Я обязательно должен написать твой портрет, Пак Чимин

Ночь перед операцией была самой длинной в жизни Чонгука. Он сидел на краю больничной койки, держал Чимина за руку и смотрел, как за окном медленно гаснут огни Сеула. Чимин был слаб — последний курс химиотерапии выжал из него почти всё, но глаза его оставались ясными, и в них не было страха. — Ты не спишь? — спросил Чонгук. — Не хочу тратить время на сон, — ответил Чимин. — Мало осталось. — Не говори так. — Я не о смерти. Я о времени, которое мы можем провести вместе. Без снов. Без забытья. Чонгук сжал его руку, поднёс к губам. Пальцы Чимина были холодными, и этот холод пробирал до костей. — Чонгук, — голос Чимина был тихим, но твёрдым. — Мне нужно, чтобы ты кое-что обещал. — Всё, что скажешь. — Не сразу. Сначала послушай. Чимин помолчал, собираясь с силами. Монитор у кровати мерно пищал, отсчитывая удары его сердца. — Я знаю, что ты не хочешь об этом слышать. Но я должен сказать. Если операция не удастся... если я не проснусь... я не хочу, чтобы ты оставался один. — Чимин... — Дай закончить. — Он сжал его пальцы, останавливая. — Я видел, как Тэхён изменился. Он приходил каждый день, приносил фрукты, сидел в коридоре, не мешая. Он сдал свой костный мозг, не зная, подойдёт ли. Он... он делает это не ради себя. Он делает это, потому что хочет искупить вину. И потому что он всё ещё любит тебя. — Мне не нужна его любовь. — А мне нужно, чтобы ты не был один. — Чимин посмотрел ему в глаза, и в этом взгляде была такая глубина, что у Чонгука перехватило дыхание. — Если я умру, ты останешься один в своей мастерской, среди своих картин, и будешь сходить с ума. Я знаю тебя. Ты запрёшься, перестанешь есть, перестанешь выходить на улицу. Ты будешь рисовать меня, пока не высохнут краски. А потом просто перестанешь жить. — Я не... — Ты будешь, — перебил Чимин. — Потому что ты любишь меня. А я хочу, чтобы ты любил и себя тоже. Чтобы ты позволил кому-то быть рядом. — Ты предлагаешь мне Тэхёна? — голос Чонгука дрогнул. — Я предлагаю тебе не отталкивать его, если он захочет быть рядом. Не ради меня. Ради себя. Он тоже одинок. Он тоже ошибался. Он тоже заслуживает второго шанса. И ты заслуживаешь того, чтобы кто-то заботился о тебе. — Я не могу... не сейчас... — Я не прошу сейчас. Я прошу когда-нибудь. Открыть дверь. Не закрываться. Позволить ему быть рядом, если он придёт. Чимин замолчал, тяжело дыша. Его лицо было белым, как простыня, но глаза горели. — Обещай мне, — сказал он. — Это моё последнее желание. Не отталкивай его. Прости его. Позволь ему быть рядом. Чонгук молчал. Внутри всё сопротивлялось, кричало, что он не может, не хочет, не должен. Но он смотрел в глаза Чимина и видел там не просьбу — требование. Последнее требование человека, который отдал ему всё. — Обещаю, — сказал он, и слова эти вырвались с кровью. — Я не буду отталкивать его. Я попытаюсь. Чимин улыбнулся — той самой тёплой, светлой улыбкой, которую Чонгук запомнил в первый вечер в парке. — Спасибо, — прошептал он. — Теперь я спокоен. Он закрыл глаза, и Чонгук почувствовал, как его пальцы расслабляются в его руке. Испугался, но Чимин открыл глаза снова. — Не бойся. Я ещё здесь. Они сидели так до самого утра, не говоря ни слова. Чонгук держал его за руку, смотрел на рассвет, который разливал по небу розовые и золотые полосы, и пытался запомнить каждое мгновение.

***

Утром пришла медсестра, чтобы забрать Чимина в предоперационную. Чимин выглядел спокойным, даже весёлым — шутил с санитарами, улыбался....

***

Операционная для донора находилась на другом этаже. Тэхёна увезли туда рано утром, почти одновременно с Чимином. Перед этим они встретились в коридоре — случайно или нет, но их каталки остановились рядом. Чимин посмотрел на Тэхёна, и на его бледном лице появилась слабая улыбка. — Спасибо, — сказал он. — Ещё раз. — Не за что, — ответил Тэхён. Его голос был ровным, но руки дрожали. — Я делаю это не ради тебя. — Знаю. — Чимин закрыл глаза. — Но всё равно спасибо. Тэхёна увезли первым. Чонгук остался с Чимином на несколько минут, пока санитары готовили операционную. — Ты как? — спросил он, сжимая холодную руку. — Я готов, — ответил Чимин. — А ты? — Я боюсь. — Не бойся. Что бы ни случилось, я всегда буду с тобой. Он протянул руку, коснулся лица Чонгука. Пальцы были холодными, но прикосновение — тёплым. — Нарисуй меня, — сказал Чимин. — Когда всё закончится. Нарисуй меня красивым. Как в тот первый раз. — Я нарисую. Я обещаю. — Я знаю. — Чимин улыбнулся. — Ты всегда держишь обещания. Медсестра мягко взяла Чимина за плечо. Пора было ехать. — Я люблю тебя, — сказал Чимин. — Я тоже, — ответил Чонгук. Каталка покатилась по коридору, и Чонгук шёл рядом, держа его за руку, пока двери операционной не закрылись, отрезая его от Чимина. Он остался в коридоре. Один.

***

Часы тянулись бесконечно. Чонгук сидел на пластиковом стуле, сжимая в руке блокнот, который Чимин оставил на тумбочке. На первой странице было написано неуверенным, детским почерком: «Я люблю тебя, Чонгук. Спасибо за всё». Он смотрел на эти слова, и слёзы текли по его щекам, не останавливаясь. Он думал о том, как они встретились. Как рыжий мальчик упал на него в парке, как требовал имя, как убежал, оставив после себя запах табака и яблок. Как он искал его, как ждал на скамейке, как не верил в случайность. Он думал о Пусане, о маленькой комнате у моря, о том, как Чимин плакал, когда он приехал, как они целовались впервые, как он держал его в своих руках и чувствовал, что наконец-то живёт. Он думал о Чеджудо, о том, как Чимин смеялся на пляже, как его рыжие волосы горели на солнце, как он просил запомнить его счастливым. Он думал о том, что мог бы сделать иначе. Заметить раньше. Настоять на обследовании. Не тратить время на ревность, на ссоры, на глупую борьбу с Тэхёном, когда каждая минута была на вес золота. А ещё он думал о Тэхёне. О том, что сейчас тот лежит на операционном столе этажом ниже, и игла входит в его тазовую кость, чтобы забрать костный мозг для Чимина. О том, что человек, который когда-то желал Чимину смерти, сейчас отдаёт часть себя, чтобы тот жил. И Чонгук чувствовал, как внутри шевелится что-то, похожее на благодарность. — Пожалуйста, — шептал Чонгук, глядя на красную лампу над дверью. — Пожалуйста, пусть он выживет. Я всё отдам. Всё, что у меня есть. Только пусть он живёт. Лампа горела, не мигая.

***

Чимин знал, что это может быть концом. Когда ему вкололи анестезию, и мир начал расплываться, он подумал о Чонгуке. О его чёрных волосах, о его руках, вечно испачканных углём, о его глазах, которые смотрели так, будто видели больше, чем все остальные. «Я не боюсь умереть», — подумал он. — «Я боюсь оставить его одного» Он вспомнил, как они лежали на пляже в Пусане, считали звёзды, и Чонгук сказал: «Я никуда не уйду». Он сдержал слово. Был рядом. Всегда. Он подумал о Тэхёне, который сейчас лежал на другом этаже, и его костный мозг уже готовили к переливанию. О том, как тот изменился. О том, как он приносил мандарины, как сидел в коридоре, как плакал, когда Чимин попросил его заботиться о Чонгуке. «Я обещаю», — сказал Тэхён тогда. И Чимин поверил. — Я люблю тебя, — прошептал он, засыпая. — Прости, что ухожу первым. Мониторы пищали ровно, потом часто, потом раздался долгий, пронзительный звук, и в операционной началась суета.

***

Чонгук не знал, сколько прошло времени. Час? Два? Пять? Лампа над дверью горела красным, и он смотрел на неё, боясь моргнуть. Где-то внизу, этажом ниже, Тэхён уже вышел из наркоза. Чонгук не знал этого. Он не знал, что процедура забора костного мозга прошла успешно, что стволовые клетки уже доставили в операционную Чимина. Он знал только то, что сидит в коридоре, сжимает блокнот Чимина и ждёт. Время текло. Медсёстры проходили мимо, кто-то принёс кофе, который остыл и стоял нетронутым. Чонгук сжимал блокнот Чимина, и слова «Я люблю тебя» жгли пальцы. Лампа погасла. Чонгук вскочил, когда дверь открылась. Вышел Намджун. Его лицо было бледным, глаза — красными. Вся его обычная спокойная уверенность исчезла, и он выглядел просто уставшим, сломленным человеком. Он всё ещё был в хирургической шапочке и бахилах, и на его халате было что-то, чего Чонгук не хотел замечать. — Чонгук-щи... — начал Намджун, и голос его сорвался. Чонгук понял всё. Увидел в глазах Намджуна то, что не хотел видеть. Почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Нет, — сказал он. — Нет. — Мы сделали всё, что могли, — Намджун опустил голову. — Трансплантация прошла технически успешно. Клетки Тэхёна были введены. Но организм Чимина... он был слишком слаб. Отторжение началось через час после переливания. Сердце не выдержало. Мы... мы не смогли его спасти. Чонгук не помнил, как упал на колени. Не помнил, как закричал. Не помнил, как медсестры подбежали, как кто-то держал его, не давая разбить голову о кафельный пол. — НЕТ! — кричал он. — НЕТ, НЕ ПРАВДА! ОН ОБЕЩАЛ! ОН СКАЗАЛ, ЧТО ВЕРНЁТСЯ! — Чонгук-щи... — Намджун опустился рядом, положил руку на плечо. — Я понимаю вашу боль. Но вы должны держаться. — НЕ НАДО МНЕ ДЕРЖАТЬСЯ! — он оттолкнул его, но тут же упал, обессиленный. — ЗАЧЕМ ВЫ ЕГО ЗАБРАЛИ? ЗАЧЕМ? Он бился в истерике, и его крики разносились по пустому коридору. Где-то в конце этажа открылась дверь, выглянула медсестра, но Намджун знаком велел ей уйти. Чонгук не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Он лежал на холодном полу, прижав к груди блокнот Чимина, и слёзы текли по его щекам, не останавливаясь. Потом он услышал шаги. Кто-то опустился рядом. Тёплая рука коснулась его плеча. — Чонгук, — голос Тэхёна был слабым, с хрипотцой — сказались наркоз и операция. — Чонгук, я здесь. Чонгук поднял голову. Тэхён сидел на полу рядом, бледный, с красными глазами, в больничной пижаме, накрытый пледом. Его лицо было мокрым от слёз. — Ты... — прошептал Чонгук. — Ты знал? — Мне сказали, когда я очнулся, — Тэхён вытер слёзы. — Я пришёл, как только смог встать. — Это не помогло, — Чонгук смотрел на него, и в его глазах была не злость, а бесконечная усталость. — Ты отдал ему свой костный мозг, и это не помогло. — Я знаю, — Тэхён опустил голову. — Я знаю. Они сидели на полу больничного коридора, два человека, которых разделяло всё, но объединяла одна потеря. Тэхён не пытался его обнять, не говорил утешительных слов. Он просто был рядом. И этого было достаточно.

***

Похороны были через три дня. Чонгук не помнил, как они прошли. Тэхён организовал всё — от гроба до места на кладбище, от поминального обеда до цветов. Чонгук шёл за гробом, не чувствуя ног, не видя лиц. Он смотрел на фотографию Чимина, которую поставили на крышку — молодой, рыжий, смеющийся. Снимок с Чеджудо, который Тэхён нашёл в телефоне Чимина. На кладбище было холодно. Ноябрьский ветер срывал последние листья с деревьев, и они кружились над могилой, как рыжие птицы. Чонгук стоял у края, сжимая в руках горсть земли, и не мог её бросить. Не мог признать, что это конец. Тэхён подошёл сзади, положил руку на плечо. — Пора, — тихо сказал он. Чонгук разжал пальцы. Земля упала на крышку гроба глухим, бесповоротным звуком. Гроб опустили. Люди начали расходиться. Чонгук остался. Он сел на холодную землю, достал из кармана уголь — тот самый, который всегда носил с собой, — и начал рисовать на могильной плите. Рисовал Чимина таким, каким запомнил в тот первый вечер: растерянный, с рыжими волосами, горящими в закатном свете, с глазами, в которых плескалось что-то, отчего у Чонгука захватило дух. Профиль, изгиб шеи, золотой кулон в ямочке. Губы — пухлые, чуть приоткрытые, как тогда, когда Чимин спросил: «Ты живой там?» Он рисовал, и слёзы текли по его щекам, капали на камень, смешивались с углём. Рисовал, пока не стемнело. Пока руки не замерзли, а уголь не стёрся в пальцах. Когда портрет был готов, Чонгук откинулся назад, чтобы оценить работу. Чимин смотрел на него с могильной плиты — живой, красивый, словно только что сошёл с холста. — Получилось, — прошептал Чонгук. — Кажется, получилось. Он провёл пальцами по угольным линиям, чувствуя шершавую поверхность камня. — Я люблю тебя, — сказал он в пустоту. — Я люблю тебя, Пак Чимин. И всегда буду любить. Тэхён стоял в отдалении, не мешая. Когда Чонгук поднялся, он подошёл, молча взял его под руку. — Пойдём, — сказал он. — Холодно. Чонгук не сопротивлялся. Он позволил увести себя.

***

Дни после похорон слились в один бесконечный серый ком. Чонгук не выходил из мастерской. Он сидел на полу, окружённый портретами Чимина — теми, что рисовал в парке, в Пусане, на Чеджудо. Холсты стояли вдоль стен, лежали на полу, висели на мольбертах. Чимин смотрел на него с каждой картины. Улыбался, грустил, спал, смеялся. Чонгук смотрел на них, и ему казалось, что Чимин всё ещё здесь. Что он выйдет сейчас из ванной, скажет: «Ты опять не поел, художник», и поцелует в щёку. Но Чимин не выходил. Чонгук перестал есть. Перестал пить. Перестал спать. Он сидел среди рисунков, и они давили на него, душили, не давали дышать. Он слышал голос Чимина в шелесте бумаги, видел его лицо в каждой тени. Он начал говорить с ним. Шептал в пустоту, рассказывал о том, как прошёл день, о том, что новый портрет не получается, о том, что он скучает. Иногда ему казалось, что Чимин отвечает. Иногда он смеялся, сидя один в пустой комнате. Однажды ночью он проснулся от того, что ему показалось: Чимин лежит рядом. Он протянул руку, но коснулся только холодной простыни. Чонгук сел на кровати и закричал. Кричал, пока не сорвал голос, пока соседи не начали стучать в стену. А потом замолчал, лёг и уставился в потолок. Он не плакал. Слёз не было. Только пустота. Бесконечная, беспросветная пустота.

***

Тэхён пришёл на десятый день. Он не стучал — открыл дверь своим ключом, которые Чонгук дал ему на похоронах, сам не помня зачем. В мастерской было темно, пахло краской, пылью и чем-то кислым. Чонгук сидел в углу, обхватив колени руками, и смотрел на портрет Чимина, который висел над кроватью. — Уходи, — сказал он, не глядя. Тэхён не ушёл. Он молча прошёл на кухню, открыл холодильник, нашёл просроченные продукты, выбросил. Нашёл рис, сварил кашу. Поставил тарелку перед Чонгуком. — Ешь, — сказал он. — Не хочу. — Ешь. Он бы хотел, чтобы ты ел. Чонгук поднял голову. В глазах его не было злости — только усталость. — Откуда ты знаешь, что он бы хотел? — Он говорил. Он просил меня заботиться о тебе. Чонгук посмотрел на кашу, потом на Тэхёна. Взял ложку, сделал глоток. Каша была безвкусной, но он жевал, потому что не было сил спорить. Тэхён сел напротив, смотрел, как он ест, и молчал. Он приходил каждый день. Убирал разбросанные рисунки, складывал их в папки, расставлял по местам. Готовил еду, заставлял Чонгука есть. Открывал окна, чтобы проветрить мастерскую. Молча сидел рядом, когда Чонгук смотрел на портреты. — Не трогай их, — сказал однажды Чонгук, когда Тэхён взял один из набросков. — Я просто хочу убрать. Они на полу, их можно порвать. — Они мои. Не трогай. Тэхён положил рисунок на место. Больше он не трогал.

***

Проходили недели. Чонгук начал выходить из мастерской — сначала на балкон, потом во двор, потом в магазин за хлебом. Он не говорил с Тэхёном, но позволял ему быть рядом. Тэхён не навязывался, не лез с разговорами. Он просто был. Готовил, убирал, иногда оставлял на столе свежие цветы — такие же, какие Чимин любил. Однажды Чонгук достал новый холст. Долго смотрел на него, потом взял уголь и начал рисовать. Рисовал Чимина — не того, который умер, а того, который жил в его памяти. Рыжего, смеющегося, с ямочкой на подбородке. Тэхён стоял в дверях, смотрел, как движется его рука. — Получается? — спросил он. — Не знаю, — ответил Чонгук. — Пытаюсь. Он рисовал долго. Тэхён молча поставил рядом чашку чая и ушёл на кухню. Чонгук рисовал, и постепенно пустота внутри начала заполняться. Не любовью — не к Тэхёну, нет. Но чем-то другим. Принятием. Пониманием, что жизнь продолжается. Что Чимин хотел, чтобы он жил. Он закончил портрет уже под утро. Поставил его на мольберт рядом с остальными. Чимин смотрел на него с холста, и, кажется, улыбался.

***

В тот вечер они сидели на кухне. Чонгук пил чай, Тэхён мыл посуду. Молчание не было тяжёлым — скорее усталым, домашним. — Спасибо, — сказал Чонгук. Тэхён обернулся, удивлённый. — За что? — За то, что был рядом. Не ушёл. Тэхён опустил глаза. — Я обещал ему. И... я не хотел, чтобы ты был один. Чонгук смотрел на него долго, изучающе. Впервые за всё время он видел в Тэхёне не врага, не соперника, не виноватого. А просто человека. Который тоже потерял. Который тоже пытается жить дальше. — Он просил меня не отталкивать тебя, — сказал Чонгук. — Я пытаюсь. — Я знаю, — Тэхён поставил тарелку на сушилку, вытер руки. — Я не жду ничего. Я просто... я хочу быть рядом. Если ты позволишь. Чонгук молчал долго. Потом кивнул. — Позволю. Они сидели на кухне, пили чай, и за окном зажигались огни Сеула. В мастерской на мольбертах стояли портреты Чимина, и они больше не давили — они смотрели с любовью, с которой когда-то смотрел он сам. Чонгук не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли когда-нибудь полюбить снова. Не знал, станет ли Тэхён кем-то большим, чем просто человек, который помогает ему не сойти с ума. Но он знал одно: он жив. Он дышит. Он рисует. И Чимин, его рыжее солнце, всегда будет с ним — на каждом холсте, в каждом мазке, в каждом воспоминании. А всё остальное — это просто линии, которые можно дорисовать позже. В мастерской Чон Чонгука, на самом видном месте, висит большой холст. На нём — молодой человек с рыжими волосами и тёплыми глазами. Он смотрит на зрителя с лёгкой улыбкой, и кажется, что сейчас он скажет: «Ты странный». Это единственная картина, которую Чонгук никогда не выставлял на продажу. Каждую весну, в день рождения Чимина, он приходит на кладбище и обновляет портрет на плите. Иногда с ним приходит Тэхён. Они стоят рядом, молчат, а потом уходят вместе. Они не говорят о том, что у них было или будет. Они просто живут. Рисуют, работают, пьют чай на кухне. Иногда Чонгук ловит себя на мысли, что смотрит на Тэхёна дольше, чем нужно. Иногда Тэхён задерживается вечером, и Чонгук не просит его уйти. Никто из них не знает, куда ведёт эта дорога. Может быть, никуда. Может быть, к чему-то новому. Но они не торопятся. Потому что время — это не то, чем можно разбрасываться. И в зрачке нарисованного Чимина, если присмотреться, до сих пор можно разглядеть отражение человека, который научился видеть. И который, возможно, однажды научится любить снова. Конец. ( Если вам понравилась эта работа, прошу мне помочь в распространении. Советуйте его своим друзьям, читателям или просто людям в интернете.🙏)