Я обязательно должен написать твой портрет, Пак Чимин

Чонгук не знал, что так бывает. Он привык контролировать свои мысли. Садиться за мольберт и отключать всё лишнее. Рисование было медитацией, способом существовать в мире, полном людей, которых он не выносил. Краски, линии, тени — вот его реальность. Всё остальное — шум, от которого можно избавиться простым усилием воли. Но сейчас воля не работала. Прошло три дня после той встречи в парке, а Чонгук всё ещё чувствовал на запястье тепло чужой руки. Ту секунду, когда он схватил Чимина за руку, требуя имя. Тонкие косточки под пальцами, пульс, бьющийся часто-часто, как у пойманной птицы. И запах — табак, мята, яблоки. Этот запах, казалось, въелся в его одежду, в волосы, в лёгкие. Чонгук пытался работать. Садился за мольберт, брал кисть, но рука замирала в воздухе. Он пробовал рисовать натюрморт — яблоко и глиняный кувшин, классика, которую знал наизусть. Но вместо яблока на бумаге проступали чьи-то губы. Пухлые, розовые, чуть приоткрытые. Вместо кувшина — изгиб шеи с золотым кулончиком. Он комкал листы и швырял в угол. К концу недели там скопилась целая гора. — Это просто наваждение, — говорил он себе. — Пройдёт. Но не проходило. На четвёртый день он поймал себя на том, что смотрит в окно и представляет, как идёт в парк. Как садится на ту скамейку. Как ждёт. А Чимин приходит, садится рядом, улыбается… — Идиот, — выругался Чонгук и отошёл от окна. Он не пойдёт. Он не будет искать встречи. Это глупо, унизительно и вообще — он мизантроп, он ненавидит людей. А этот парень — просто человек, случайный прохожий. Забудется. К вечеру пятого дня Чонгук понял, что проигрывает внутреннюю войну. Ноги сами принесли его в парк. Он сел на ту самую скамейку — у пруда, откуда был виден закат — и стал смотреть на воду. Сердце колотилось, как у подростка перед первым свиданием, хотя никакого свидания не планировалось. Чимина не было. Чонгук просидел до темноты, вглядываясь в каждого прохожего, и каждый раз разочарованно отводил взгляд. Рыжих было много, но не тот оттенок, не та походка, не то лицо. — Что я делаю? — спросил он у пустоты и не нашёл ответа. На шестой день он снова пришёл. И на седьмой. К концу недели Чонгук знал расписание всех, кто гуляет в парке. Бабушку с таксой, которая выходит в шесть. Молодую пару с коляской — они всегда садятся на скамейку напротив и ссорятся из-за денег. Старика, который кормит уток ровно в семь. Компанию подростков, что приходят после девяти с пивом и громкой музыкой. Чимина не было. — Может, он уехал, — думал Чонгук, бредя домой. — Может, я ему вообще не нужен. Эта мысль жгла изнутри. С чего он вообще взял, что нужен? Они виделись один раз, несколько минут. Чимин извинился, назвал имя и убежал. Всё. Никаких обещаний, никаких намёков на продолжение. Но тогда зачем Чонгук не может забыть его глаза? Почему каждую ночь ему снится рыжая макушка и пухлые губы? Почему он просыпается и первым делом тянется к телефону, хотя номера Чимина у него нет? Ответ был страшным. Чонгук гнал его, не позволял оформиться в слова, но он уже жил где-то в груди, пульсировал, требовал признания. На восьмой день он пришёл снова. Сел на скамейку, достал блокнот и карандаш — просто чтобы занять руки. Рисовать не хотелось, но сидеть просто так было невыносимо. Он чертил какие-то линии, не глядя на бумагу, и думал о том, что, наверное, сходит с ума. Нормальные люди не ходят в парк каждый вечер в надежде увидеть незнакомца. Нормальные люди живут своей жизнью, а не зацикливаются на случайной встрече. — Привет. Голос раздался откуда-то сбоку. Чонгук резко поднял голову и замер. Чимин стоял в двух метрах, прислонившись к фонарному столбу. На нём была белая футболка — уже не в полоску, а просто белая, — и те же джинсы в обтяжку. Рыжие волосы горели в свете заходящего солнца, в руках дымилась сигарета. — Ты… — выдохнул Чонгук. — Я, — Чимин улыбнулся — чуть смущённо, чуть виновато. — Ты тут каждый вечер сидишь. Я заметил. Чонгук почувствовал, как краснеет. До корней волос. — Я… да. Просто… воздух. Чимин хмыкнул, затянулся и выпустил дым в сторону. — Воздух, значит. А я думал, может, кого-то ждёшь. — Жду, — вдруг признался Чонгук. — Тебя. Повисла тишина. Чимин смотрел на него удивлённо, словно не ожидал такой честности. — Меня? — переспросил он. — Зачем? — Не знаю, — Чонгук пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. — Просто… ты тогда убежал, и я не успел… поговорить. Чимин докурил, затушил окурок о столб и спрятал в пачку. Потом подошёл и сел на скамейку, оставив между ними приличное расстояние. — Ну, давай поговорим, — сказал он. — О чём? Чонгук растерялся. Он не готовился к разговору. Он просто хотел увидеть Чимина, убедиться, что он существует. А теперь, когда тот сидит рядом, слова куда-то исчезли. — Не знаю, — честно ответил он. — Просто… как ты? Чем занимаешься? Чимин усмехнулся. — Скучные вопросы. Но ладно. Работаю в кафе, живу один, иногда гуляю в парке. А ты? Учишься в художественном, да? Я тебя там видел пару раз. — Ты меня видел? — удивился Чонгук. — Ага. Ты всегда один ходишь, с альбомом под мышкой. И выглядишь так, будто всех ненавидишь. Чонгук не нашёлся, что ответить. Потому что это была чистая правда. — Я просто… не люблю людей, — сказал он. — А меня, значит, любишь? — Чимин хитро прищурился. — Раз искал? — Я не… — Чонгук запнулся. — Ты другое дело. — Чем же? — Не знаю. Ты… другой. Чимин засмеялся — тихо, коротко, но так искренне, что у Чонгука перехватило дыхание. — Ты странный, — сказал Чимин. — Но мне почему-то хорошо с тобой. — Мне тоже, — выдохнул Чонгук. — Хотя обычно мне ни с кем не хорошо. Они помолчали, глядя на воду. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Где-то закричали дети, залаяла собака. Обычный вечер в обычном парке. Но для Чонгука он был необычным, потому что рядом сидел Чимин. — Слушай, — вдруг сказал Чимин. — А ты правда художник? Ну, в смысле, рисуешь? — Правда. — А можешь меня нарисовать? Прямо сейчас? Чонгук уставился на него. — Сейчас? Здесь? — А почему нет? — Чимин пожал плечами. — У тебя наверняка есть с собой карандаш. Ты же без него никуда. Чонгук машинально похлопал по карманам. В одном лежал механический карандаш, в другом — маленький блокнот для набросков. Он всегда носил их с собой. — Есть, — признался он. — Ну так рисуй. Я подожду. Чонгук смотрел на него и не верил. Модели обычно позируют в студии, при правильном освещении, с подготовкой. А тут — вечерний парк, скамейка, незнакомый парень, который сам просит его нарисовать. — Только не смотри так пристально, — попросил Чимин, отводя взгляд. — А то мне неловко. — Я всегда так смотрю, когда рисую, — Чонгук открыл блокнот и заточил карандаш. — Это профессиональное. Ты просто представь, что меня нет. — Тебя нет, — повторил Чимин и улыбнулся. — Ладно, рисуй. Чонгук рисовал, и мир вокруг перестал существовать. Он видел только Чимина. Как свет падает на его лицо, подчёркивая скулы и ямочку на подбородке. Как рыжие волосы рассыпаются по лбу мягкими волнами. Как губы — эти пухлые, розовые губы — чуть приоткрыты, обнажая край белых зубов. Как тонкие пальцы нервно теребят край футболки. Чимин старался сидеть неподвижно, но иногда не выдерживал и ёрзал. — Долго ещё? — спрашивал он. — Не шевелись, — отвечал Чонгук, не отрывая взгляда от бумаги. — А что ты там рисуешь? — Тебя. — Ну, я понял. А как именно? — Красиво. Чимин фыркал, но послушно замирал. Чонгук ловил каждую деталь. Изгиб брови, тень под носом, линию челюсти. Рисовать Чимина было невероятно легко и невероятно трудно одновременно. Легко — потому что линии сами ложились на бумагу, словно давно ждали этого момента. Трудно — потому что Чонгук боялся ошибиться. Боялся не передать того, что видел. — Ты всегда так сосредоточенно рисуешь? — спросил Чимин, не выдержав тишины. — Всегда. — А о чём ты думаешь, когда рисуешь? — О рисунке. — И всё? Ни о чём другом? — Нет. Мысли мешают. Чимин хмыкнул. — А обо мне ты не думаешь? Сейчас, когда рисуешь меня? Чонгук поднял взгляд. Чимин смотрел на него с любопытством, чуть склонив голову набок. — Думаю, — признался Чонгук. — О том, как передать твой взгляд. — А какой у меня взгляд? — Тёплый. Немного грустный. Как будто ты постоянно о чём-то жалеешь. Чимин удивлённо моргнул, потом отвернулся. — Ты слишком много видишь, — тихо сказал он. — Это моя работа — видеть. — Работа, значит, — Чимин усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ладно, рисуй дальше. Они снова замолчали. Чонгук продолжал рисовать, но теперь он замечал больше. Как Чимин кусает губы, когда о чём-то задумывается. Как его пальцы сжимаются в кулаки, когда он волнуется. Как он отводит взгляд, когда чувствует, что на него слишком долго смотрят. В Чимине было столько всего, что хотелось запечатлеть. Не только внешность, но и эти движения, эти эмоции, эту постоянную готовность убежать или защититься. — Готово, — наконец сказал Чонгук и протянул блокнот. Чимин взял его осторожно, будто боясь сломать. Долго рассматривал рисунок, водя пальцем по линиям. — Это правда я? — спросил он шёпотом. — Ты. — Я не знал, что могу быть таким… красивым. Он поднял глаза, и в них блестели слёзы. Чонгук растерялся. Он не знал, что делать с чужими слезами. Обычно он просто уходил, оставляя людей с их эмоциями. Но сейчас не мог. — Эй, — тихо сказал он. — Ты чего? — Ничего, — Чимин быстро вытер глаза рукавом. — Просто… никто никогда не рисовал меня. И никто не говорил, что я красивый. Обычно говорят другое. — Что говорят? — Что я мелкий. Рыжий, как клоун. Странный. Что со мной что-то не так. Чонгук почувствовал, как внутри поднимается злость. На тех невидимых людей, которые говорили Чимину такие вещи. На мир, который устроен так, что красивое называют странным. — С тобой всё так, — твёрдо сказал он. — Ты красивый. Очень. Я не вру, я художник. Я вижу. Чимин посмотрел на него долгим взглядом. В глазах было что-то — благодарность, недоверие, надежда. — Спасибо, — наконец сказал он. — Можно я оставлю это себе? — Конечно. Я могу ещё нарисовать. — Правда? — Правда. Чимин улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, от которой у Чонгука замирало сердце. — Тогда, может, встретимся завтра? — предложил он. — В это же время? Чонгук кивнул, боясь, что голос выдаст его волнение. — Я приду. — Я буду ждать, — Чимин встал, спрятал рисунок в сумку. — Спокойной ночи, Чонгук. — Откуда ты знаешь моё имя? — спохватился Чонгук. — Ты в колледже учишься, я же говорил. Видел тебя там. И имя слышал. Ты популярен среди художников, знаешь? Все говорят, что ты гений. Чонгук почувствовал, как краснеет. — Я не гений, — буркнул он. — А мне кажется, гений, — Чимин улыбнулся и помахал рукой. — Пока. Он быстро пошёл по аллее и скоро скрылся в темноте. Чонгук остался сидеть на скамейке, глядя ему вслед. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а в груди разливалось странное тепло. Он достал телефон и записал в заметках: «Пак Чимин. Рыжий. Глаза как у кота. Любит сигареты. Не любит, когда на него слишком пристально смотрят. Хочу рисовать его снова». Потом подумал и добавил: «Кажется, я пропал». На следующий день Чонгук пришёл в парк за час до назначенного времени. Он понимал, что это глупо, что он похож на влюблённого подростка, но ничего не мог с собой поделать. Мысли были только о Чимине — о том, придёт ли он, о чём они будут говорить, успеет ли Чонгук сделать ещё один набросок. Чимин пришёл ровно в семь. Увидел Чонгука, сидящего на скамейке, и улыбнулся. — Ты рано. — Ты тоже. — Я всегда тут в это время, — Чимин сел рядом. — Просто раньше не решался подойти. — Почему? — Не знал, захочешь ли ты со мной разговаривать. Ты выглядел… не очень дружелюбно. Чонгук усмехнулся. — Я всегда так выгляжу. — Значит, мне повезло, что ты со мной разговариваешь? — Повезло, — серьёзно ответил Чонгук. — Я вообще ни с кем не разговариваю. — А со мной почему? — Не знаю. Ты… другой. Они снова замолчали, но молчание было уютным, не напряжённым. Чимин достал сигареты, закурил. — Ты много куришь, — заметил Чонгук. — Знаю. Вредная привычка. Не могу бросить. — Пробовал? — Пробовал. Не получается. Когда нервничаю, тянет. — А сейчас ты нервничаешь? Чимин посмотрел на него, потом перевёл взгляд на воду. — Немного. — Из-за меня? — Из-за всего. Из-за жизни. Из-за того, что не знаю, что будет завтра. Чонгук кивнул. Он понимал это чувство. Сам жил в постоянном напряжении, только прятал его за стеной отчуждения. — Ты можешь не нервничать, — сказал он. — Со мной. — Почему? — Потому что я не опасен. Чимин фыркнул. — Ты? Ты выглядишь как человек, который может убить взглядом. — Могу, — согласился Чонгук. — Но тебя не буду. — Почему? — Не знаю. Не хочу. Они снова замолчали. Солнце медленно опускалось за горизонт, раскрашивая небо в багровые тона. Чимин докурил, затушил окурок и спрятал в пачку. — Расскажи о себе, — попросил он. — Ты столько всего обо мне уже знаешь, а я о тебе — ничего. — Что рассказывать? Учусь в художественном, живу один, рисую. Всё. — А семья? — В другом городе. Родители. Я редко с ними общаюсь. — Почему? — Не люблю людей, — усмехнулся Чонгук. — Даже родственников. Чимин покачал головой. — Ты странный, Чонгук. Но в хорошем смысле. — Ты уже говорил. — Повторю. Ты странный. Мне это нравится. Они просидели до темноты, разговаривая обо всём и ни о чём. Чимин рассказывал о детстве в Пусане, о море, о том, как скучает по солёному ветру. Чонгук слушал и представлял, как нарисует это море, а на берегу — рыжую фигурку Чимина. Когда совсем стемнело, Чимин встал. — Мне пора. Завтра на смену рано. — Ты придёшь завтра? — спросил Чонгук, и в голосе прозвучало что-то, чего он сам испугался. Чимин улыбнулся. — Приду. Если ты тоже придёшь. — Приду. — Тогда до завтра, художник. — До завтра, Чимин. Они расстались, и Чонгук шёл домой с лёгкостью в груди, которой не чувствовал никогда раньше. Впервые в жизни ему хотелось, чтобы завтра наступило быстрее. Впервые в жизни он ждал встречи с человеком. Он ещё не знал, что эти встречи станут смыслом его существования. Что парк станет их местом, а вечерние разговоры — необходимостью, как воздух. Что постепенно, день за днём, Чимин будет проникать в его сердце, ломая стены, которые Чонгук строил годами. Это случится не сразу. Не через неделю и не через две. Романтика придёт позже, когда они узнают друг друга достаточно, чтобы довериться. Пока же было только это — предвкушение, интерес, смутное тепло в груди. И Чонгук был благодарен судьбе даже за это.