Я обязательно должен написать твой портрет, Пак Чимин

Чонгук ненавидел людей. Не той показной, театральной ненавистью, которую подростки примеряют на себя вместе с чёрными толстовками и цитатами из Оскара Уайльда. Нет. Его неприязнь была тихой, въедливой, как запах старого масла, которым он протирал кисти. Люди нарушали симметрию. Люди создавали лишний шум. Люди смотрели на его рисунки и говорили глупости вроде «как красиво» или «ты такой талантливый», совершенно не понимая, что талант — это всего лишь умение сидеть в четырёх стенах, когда другие гуляют, и замечать то, что другие предпочитают не замечать. Например, то, как свет падает на пустую чашку кофе в семь утра. Или как тени удлиняются к пяти вечера, наползая на стены серыми пальцами. Или то, что у большинства людей лица — просто лица, набор стандартных черт, которые даже рисовать скучно. Ким Тэхён, например, был классическим образцом такой скуки. Красивый, конечно. Блондин с карими глазами, мягкой улыбкой и навязчивым желанием залезть в личное пространство Чонгука. Он подсаживался рядом в столовой колледжа, комментировал наброски, норовил заглянуть через плечо. Чонгук молча закрывал альбом, вставал и уходил. Не грубо, но непреклонно. Люди не понимали намёков — это он тоже усвоил. Поэтому с ними нужно говорить на языке действий. Тэхён, кажется, начинал что-то подозревать, потому что в последнее время его взгляды стали слишком долгими, слишком тёплыми. Но Чонгуку было плевать. У него были планы. Хорошее образование, мастерская, выставки, имя, которое будут писать в учебниках. В эти планы не вписывались ни друзья, ни тем более отношения. Отношения — это когда ты отдаёшь кому-то кусок себя, своего времени, своего воздуха. А Чонгук и так задыхался в этом городе, полном чужих голосов и чужих амбиций. Поэтому он жил один, учился один и дышал один. И его это устраивало. Ровно до того момента, пока душный июльский вечер не вышвырнул его на улицу. *** Кондиционер сдох ещё вчера. Чонгук перепробовал всё: стучал по нему кулаком, менял настройки на пульте, даже прочитал пару форумов в интернете, где умные люди советовали проверить «дренажную систему». Он понятия не имел, что это такое и где искать, но на всякий случай заглянул под внутренний блок. Там было темно, пыльно и пахло сыростью. Кондиционеру было плевать. К восьми вечера комната превратилась в парную. Воздух застыл липким желе, краски на палитре начали подсыхать быстрее обычного, и даже любимый запах скипидара стал казаться приторным. Чонгук сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел в открытое окно, за которым не двигался ни один листок. Город замер в предгрозовом томлении, но гроза так и не собиралась. — Ладно, — сказал он пустой комнате. — Ты победила. Он натянул первую попавшуюся футболку — старую, чёрную, с пятном охры на животе, — сунул ноги в кеды и вышел. Даже в подъезде было прохладнее, чем в его клетушке. Спускаясь по лестнице, Чонгук чувствовал, как с каждым шагом в груди разрастается глухое раздражение. Он теряет время. Драгоценное время, которое мог бы потратить на этюды или хотя бы на сон. Вместо этого он идёт дышать этим чёртовым воздухом, который пахнет выхлопами и жареным мясом из забегаловок. Парк находился в пятнадцати минутах ходьбы. Чонгук выбрал самый длинный маршрут, петляя дворами, чтобы оттянуть неизбежное — встречу с людьми. Но люди были везде. Они сидели на лавочках, пили пиво из бумажных пакетов, громко смеялись, целовались, держались за руки. Парочки. Чёртовы парочки, которые, кажется, заполонили собой всё живое пространство. Чонгук смотрел на них и пытался понять, что он чувствует. Брезгливость? Зависть? Нет, скорее недоумение. Зачем люди это делают? Зачем впускают кого-то в свою жизнь, если можно просто рисовать? Картина не спросит у тебя, почему ты сегодня молчишь. Картина не будет ждать от тебя признаний в любви и не обидится, если ты забудешь про годовщину знакомства. Картина просто есть. Она молчалива и честна. Он задрал голову к небу, чтобы не видеть всего этого безобразия. Закат сегодня действительно был хорош. Глубокий синий смешивался с оранжевым, создавая на горизонте фиолетовые разводы, которые хотелось тут же, не отходя, набросать углём. Чонгук замер, впитывая оттенки, запоминая переходы, мысленно раскладывая небо на слои... И в этот момент в него врезались. Удар был такой силы, что Чонгук не удержался на ногах. Мир кувыркнулся, небо и асфальт поменялись местами, и он больно приложился спиной о землю, выбив из лёгких весь воздух. Сверху на него что-то (кто-то!) навалилось тяжёлым, горячим, и от неожиданности Чонгук даже не сразу сообразил, что надо дышать. — Твою ж... — выдохнул он, открывая глаза. И замер. Потому что на нём сидел не человек. На нём сидело недоразумение. Рыжие волосы — нет, не рыжие, огненные, почти красные в лучах заходящего солнца — рассыпались по лбу и щекам, обрамляя лицо, которое... которое Чонгук не мог описать. Не мог, хотя умел описывать всё. Овалы, линии, светотени — здесь это не работало. Потому что глаза незнакомца были слишком выразительными. Узкие, чуть раскосые, они смотрели прямо в душу, и в них плескалось что-то такое, отчего Чонгуку стало не по себе. Страх? Усталость? Отчаяние? Он не мог прочитать. А губы. Чёрт бы побрал эти губы. Пухлые, розовые, слегка приоткрытые, они притягивали взгляд, как магнит. Чонгук вдруг поймал себя на том, что смотрит на них уже несколько секунд, и внутри закипает странное, незнакомое чувство. Ему захотелось прикоснуться. Провести пальцем по нижней губе, проверить, такая ли она мягкая, какой кажется. — Эй, — голос незнакомца оказался низким, с хрипотцой, совсем не подходящим этому почти ангельскому лицу. — Ты живой там? Чонгук моргнул. Реальность ворвалась обратно вместе с запахом — табак, мята и что-то сладкое, яблочное, неуловимое. — А?.. Что? — голос прозвучал глухо, чуждо. — Н-нет, то есть да. Всё в порядке. Незнакомец — парень, ровесник, судя по всему — ловко вскочил на ноги и протянул руку. Чонгук посмотрел на неё. Пальцы были тонкими, изящными, с аккуратными ногтями и чуть заметной голубоватой венкой на запястье. Таких пальцев не бывает у парней. Такие пальцы бывают у девушек с обложек журналов, которые рисуют в фотошопе до идеала. Но этот парень был настоящим. Слишком настоящим. Чонгук проигнорировал протянутую руку — не любил прикосновения — и встал сам, отряхивая джинсы. Пока он это делал, взгляд сам скользнул по фигуре незнакомца. Белая футболка в розовую полоску (кто вообще носит такое?), узкие джинсы, облепившие бёдра так плотно, что хотелось... не надо. Не надо хотеть. Золотой кулон на шее, тонкая цепочка, которая поблёскивала при каждом движении. — Ты откуда такой взялся? — вырвалось у Чонгука раньше, чем он успел подумать. — Я тебя здесь раньше не видел. Не местный? Парень — Чимин, как выяснится через минуту — не ответил. Он вдруг дёрнулся, будто вспомнил о чём-то важном, прижал руку ко лбу и выдохнул: — Чёрт, чёрт, чёрт... Он наклонился, подхватил с земли потрёпанную сумку — Чонгук только сейчас заметил, что парень её уронил при падении — и рванул в сторону, даже не взглянув на собеседника. — Стой! — Чонгук не понял, что делает. Его рука сама метнулась вперёд и сомкнулась на тонком запястье. Кожа под пальцами оказалась горячей, пульс бился часто-часто, как у пойманной птицы. — Имя скажи. Парень обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? испуг? — и Чонгук вдруг осознал, что ведёт себя как ненормальный. Он прикасается к незнакомцу. Он требует от незнакомца имя. Он, который ни с кем не разговаривал в колледже полгода. — М-меня? — голос парня дрогнул. — Я... я Пак Чимин. Имя упало в тишину вечера, как камень в воду. Чимин. Чимин. Чонгук прокрутил его в голове, пробуя на вкус. Оно оказалось мягким, чуть горьковатым, как тот табачный дым, который всё ещё витал вокруг незнакомца. — Отпусти, — тихо, но твёрдо сказал Чимин. Чонгук разжал пальцы, и Чимин исчез так же быстро, как появился. Растворился в сгущающихся сумерках, только каблуки ботинок простучали по асфальту удаляющимся ритмом. Чонгук остался стоять один. Вокруг снова ворковали парочки, смеялись компании, шуршали шины по асфальту. А он стоял и смотрел на свою правую руку. Ту самую, которая только что касалась запястья Пака Чимина. Пальцы всё ещё хранили тепло. *** Домой он вернулся уже затемно. Кондиционер по-прежнему не работал, воздух в комнате застыл болотом, но Чонгук этого почти не замечал. Он рухнул на кровать, даже не включив свет, и уставился в потолок. Белая поверхность плавала в темноте расплывчатым пятном, но Чонгук видел не её. Он видел рыжие волосы. Видел, как они горели в закатном свете, как падали на лоб мягкими волнами. Видел узкие глаза — какие там оттенки? Янтарь? Карамель? Мёд? Видел эти губы. Чёрт бы их побрал. И эти тонкие пальцы, которые, наверное, так изящно держали бы кисть. Чонгук сел на кровати, обхватив голову руками. В висках стучало. Это было неправильно. Всё это было неправильно. Он не должен думать о каком-то случайном прохожем. Он не должен прокручивать в голове его образ, как заезженную пластинку. Люди — это шум. Люди — это хаос. Люди — это боль. Но Пак Чимин не казался шумом. Он казался... тишиной. Той самой тишиной, которую Чонгук так ценил в своих пустых стенах. Только почему-то в его присутствии хотелось не молчать, а говорить. Спрашивать. Узнавать. А ещё рисовать. Чонгук резко встал, включил свет и подошёл к мольберту, на котором был закреплён чистый лист. Он взял уголь — самый простой, без лишних сантиментов — и замер. Рука зависла над бумагой, но не касалась её. Потому что Чонгук вдруг понял: он боится. Боится, что не сможет передать. Что эти линии, эти штрихи, которыми он привык выражать всё, на этот раз окажутся бессильны. Как передать этот взгляд? Как передать этот голос с хрипотцой? Как передать ощущение, когда твои пальцы сжимают чужое запястье и чувствуют, как под кожей бьётся живая, тёплая, настоящая жизнь? — Пак Чимин, — прошептал Чонгук в тишину комнаты. Имя прозвучало как заклинание. — Я обязательно должен написать твой портрет. Он отложил уголь. Не сейчас. Сейчас он только испортит бумагу. Нужно запомнить. Всё запомнить. Каждую чёрточку, каждую тень, каждый блик на этих рыжих волосах. Чонгук снова лёг в кровать, глядя в потолок. Мысли путались, цеплялись друг за друга, создавая в голове хаос, которого он так боялся в реальности. Но странное дело — этот хаос не пугал. Он будоражил. «Я мизантроп, — напомнил себе Чонгук. — Я не люблю людей». Но где-то глубоко внутри, в том уголке, который он тщательно скрывал даже от себя, зашевелилось сомнение. Маленькое, наглое, рыжее сомнение. «А если этот человек — исключение?» Чонгук закрыл глаза, и перед внутренним взором снова всплыли узкие глаза, пухлые губы и золотой кулон, мерцающий в ямочке на шее. Он улыбнулся. Впервые за долгое время. Сам того не замечая. — Я обязательно должен написать твой портрет, Пак Чимин, — повторил он в темноту, и эти слова стали первой за многие годы молитвой человека, который ни во что не верил. Кроме искусства. И кроме той странной, пугающей, манящей красоты, которую он сегодня случайно нашёл в переполненном людьми парке. С этими мыслями он и провалился в сон — тяжёлый, душный, полный рыжих снов.