женщина, стоявшая ближе всех к носилкам, махнула ладонью, и все, включая того, кто позорно скрывался в тенях чужой скорби, устремили взоры на нее. Она, не обратив внимания на застывшую в воздухе неловкость, решительно двинулась вперед — прямо к хитрому укрытию того, кто не желал быть увиденными. — Виконт, — проговорила Лита вар Эмрейс четким, хорошо поставленным голосом той, кто привык произносить речи и отчитывать за ошибки, — я думаю, вам не нужно прятаться. Она, — краткий кивок в сторону носилок, — хотела бы, чтобы вы стояли вместе с нами. Лютик, смущенно кашлянув, шагнул из-за статуи младшего из двух Фергусов, откинул за спину тяжелый капюшон. Упираться и спорить в сложившихся обстоятельствах было верхом бестактности, но он, окинув быстрым взором удивленно застывших зрителей, быстро поклонился и печально улыбнулся. — Я прошу прощения, что ворвался сюда, — заговорил виконт, подняв наконец глаза на Литу — чародейка смотрела прямо и пристально, невзирая на сумрачную, как небо над мавзолеем, пелену недавно пролитых слез, — благодарю за честь, но, пожалуй, мне лучше уйти. — Ерунда, — отрезала Лита и, решительно протянув руку, ухватила Лютика за запястье и потянула за собой. Он успел перехватить мелькнувший приветливой улыбкой взгляд Риэра, услышать тревожный шепоток, которым обменялись Лея и Айра, крепко державшиеся за руки, и все же очутился прямо у накрытых пологом носилок. — Продолжайте, — властно бросила Лита Первосвященнику, и тот — обескураженный внезапным нарушением протокола ритуала — рассеянно моргнул и снова поднял руки к потолку. И стоило зазвучать первым словам похоронного гимна — голос у священного старца оказался мощный, певучий и чистый, как роса — Лютик понял, зачем на самом деле прекрасная чародейка выдернула его из позорного укрытия, решившись нарушить стройный ход церемонии. Она — обычно несгибаемая, как виковарский клинок — так крепко вцепилась в его локоть, что сразу становилось ясно — Лите не хотелось стоять у могилы матери в полном одиночестве. Остальные участники — словно прилежные ученики вечерней школы на общей прогулке — выстроились парами. Риэр и Зяблик не решались касаться друг друга, но следовали за носилками рядом, нога в ногу, время от времени обмениваясь взглядами. Императрица и ее консорт не расцепляли крепко сплетенных пальцев. Отстраненного, как бездушная сомнамбула, Мэнно, вела и направляла величаво вздернувшая подбородок, бледная и серьезная, как валькирия перед битвой, Изольда — удивительно изящная для последних сроков беременности. Даже графиню Конгрев, пережившую свою дорогую воспитанницу, придерживал под руку один из ее внучатых племянников — крепкий юноша, носившей чрезвычайно оригинальное для нильфгаардца имя Эмгыр. А Лита шествовала одна. Лютик осторожно глянул на нее — чародейка, крепко поджав губы, не позволяя себе продемонстрировать больше горя, чем полагалось, смотрела куда-то поверх укрытого черным бархатом тела, мимо Первосвященника, в одной лишь ей ведомую пустоту. Лютик чуть наклонился к ее уху. — Я здесь, милая, — шепнул он, и лицо чародейки болезненно дрогнуло — когда ступивший вперед Риэр и трое проворных служек снова подняли носилки, чтобы опустить их в открытый саркофаг, по щекам Литы заструились беззвучные слезы. Лютик деликатно отвернулся, поднял голову и перехватил суровый мраморный взгляд того, для кого так и не стал достойным соперником, как бы ни пытался. — Встреть ее ласково, — прошептал виконт, вглядевшись в застывшее лицо покойного Императора, — она так ждала этой встречи. Слова гимна отзвучали, и тяжелая крышка опустилась — Риэр, отходя, не оглядываясь, словно боялся окаменеть от единственного лишнего взгляда, вернулся обратно к Зяблику — и на сей раз поспешно сжал его протянутую руку в своей. Первосвященник склонил голову, понурил плечи — и то было сигналом для всех, что церемония подошла к концу. Участники нерешительно, точно нехотя, зашевелились — никто из них явно не хотел уходить первым, будто они тревожились, что остальные сочтут их бессердечными, недостаточно опечаленными кончиной. Изольда — бесстрашная и, должно быть, куда больше обеспокоенная состоянием супруга, чем нильфгаардскими традициями — осторожно развернула Мэнно и повела его к выходу. Он шел за ней покорным козликом, не глядя по сторонам, даже не кивая на ее тихие ласковые увещевания. Лютик повидал в своей жизни много скорби — и самой опасной, самой невыносимой всегда представлялась ему вот такая — тихая, покорная, неспособная излиться слезами, разбиться криками безразличность. Когда его мать угасала, Мэнно до последнего не верил, что она действительно может умереть, и теперь был совершенно обескуражен. Лютик, державший Рию за руку до самого последнего вздоха, хорошо мог его понять. Она — казавшаяся такой молодой, твердой и бесстрашной — сгорела стремительно. Все началось с коротких, но выматывающих приступов мигрени — сама Рия списывала их на переутомление и нервы. Потом — постепенно, так медленно, что даже самые близкие едва это заметили — она стала забывать простые вещи, путать имена и заговариваться. То, что должно было напугать близких, посчитали милой рассеянностью — что с того, если Рия пару раз назвала малыша Вигго Риэром — они действительно были похожи. Что с того, если она забыла о паре деловых встреч — их было так много, что немудрено было и запутаться. Что с того, если по ночам она плакала, а, разбуженная Лютиком, называла его Дани — дурные сны приходили ко всем. Когда симптомы стали по-настоящему тревожными — на одном из майских балов Рия потеряла сознание во время Гранд-марша и не приходила в себя несколько часов — что-то предпринимать уже, скорее всего, было поздно. Очнувшись, она уверяла всех, что лишилась чувств из-за духоты, но взволнованные отпрыски наконец решили действовать. Мэнно — один из самых влиятельных людей на Континенте — пригласил к постели матери не только нильфгаардских профессоров, но добрался до светил из Оксенфурта — они, однако, лишь разводили руками. Возможно — говорили они — лишь облегчить симптомы и наблюдать за динамикой, но в остальном медицина оставалась бессильной. Когда же Рия — ослабшая, стремительно терявшая контроль над собственным телом, уже неспособная стоять прямо и ходить без поддержки — слегла, в дело включилась Лита. Она, наступив на горло своей гордости, обратилась к бывшей наставнице и призвала на помощь Ложу чародеек. Кейра Мец, известная на весь мир целительница, сумевшая победить теперь почти забытую Красную Смерть, изобрётшая способ пересаживать органы и фактически вытаскивать людей из-за грани небытия, прибыла в столицу немедленно. Она наконец нашла причину стремительной хвори, высасывавшей из Рии жизнь — в мозгу у той обнаружилась опухоль, растущая с каждым днем. Но, установив причину, Кейра с сожалением признала, что сделать ничего она не может — опухоль проросла так глубоко в ткани, что пытаться ее извлечь было равносильно убийству. Некоторое время чародейка еще пыталась что-то предпринять — уменьшить, скукожить смертоносного вторженца. Но враг был слишком силен. За несколько дней до смерти Рия, ненадолго придя в себя, попросила оставить ее в покое — и дети, так и не смирившиеся с неизбежным, вынуждены были подчиниться. Из странствий где-то на Севере примчался Риэр — письмо от сестры нагнало его в Мариборе. Мэнно, хоть официально и принял выбор матери, продолжал строчить послания и рассылать агентов куда-то на Дальний Юг, где, по слухам, в пустынях Офира жили отшельники, способные творить чудеса. Все младшее поколение — принцев Вигго и Йону, весь выводок Мэнно и даже малышку Дани, которая, пусть и выглядела, как обычная десятилетняя девочка, умом далеко превосходила своих сверстников — отослали подальше от столицы. Изольде тоже настоятельно советовали поехать следом за дочерями в Туссент — к середине осени в семействе Мэнно вновь ожидалось пополнение — но отважная княжна предпочла остаться с мужем, похожим теперь скорее на неловко развоплощенного призрака, чем на человека. Рия умерла на закате. Наутро того дня она проснулась в своем уме — и, хоть и не вставала с постели, с радостью принимала посетителей. Близнецы просидели у ее кровати целый час — Лютик украдкой подслушивал, как Мэнно распинался об удивительных чудесах Офира и тамошних гениальных целителях, с одним из которых он успешно договорился, и которого под специальным конвоем уже везли в Нильфгаард. Когда братья ушли, матушку навестила Лита — она была куда более сдержанной в своих надеждах и говорила о пустяках. Когда чародейка уходила, Рия протянула ей тонкую исхудавшую руку, сжала пальцы дочери и прошептала: — Мои розы. Пусть кто-нибудь ухаживает за ними. И Лита — Лютик заметил, что в эту секунду чародейка все поняла — улыбнулась. — Я лично прослежу за этим, — ответила она и поспешно ушла — не желая, должно быть, расплакаться при матери. Когда покои Рии окрасились предзакатным золотом, они с Лютиком наконец остались наедине. Виконт присел на край кровати, аккуратно взял ладони женщины в свои и с улыбкой посмотрел ей в глаза — собирался было сказать, как он рад, что ей лучше, что боль и забвение отпустили ее, пусть и ненадолго. — Дани, — произнесла Рия, и ее бледные заострившиеся черты осветились, словно последним солнечным лучом, слабой улыбкой, — ты переволновался, я вижу. Не стоит бояться за меня. Лютик моргнул удивленно — но ровно мгновения хватило ему, чтобы принять решение. Он придвинулся по постели ближе, нежно перехватил и сжал ее руку, прижал ладонью к своему лицу — внешнего сходства между ним, и тем, кого Рия видела на его месте, было не больше, чем между Геральтом и Трисс Меригольд, но взор женщины, казалось, проходил сквозь его лицо, ни на чем не фокусируясь. — Я не могу не волноваться за тебя, — проговорил он, стараясь, чтобы голос его звучал пониже, неубедительно, но старательно имитирую тон покойного Императора, — ты — вся моя жизнь. Вся моя радость. — Мне приснился дурной сон, — проговорила она, и слабые пальцы чуть погладили его щеку, — ты был таким старым — и никак не хотел просыпаться, сколько бы я ни звала. — Ее брови дернулись, нахмурились. Лютик протянул свободную руку и большим пальцем разгладил морщинку, залегшую между ними. — Это всего лишь сон, — ответил он, — поспи еще, а я — посижу рядом с тобой. — Не оставляй меня, — выдохнула она, и тяжелые веки наконец смежились, лицо на миг исказилось от боли. — Никогда, — ответил Лютик, подался вперед и поцеловал Рию в нахмуренный лоб. Она выдохнула, черты вновь разгладились, и на секунду, казалось, к изможденному лику вернулась прежняя невинная красота — не та, которой успешная деловая женщина, мать семейства и владелица множества успешных предприятий цвела в последние годы, но та, которую почти полвека назад графине Конгрев поручено было огранить в безупречный алмаз. — Прощай, — шепнул Лютик, и дыхание Рии остановилось. Следом за Мэнно и Изольдой к выходу двинулись Императрица со спутником, а потом и Риэр с Зябликом. Юный Юлиан бросил взор на по-прежнему бездвижного наставника, мельком улыбнулся и кивнул — его собственная мать уже вошла в ту фазу краткой человеческой жизни, когда для близких каждый день был на вес золота, и Зяблик, должно быть, примерял роль Риэра на себя. Стоило поговорить с ним, поддержать и постараться развеять страх — пусть и пустыми лицемерными увещеваниями. — Ты должен прийти завтра утром на семейный завтрак, — заговорила Лита, когда просторный зал мавзолея наконец полностью опустел. — Не стоит, — покачал головой Лютик. Он старался не смотреть в сторону закрытого саркофага — виконт получил достаточно фундаментальное образование, чтобы ставить под сомнение любую из существующих концепций посмертного существования, и знал, что под мраморной крышкой покоились лишь бренные останки. Но именно сейчас ему хотелось отринуть научный скептицизм и по-настоящему поверить в то, что там, за гранью небытия, его милая Рия сейчас гладила по щеке того, о ком тосковала до самой последней секунды. — Тебе и вытаскивать меня на свет не стоило — пойдут разговоры. — Мне наплевать, — отозвалась Лита, и в это верилось без сомнений, — разговоры и так ходили, а моя мать предпочитала их не слушать — так что и я не стану. Но я знаю — она любила тебя и считала частью семьи. Ты сделал ее жизнь счастливой после того, как умер отец. И мы все должны быть тебе благодарны. — Ох, милая, — покачал головой Лютик, — я был с твоей матерью рядом и развлекал ее — вот и все. Мое общество было ей приятно — и полезно, пока я шпионил в интересах ее компаний. Но не более того. Она любила одного человека, — он все же глянул в сторону центральной мраморной статуи, — и никто не смог бы ей заменить его. — Я и не говорю о том, что ты кого-то заменил, — раздраженно ответила Лита, и виконт понял, что его маленький план удался. Видеть чародейку такой ранимой и несчастной было невыносимо, и она, осознавая собственную слабость, должно быть, чувствовала себя еще хуже. А он — в силу своих скромных талантов — помог ей снова ощутить себя собой. — называй это, как хочешь — развлечением, сотрудничеством, да хоть дружбой с привилегиями — моя мать не прожила бы эти годы так, как прожила, если бы не ты. Просто прими благодарность — и не спорь со мной. — Как тебе будет угодно, — покорно склонил голову Лютик, — но мы с Рией и впрямь были добрыми приятелями, коллегами, может быть, а семейный завтрак… он для членов семьи, а не для приятелей и коллег. — Я более, чем уверена, что завещание, которое завтра будет оглашено, расскажет об ином, — усмехнулась Лита. Все еще держа виконта под локоть, она неспешно повела его прочь от саркофага, и Лютик облегченно выдохнул — продолжать низменные разговоры над свежезахороненным телом Рии было как-то совсем уж неловко. — Мне ничего не нужно, — покачал головой Лютик, — если Рии было угодно оставить мне часть ее активов, я с радостью отпишу их в пользу Мэнно или Короны. Делец из меня, как из накера ведьмак. Деньги и недвижимость мне тоже без надобности. Я планирую вскоре уехать из Нильфгаарда — все, что меня здесь держало, сегодня опустили в могилу вместе с ней. — Уехать? — переспросила Лита, и искреннего любопытства в ее тоне было куда больше, чем протокольной вежливости. — Как ты, должно быть, догадываешься, — поспешил удовлетворить ее интерес Лютик, — надо мной висит старое проклятье, и я намеревался избавиться от него еще до того, как получил предложение Рии навестить ее в Нильфгаарде. Как давно это было? Семь лет назад? Восемь? Так или иначе, я значительно отклонился с курса, и мой друг, который обещал снять с меня проклятье, уже, должно быть, заждался. Лита тихо фыркнула. — Ты ведь знаешь — я и сама могу тебе с этим помочь, — заметила она, — чары на тебе лежат интересные, у проклявшей тебя ведьмы был весьма творческий подход, но проклятье — несложное. Хоть и непредсказуемое. — О, премного благодарен, — они уже вышли из-под сводов мавзолея в промозглую ночную мглу. Лита подняла руку, шепнула заклинание, и над парой образовался небольшой непроницаемый купол, защищавший их от капель разошедшегося к ночи дождя. Столица плакала. — Но прежде, чем стремительно состариться, я бы хотел сперва посетить несколько мест, имеющих для меня большое сентиментальное значение. Прочитать пару лекций, отдать в печать книгу, навестить старых друзей. — Ну ясно, — Лита поджала губы — малышка-колдунья явно не поверила его планам действительно наконец завершить земной путь, как не поверила прежде тому, что они с ее матерью были «просто приятелями». — Если завещание тебя не интересует, приходи все равно, — продолжала она, — не станешь же ты отказывать даме, только что потерявшей мать и оставшейся круглой сиротой. — Ты очень быстро перешла на шантаж, моя милая, — улыбнулся Лютик и подмигнул Лите — лицо чародейки осталось серьезным, — надо полагать, мотивы твои не совсем бескорыстны. — Полагай, как хочешь, — ответила Лита, — и приходи. Они простились у главных ворот. Чародейка, наградив виконта еще одним суровым настойчивым взглядом, открыла портал и исчезла, а Лютик понял вдруг, что ему совершенно некуда пойти. Собственный дом в Нильфгаарде он так и не приобрел — в этом просто не было необходимости. Границы их с Рией приятельства включали в себя то, что все ночи в столице он проводил под ее крышей, но теперь, когда хозяйки не стало, причин ночевать там у Лютика не нашлось — разве что та, из-за которой он не хотел разыскивать приличный постоялый двор среди ночи под дождем. И этого, впрочем, для его моральных установок оказалось достаточно. В особняк, принадлежавший Рии, он на сей раз вошел через парадную дверь — печальный слуга впустил и учтиво приветствовал виконта, спросил, подготовить ли для гостя спальню и горячую ванну, но Лютик отказался. Он вымок и продрог, но словно бы желал наказать себя за наглость — он преступал границу, которая со смертью «дорогой подруги» оказалась для него закрытой, и не должен был делать это с комфортом. В спальне Рии было темно, тихо и по-прежнему пахло розами. Пока она была жива и болела, Лютик иногда удивлялся, что тело ее и покои не пропитались обычными запахами недуга — за Рией ухаживали так, как не снилось иным королям и императорам. Когда бездыханное тело унесли, слуги, должно быть, проветрили комнату и сменили постельное белье, пусть и не предполагали, что в этой кровати вскоре вновь кто-то заснет. Лютик запалил лучину и зажег несколько свечей, чтобы не блуждать по покоям в кромешной тьме, и вздрогнул, устремив взгляд на постель. Неясная тень на подушке пошевелилась от шума, поднялась большая кудлатая голова — и снова опустилась. Рыжий кот Граф посмотрел на незваного гостя сверкнувшими на неясном свету глазищами и безразлично отвернулся. — Простите, ваша милость, — прошептал Лютик, осторожно приблизившись к кровати, — не хотел тревожить ваш покой. Кот не пошевелился даже тогда, когда виконт, набравшись наглости, отставив свечу в сторону, протянул руку и погладил блестящую рыжую шерсть. Лютик, вздохнув, присел на край кровати. — Скучаешь? — сочувственно спросил он. Кот ожидаемо промолчал. Пока Рия болела, Граф постоянно крутился где-то поблизости — когда его не пускали в комнату, сидел под дверью и жалобно мяукал, находил способы все равно прорваться в запретное помещение — через дымоход или приоткрытое окно, а, пробравшись, ложился в ногах больной и грел ее своим телом, пока снова не бывал изгнан прочь. Котья супружница Графиня несколько дней назад принесла очередной приплод, и, похоже, даже не заметила кончины хозяйки, а Граф, казалось, скорбел теперь ничуть не меньше людей, и, если те могли выражать свое горе слезами, коту только и оставалось, что устроиться на подушке Рии и решить, должно быть, пролежать на ней до скончания времен. Лютик скинул сапоги, мокрую одежду, оставшись в одном исподнем — кого было смущаться? — и устроился рядом. Он гладил Графа неторопливо, но настойчиво — так, как коту всегда нравилось, почесывал за ушами, попытался даже скользнуть пальцами под мохнатый подбородок — тот не реагировал, даже недовольства не выражал. — Ты голодный? — спросил Лютик наконец, сдавшись, — я бы поел. Он протянулся к шнуру звонка, вызвал слугу, и, когда тот появился, распорядился принести вареной рыбы — в Нильфгаарде как раз начинался сезон форели, любимого лакомства всего кошачьего семейства. Угощение доставили без промедлений. Лютик, усевшись на постель, скрестив ноги, поставил тарелочку с измельченной ароматной рыбой перед котом, но тот и ухом не повел. Виконт досадливо выдохнул. — Давайте, ваша милость, — подначил он Графа, — досточтимая хозяйка не хотела бы, чтобы вы заморили себя голодом. У вас семья, в конце концов, подумайте о детях. Но на кота обычные человеческие манипуляции ничуть не действовали. Лютик, мысленно выругавшись, ухватил с тарелки перышко рыбы, поводил им перед мордой кота и в награду получил лишь усталый умудренный жизнью взгляд. Граф оказывался куда более упрямым типом, чем был в свое время Геральт — но тем лучше, Лютик всегда знал, как обращаться с подобными упрямцами. Он закинул остывший кусок форели в рот, совершенно не по-виконтски облизал пальцы. — Хороша рыбка! — заявил он, настойчиво глядя на кота. Граф теперь следил за ним с прежним безразличием, но, по крайней мере, не спешил отворачиваться. Лютик цапнул еще кусок — сочившийся ароматным соком — съел его, но пальцы облизывать не стал. Помедлив мгновение, убедившись, что кот не собирался ни отворачиваться, ни присоединяться, протянул руку к самой его морде. — Ты только понюхай, — предложил он, изобразив на лице блаженство и прикрыв глаза. Целую минуту ничего не происходило. Рыбный сок на пальцах уже начал подсыхать, но внезапно Лютик почувствовал первое робкое прикосновение влажного шершавого языка. Он приоткрыл веки, чтобы украдкой заметить, как Граф, не поднимая головы, медленно и словно рассчитывая, что никто его за этим не застигнет, облизывал пальцы виконта. Свободной рукой Лютик поспешил подхватить свежий кусок с тарелки, подсунул его под робкий кошачий язык, и Граф, наткнувшись на эдакую подлянку, вынужден был ухватить форель зубами, прожевать и сглотнуть. Ну а потом дело было уже за малым. Кот не доел предложенное угощение, но, по крайней мере, попытка оказалась частично успешной. Лютик прикончил остатки, залез под одеяло, и Граф, тихо заурчав, устроился на подушке рядом с его головой, прижав теплый мохнатый бок к щеке виконта. Так они и проспали до самого утра. Семейный завтрак с завещанием, на который, проснувшись спозаранку, Лютик все же решил явиться, был назначен на девять. За ночь расторопные слуги высушили, отгладили и надушили его одежду, и виконт, быстро умывшись, оделся и причесался. Граф, занятый собственным утренним туалетом, сидел на кровати и время от времени поглядывал на человека. И лишь когда Лютик засобирался уходить, вдруг, распушив хвост, спрыгнул на пол и принялся отчаянно тереться об его ноги. — Мне пора, — с сожалением произнес виконт, гладя кота по голове, — а ты — сходи проведай собственное семейство. Но на Графа его увещевания явно не произвели впечатления. Он поднялся, вцепившись когтями в бриджи Лютика прямо над коленом, издал протяжный жалобный звук, устремив на предателя рода кошачьего такой проникновенный взор, что Лютику стало мучительно стыдно — впервые, пожалуй, за всю сознательную жизнь. — Ладно, — немного помедлив, объявил он, наклонился и поднял кота на руки. Тот немедленно проник под лацкан сюртука, устроил свое большое гибкое тело на груди виконта и замер, будто в засаде, — предложу Мэнно тебя забрать, — вздохнул Лютик, — ему будет приятно сохранить память о матушке, а тебе — быть рядом с тем, кто любил ее больше всех на свете. Кот чуть-чуть выпустил когти, и невозможно было понять, являлось ли это признаком согласия или протестом. Лютик решил пока что об этом не задумываться. В Императорский дворец они прибыли последними из приглашенных, но остальные, уже собравшиеся за столом, казалось, ждали только их появления. Лита, восседавшая по правую руку от Леи, поднялась навстречу, но, заметив странный бугор на груди Лютика, удивленно изогнула бровь. — Ах, простите, — улыбнулся виконт, вежливо кивнув чародейке, — я знаю, что приглашение было на одного, но мой спутник ни в коем случае не хотел меня отпускать. — Лютик повернулся к Мэнно — тот сидел на стуле очень прямо, сложив руки на столе перед собой, и не глядел ни на кого, даже на Изольду, расположившуюся рядом с ним, — это Граф, — виконт отогнул лацкан и продемонстрировал скрытую до сих пор голову кота, — и я подумал, Мэнно или ты, Лита, захотите взять его себе. Он тоскует не меньше, чем мы все. Лита поморщилась. — Можешь оставить его во дворце, — ответила она сухо, — здесь полно работы для кошек, а Огоньку, коту Его Высочества, не помешает компания. Лютик качнул головой. Устроить Графа на императорскую службу штатным крысоловом было равносильно тому, что он бросил бы его одного, и взгляд кота лишь подтвердил его предположение. — Может быть, ты, Мэнно? — обратился виконт к статуе младшего сына Рии, — твоим девочкам он понравится. Граф смирный. — Исключено, — четко и безапелляционно выговорила Изольда, всем своим видом показывая, что не даст мужу, в каких бы глубинах печали он ни пребывал сейчас, принять неверное решение. Лютик пожал плечами — спорить с этой дамой всегда было себе дороже. За стол он уселся, как был — с котом за пазухой, и у Литы не хватило бы авторитета этому помешать, даже если бы она попыталась. Завтрак проходил в подобающей случаю тишине. Глядя на серьезные лица собравшихся, явно через силу угощавшихся предложенными блюдами, Лютик пожалел, что не потратил прошлую ночь на то, чтобы написать панегирик по усопшей — Рия заслуживала всех на свете торжественных, печальных, прекрасных слов, но никто из ее чад и домочадцев, похоже, просто не находил в себе сил заговорить первым. — Она была, как свет…- начал было он, придумывая рифмы на ходу, но осекся, наткнувшись на тяжелый взор чародейки. — Она была лучше всех, — у Риэра, судя по всему, к подобным взглядам был иммунитет, и он, откашлявшись, продолжил, — меня не было дома, когда ушел отец, и я рад, что успел проститься с матерью. Пусть и был для нее паршивым сыном. Она говорила, что я могу выбрать любой путь, и всегда ждала меня домой…- его голос опасно задрожал, юный ведьмак опустил глаза и замолчал. — У нее всегда находилось для меня доброе слово, — внезапно подхватила его речь Изольда, не глядя на мужа, — она приняла меня в семью, когда для всех я была чужачкой, глупой островитянкой, недостойной носить имя Эмрейсов, — она быстро взглянула на Литу, но тут же отвернулась, — она полюбила моих детей и помогала, когда мне было страшно оказаться дурной матерью и женой. — Когда умер дедушка, — подала голос Императрица, — она стала для меня наставницей вместо него. Она провела меня через тьму неуверенности, она верила, что я достойна своего наследия, и всегда была готова подставить плечо — и для поддержки, и для слез. Повисла неловкая, звенящая пауза. — Она была моей мамой, — вдруг хрипло выговорила Лита. Оглушительно скрипнули по мрамору пола ножки тяжелого стула. Мэнно поднялся и зашагал прочь от стола — прямо, как солдат по плацу. Изольда дернулась было за ним, замешкалась, слишком тяжелая, чтобы сразу встать, но Риэр жестом остановил ее и поспешил следом за братом. Остаток трапезы прошел в смущенной тишине. Через полчаса или около того вернулись близнецы. Они устроились рядом, и Изольда не сделала попытки помешать им. Когда со стола наконец убрали едва тронутую снедь, появился молодой, одетый во все черное, стряпчий и высоким оперным голосом принялся оглашать последнюю волю Рии вар Эмрейс, но Лютик слушал его вполуха. Кот, которому он то и дело подсовывал лакомые кусочки со стола, уютно урчал у него на груди, и виконт задумчиво почесывал его бок, запустив пальцы между лацканами. По завещанию, как он и ожидал, Лютику достался дом Рии в столице — и он мысленно решил отписать его Зяблику, пусть у малыша будет свой угол в столице и добрая память о ветреном наставнике, не сдержавшем за всю его жизнь ни одного обещания. Единственной собственностью, которую он все же собирался забрать с собой, оказался кот Граф. О судьбе Графини можно было не волноваться — к горничной Рии Тирре она была привязана куда сильнее, чем к хозяйке. С прочими формальностями разобрались быстро. Основная часть состояния, все предприятия и активы достались, конечно, Мэнно. Риэр получил вполне внушительный счет в банке Вивальди и подтверждение договоров, связанных с ведьмачьей школой. Лите отошли коллекции драгоценностей, книг и свитков. Графиня Конгрев, не присутствовавшая на оглашении завещания, стала полноправной владелицей поместья и виноградника в Туссенте. А остальная часть имущества Рии оказалась разделена между благотворительными организациями в Нильфгаарде и на Севере. Короне, как отметил про себя Лютик, госпожа Эмрейс не оставила ни флорена. По окончании скорбной процедуры собравшиеся начали расходиться — Риер, Мэнно, Изольда и Зяблик ушли вместе. Лея, извинившись, сослалась на государственные дела и прихватила с собой Айру. Лита же, когда они с Лютиком и Графом остались наконец наедине, устремила на виконта долгий задумчивый взгляд. — Никого не осталось, — подбодрил ее тот, — можешь рассказать, зачем пригласила меня — уж явно не ради того, чтобы поздравить меня с новообретенной недвижимостью. Чародейка раздраженно взмахнула рукой. — Моя мама умерла, — словно напомнила она — и Лютик, второй раз за сутки ощутив укол совести, потупил взор. — Прости меня, малышка, — ответил он, — я был бестактен. Мне всегда проще отшутиться от беды, чем отбиться. — Моя мама умерла, — проигнорировав его извинение, продолжала Лита, — но дело ее умереть не должно. Ты совершенно справедливо заметил вчера, что был для нее не просто… хм… приятелем, но полезным партнером. Лютик улыбнулся. — И ты надеешься и дальше использовать мои таланты на пользу…- Лютик поднял глаза к потолку, — чему? К компании «Эмрейс и сын» — теперь, видимо, просто «Эмрейс» — ты отношения не имеешь, и договариваться со мной следовало бы Мэнно. — На пользу Империи, — очень серьезно ответила чародейка. Лютик не сдержал ухмылки. — Как говорил один мой друг — пусть он покоится с миром — я — не нильфгаардец, — ответил он, — и судьба Империи меня касается не больше, чем тебя — дела компании. — Я изучила твое проклятье, — отозвалась Лита, немного помолчав, — и знаю, в чем его суть. Ты можешь сколько угодно планировать уйти на покой и избавиться от него, поселиться в прекрасном холодном Каэр Морхене и помогать Риэру воспитывать юных охотников, но планам твоим никогда не суждено осуществиться — пока действует проклятье. Лютик поджал губы и молчал, продолжая поглаживать кота. — Та ведьма, что зачаровала тебя, может, и сама не поняла, что сделала, — продолжала чародейка, — она рассчитывала, что ты либо состаришься за пару недель в бездействии, либо умрешь в первой же опасной потасовке. Но ты прожил столько лет, видел столько горя и смертей, преодолел столько опасностей и ни дня не сидел на месте, потому что просто не мог иначе. Твое проклятье построено так, что защищает само себя. По доброй воле ты не отдашься ни чародею, ни ведьмаку, желающему расколдовать тебя. Всегда найдется тысяча причин, чтобы отсрочить этот момент. Даже искренне желая добраться до Каэр Морхена, ты сойдешься в карточной игре с зерриканским шулером или выберешь самую опасную лесную тропу. Скажи, что я не права. Лютик не сказал ничего. Он продолжал смотреть на Литу, а та лишь коротко улыбнулась. — Я могу его снять — без твоего ведома, в любой момент, пока защитные чары не успеют среагировать, — продолжала она, — для этого — до последнего момента ритуала — мне не нужно будет даже твое присутствие. Ты не поймешь, что произошло — просто вдруг почувствуешь усталость от жизни. Холодный ужас сковал его сердце — Лита была права, Лютик привык считать, что сам был хозяином собственного проклятья, примирился с ним, приноровил его себе на пользу. И вот теперь проклятая колдунья буквально угрожала ему смертью. Смертью внезапной и окончательной. Все в нем сопротивлялось этой идее. — Чего ты хочешь? — спросил Лютик тихо. Лита склонила голову и прикрыла веки. — Я уже сказала тебе, — ответила она, — ты послужил моей матери, не ради нее, но ради риска служения. Теперь сделай то же самое для Империи — или для меня, если так тебе будет проще. Лютик сглотнул. Граф недовольно заворочался у него на груди, и он успокаивающе погладил его сквозь ткань сюртука. — Никогда не мог отказать прекрасной даме, — сами собой сложили губы. Лита улыбнулась. — Отправляйся в Реданию, — сказала она, — при дворе короля Виктора тебе всегда будут рады. Передай привет моей доброй подруге Филиппе, прочти пару лекций, отдай в печать книгу, как ты и хотел… И держи ухо востро. Она запустила ладонь в складки широкой черной юбки, извлекла на свет маленькую коробочку с выпуклым изображением человеческих губ. — Ксеновокс, — пробормотал Лютик, протягивая руку за устройством, — ну конечно. Лита медленно поднялась из-за стола, проходя мимо, погладила Лютика по плечу. — Я благодарна тебе, — произнесла она удивительно ласково, — что бы ты ни думал — благодарна за все. Чародейка ушла, а Лютик, отогнув край лацкана, встретился взглядом с Графом. — Ну что, дружище, — обратился он к нему, — отправляемся в Реданию? Уверен, тебе там понравится.