Шёпот в вечности, разбивший на осколки

— Юнги, впусти меня. Пожалуйста. Я так больше не могу… Юнги! Пухлые губы вытягивались вперед и белесый дым лениво убегал вверх, не формируясь в привычные кольца. — Юнги, умоляю! Прошу тебя! Впусти меня! Я люблю тебя, Юнги! Слышишь?.. — Не слишком ли ты жесток с парнем? — Уроцучи чистил крылья, одним глазом посматривая на лиса, вальяжно развалившегося на подоконнике. Взгляд зелёных глаз с потолка соскользнул на тэнгу. — Как знать… Как знать… *** Пепел вместе со снегом оседает на крышах разрушенных построек. Толпа злорадно ревет, наспех скроенный помост кособоко высится на прихрамовой площади. Глаза зверей горят жаждой наказания, справедливости. Нет. Жаждой убийства. Разгоряченная кровь гонит их растерзать добычу, оказавшуюся жертвой нелепых слухов. Дверь распахивается от жесткого пинка ноги и на свет являются двое. Староста тащит за предплечье безвольного жреца, едва-едва переступающего босыми стопами. На земле остаются следы крови. — Демоново отродье! — Убить! — Обезглавить! Визги, хохот, злоба разливаются в холодном воздухе. Святое место опорочено ненавистью и пролитой кровью. Главный жрец сидит возле каменной колонны и, с трудом делая вдох-выдох, сквозь полуопущенные ресницы наблюдает за теми, кто считал себя людьми. Сердце у Юнги сжимается. Видит Ками-сама он не желал подобного исхода… Не желал… Лис громко завывает. Пытается вырваться из крепкой хватки, но его лишь с силой швыряют на землю. Человек, одетый во все черное, возвышается над ним, больно хавает за волосы, задирая голову вверх. — Это отродье демона виновато в ваших бедах? — громко спрашивает, обводя беснующиеся лица тяжелым взглядом. — Да! Да! — Убить его! — Отрезать голову! — Сжечь! — Любой, кто причастен ко тьме, имеет только один вид наказания — костер! Только огонь может очистить дрянную кровь! Толпа радостно ревет, хватает факелы. Плевки, болезненные тычки, пинки сопровождают лиса, пока его волокут к помосту. — Сжечь его! Сжечь его! Избавить деревню от демонической напасти! Сжечь его! Сжечь его! Юнги больно связывают руки за спиной, пелена из слёз мешает четкому обзору, зловещие лица, подсвеченные огнем, собираются вокруг него. Староста выхватывает из чужих рук факел и приближается к жертве самосуда. Взгляд его пугающе бесстрастный. — Лучше бы ты никогда не попадался мне на глаза… Огонь отражается в зеленых глазах, а потом болезненной лавиной стекает вниз и под радостный рев толпы жадно принимает подношение. *** Пальцы цепко держали талию, пухлые губы покорно раскрывались под натиском других, мерзких, вонючих. Чонгук хватался за косяк двери, едва удерживаясь на слабых от постоянных излияний алкоголя ногах. Ему это чудилось. Не может быть, чтобы его Юнги сейчас стонал в чужих, грязных объятиях. Его Юнги… Не может такого быть! Не может! Пальцы сжались вокруг горлышка бутылки и что есть сил швырнули ее вперед. Ударившись о стену, осколки быстрым звездопадом опали на землю, рассеяв иллюзию. Смех в ночи и ласковый шёпот, однако, никуда не исчезли. Манили за собой. Сводили с ума. Юнги… За что же ты так? За что?! *** — Чонгук, сынок… Мы вызвали оммёдзи из столицы, самого господина Хитору, — голос отца звучал жалобно, — не гони прочь так сразу… Чонгук бы и рад, да сил только оставалось всего ничего. Сердце в груди билось глухо: тук-тук… тук… тук… «Сходи к оммёдзи или гадателю по костям, а в храм с такими глупостями не лезь…» Эхо голоса больно резнуло в груди, губы искривились в слабой усмешке. — Пусть заходит, если желает. Господин оммёдзи вряд ли сможет что-либо изменить. Разве он способен вытравить из груди яд отравленной стрелы? Хитору-сан оказался невысоким человеком с умным и одухотворенным лицом. А ещё копной ярко-рыжих волос. Перехватив взгляд больного, оммёдзи приподнял брови: — Вам не нравятся мои волосы? — Нет… — ответ вышел ломким. — Нет, наоборот. Они напоминают мне о… … капюшон падает вниз, открывая обитель солнца… — О?.. — Солнечных днях, которых уже не будет. — Ну это вы зря. Как самочувствие? — поправив хакама, Хитору-сан аккуратно сел на колени возле футона. Цепким взглядом осмотрел очень худое и осунувшееся лицо сына старосты. А ведь слухи ходили, что Чонгук вырос тем ещё красавцем. Сейчас же от былой красоты ничего не осталось. Кожа стала серой, словно пепел, щёки впали, огонь в глазах едва тлел. — Вы и так всё видите, не задавайте глупых вопросов. — Я пришёл вам помочь… Больной резко разразился каркающим смехом и резко затих. — О, я вас умолю!..— усмехнулся.— Вы умеете вырывать из сердца любовь? — Нет, не умею. — А может способны заставить другое сердце полюбить против воли? — Нет, не могу. — Вот и весь сказ тогда. Но ради родителей посидите рядом, пускай их совесть освободится. — Я могу помочь вам по-другому… Погадать. — Хитору-сан, нисколько не опечаленный недружелюбным приёмом, прищурился. Чонгук одними губами повторил предложение и вновь усмехнулся. — Давайте. Тонкий палец коснулся горячего лба, смахнул прилипшие волосы в сторону и начертал перечеркнутый круг. — Закройте глаза. И смотрите. Внимательно запоминайте всё, что увидите… *** — Я же просил больше не приходить… Тебя дома ждут жена и дети. Пальцы сильнее сдавливают плечи. Становится больно. — Не могу, не могу без тебя. Жизни не вижу! Считаю дни до наших встреч! — И не боишься? — Чего мне бояться? — Что это просто чары, — он извернувшись ловит чужой взгляд. В нем ни капли страха или подозрения. — Пускай. Мне все равно. *** — Ты в последнии дни сам не свой. Хоть бы постыдился в таком возрасте западать на девок молодых! Что люди скажут? Что их господина околдовала лисица! — женское лицо можно было бы считать красивым, если бы не гримаса, искривляющая его до уродливости. Перехватив взгляд мужа, женщина осекается. Хватается за сердце. — Неужели и впрямь лисица околдовала? А я ведь говорила нашему жрецу, демоново отродье он на груди пригрел! И ты… Ты… Ты… — голос ее содрогается от омерзения и презрения. — Ты делишь ложе с мужчиной! — Тебя это нисколько не касается, — твердости в голосе совсем мало и жена это чует. Она, как охотничья собака, вцепляется в его кимоно на груди и, привстав на носочки, чтобы быть вровень с лицом мужа, жалобно говорит: — Это всё чары, Чонгук. Ну подумай сам, как ты, один из самых уважаемых людей в деревне, счастливый муж и гордый отец, можешь проводить ночи с демоническим отродьем? Он околдовал тебя, приворожил к себе, чтобы заставить подчиняться… Что этот хитрый лис потребовал? Твою душу? Деньги? Драгоценные камни? Душу? Деньги? Драгоценные камни? Смотря в некогда любимые глаза, Чонгук мысленно повторяет последние несколько предложений. — Что ты хочешь? Всё брошу к твоим ногам. Всё!.. Зелёные глаза смотрят смущенно из-под длинных загнутых ресниц. Пальцы сами тянутся коснуться нежной кожи на щеке. Юнги льнет к ним поближе, улыбается. — Хочу быть с тобой, — наконец произносит так тихо, что Чонгуку приходится склониться к нему. — Говорю, что хочу быть с тобой как можно дольше… — По глазам вижу, что ему что-то надо! Он хочет забрать тебя у нас… У меня! А ведь я тебя люблю, Чонгук! И ты когда-то клялся мне в любви или уже забыл? Как оббивал порог моего дома, прося у отца дозволения на брак, как валялся в моих ногах, обещая стать самым надёжным мужем! Как признавался в любви, задыхался от страсти вместе со мной, утверждая, что я лучшее, что с тобой могло быть! Или это всё неправда?! Правда. Было такое. Когда-то давно Чонгук и впрямь влюбился в первую красавицу их деревни и сделал всё, чтобы сначала обратить на себя ее внимание, а потом добиться в жёны. Сделал всё… Как же тогда всё так обернулось? Как так вышло, что он, любящий муж и отец, потерял голову от, пускай и красивого, но мужчины? Неужто и впрямь чары? Неужто маленький жрец из храма на горе, с ярко-рыжей гривой волос и манящими зелёными глазами, и впрямь его приворожил к себе? И все те встречи, ночи, полные отчаянной страсти, не более, чем плоды демонической магии? — Посмотри на меня, Чонгук! Ты же знаешь, как я тебя люблю. Мне жизнь без тебя не мила! Разве я не доказала это своей верностью?! Разве не заботилась о тебе, твоих детях и доме все эти годы?! — Заботилась. — Тогда почему, почему ты так поступаешь? — в ход пошли слёзы, бегущие из печальных, раненных гадкой изменой, глаз. — Чем я заслужила подобное? Я люблю тебя! Люблю, слышишь? А ты? Хоть немного, самую малость, всё ещё любишь меня? — Люблю, — словно со стороны слышит свой голос Чонгук. — Тогда умоляю, не ходи в храм и не ищи с ним больше встречи, обещаешь? Карие глаза смотрят требовательно, с легким налетом грусти. Чонгук сжимает хрупкие плечи жены. Что есть сил сцепляет зубы и очень медленно кивает. — Обещаешь? Вновь заторможенный кивок. На красивом лице растекается удовлетворение. Губы касаются его губ и шепчут: — Ты сделал правильный выбор, любовь моя. *** — Этот маленький жрец многих свел с ума! — Да, вон, моего соседа заворожил, тот бросил свою жену и детей. — Да ну! И?! — Что и? Сгинул. А я частенько видел его в компании того самого лиса, предающихся разврату! — Да ну! Из храма? — Именно! Приворожил, демоново отребье! Говорю тебе! — Да-да, знаешь, девчонка моего кума тоже часто захаживала в храм, и вот пару недель назад сбежала из-под венца. Такая партия выгодная была, такая партия! Бедные её родители! А все этот! Ууу! — Так ему с рук дело не сойдет! Верно говорю? — Верно! Верно! Слухи разлетаются по деревне со скоростью пожара. Хватает лишь одного слова, капнувшего с подлого языка, чтобы взбудоражить глупые умы жителей деревни. И последствия оказываются ужасными. *** Пол скрипит под ногами, в носу свербит едкий запах паленой бумаги, дерева и краски, все улицы вокруг заполненными зверьми, жаждущими крови одного маленького существа, которое сейчас скрутилось в темном углу и с трудом сдерживалось, чтобы не подвывать от страха. В глазах застыла безнадежность. Думал ли он, что за его любовь к смертному придется расплачиваться такой ценой? Жизнью… Домом… Храм пылает ярко, безбожно. Корчится в агонии алтарь с дарами, деревянными статуями. Жрец, приютивший маленького лиса несколько лет назад находится при смерти — алчущая толпа не пожалела даже его. Юнги забился в кладовую, где они по обыкновению хранили весь необходимый инвентарь: метлы, грабли, бумажные ленты для украшений стен, засушенные цветы… Толпа ревет и жаждет расправы. Юнги же жаждет, чтобы всё это поскорее закончилось. Он молится Ками-саме, вовсе не уверенный, что бог услышит. Потому что если бы тот был в курсе происходящих дел, вряд ли бы допустил подобного бесчинства в святом месте. Скрип двери режет нутро кривой лапой ужаса. Лис сжимается, едва не завывая. «Пожалуйста, пускай только это будет быстро. Пожалуйста…» Но кого он и вовсе не ожидает увидеть, так это Чонгука, с суровым видом замирающего на пороге. Одетый во все черное, он напоминает óни из детских страшилок, ему только рогов и не хватает для полного образа. Староста достает из ножен длинный кинжал. Делает шаг. Юнги хочет закрыть глаза, да не в силах оторвать взгляда от блестящего лезвия. Может оно и к лучшему. Лучше уж так, чем попасть в руки разъярённой толпы. Чонгук же падает перед ним на колени. — Мне всё равно, были это чары или нет, — звучит надтреснутый голос, глаза потухшим взглядом смотрят на лиса. — Мне всё равно… Но только выживи, прошу тебя! — одним резким движением он срезает рыжую прядь волос. — Твори своё колдовство!.. Юнги сглатывает. Какое колдовство? О чём он? — Быстрее! — темные глаза вспыхивают лихорадочным блеском. — Ты же можешь! Сотвори свою иллюзию… Да быстрее же ты, умоляю! Они скоро будут тут. Поторопись! Наконец лис понимает, что от него хотят. Он робко касается отрезанной пряди и проводит по ней пальцами три раза снизу вверх, растирает между подушечек и резко бросает на пол. Секунда и вот на том самом месте появляется двойник. Точная копия маленького жреца из храма Водяного Дракона. — Выжди до рассвета и убегай с первым лучом солнца так далеко, как только сможешь! Слышишь?! Так далеко, как только сможешь! … От меня. *** — Любой, кто причастен ко тьме, имеет только один вид наказания — костер! Только огонь может очистить дрянную кровь! Толпа радостно ревет, хватает факелы. Плевки, болезненные тычки, пинки сопровождают лиса, пока его волокут к помосту. — Сжечь его! Сжечь его! Избавить деревню от демонической напасти! Сжечь его! Сжечь его! Юнги больно связывают руки за спиной, пелена из слез мешает четкому обзору, зловещие лица, подсвеченные огнем, собираются вокруг. Староста выхватывает из чужих рук факел и с пугающе бесстрастным взглядом приближается к жертве самосуда. — Лучше бы ты никогда не попадался мне на глаза… Огонь отражается в зеленых глазах, а потом болезненной лавиной стекает вниз и под рев толпы жадно принимает подношение. *** Чонгук издал хриплый стон и резко распахнул глаза. Потолок вертелся, вызывая едкую тошноту внутри. В горле все еще стоял ком из гари, витавший в деревне триста лет назад. Сын старосты приподнялся на локтях и сплюнул вязкую слюну на пол. Затем без сил рухнул обратно на футон. Тяжело задышал. Горечь сдавливала грудь. Голову. Спазмировала горло. — Вы довольны тем, что увидели? Доволен ли он? Болезненная усмешка искривила губы. Влага осела на ресницах. Доволен ли он?.. Чонгук спрятал лицо в ладонях и горько разрыдался. *** — Он сидит там уже третьи сутки, — Уроцучи стряхнул с перьев дождевые капли, переступил с лапы на лапу и вновь уставился в окно. Дождь полил к обеду нешуточный, плотной пеленой скрывая за собой страсти человеческого мира. Шумел по воде в пруду, раскачивал дождевые цепи, гулко падал с крыш в дренажные стоки. — Я должен с этим что-то делать? — Юнги подцепил пальцем кончик бумаги и перевернул страницу. — Помрет парень. — Как и все мы, — равнодушно отозвался лис. — Рано или поздно. — Мы-то уж скорее поздно, чем рано, — противно хихикнул тэнгу, спрыгивая на пол и, приняв человеческую форму, подошёл поближе к огню. — Холодно, уф! Что с погодой-то делается?.. — Ты бы оделся, сразу станет тепло. — Ох уж эти мне человеческие одежды… — черные крылья раскрылись, распрямляясь, и вновь сомкнулись, захватывая обнаженное тело в кокон. — Разбуди на закате, — уже сонно пробубнил Уроцучи. — Угу. Юнги посмотрел на распахнутые ставни, сквозь которые залетали дождевые брызги. Дождь разошёлся не на шутку. *** Гэта легко ступали по лужам, белые носки успели вымокнуть и кое-где покрыться грязью, как и подол кимоно. Перехватив левой рукой деревянную ручку зонта, лис остановился и склонился над полубессознательным человеком, сидевшим возле каменного фонаря прямо в луже. Мокрые волосы прилипли к исхудавшему от болезни лицу, глаза глубоко впали, нос заострился. Серая кожа больше напоминала рисовую бумагу — ткни пальцем, тут же порвется. Несколько долгих минут Юнги рассматривал его, машинально отмечая детали застаревшей болезни. В таком темпе ему недолго осталось. Но душа уже искупила свои грехи, надобности же в этом покаянии больше не было, а идти на новые кармические узлы лис не видел смысла. — Чонгук, — позвал он тихо. — Очнись… Чонгук! Веки медленно, неохотно дрогнули, слабый взгляд не сразу сфокусировался перед собой. — Иди домой, Чонгук. Губы приоткрылись, но не издали ни звука. — Иди домой, — повторил Юнги мягко. — Тебя там ждут. — Кто? — трескучий голос рассыпался в шуме дождя. — Твоя семья. — Я не уйду… Не уйду без тебя. — Не будь дураком! — фыркнул лис, дернув хвостом и случайно задев чужие пальцы, те безвольно шевельнулись, ощутив некогда привычную мягкость. Губы растянулись в бледной улыбке: — Я любил тебя тогда, люблю и сейчас. Как видишь, время ничего не изменило. — Ходил-таки к оммёдзи. Это же всё лисьи ча… — Чушь! — неожиданно громко сказал Чонгук и скрипуче рассмеялся: — Не было никаких чар, и ты, и я прекрасно об этом знаем. Не было! Я любил тебя, а ты меня, вот и всё. Юнги прикрыл глаза и мысленно досчитал до пяти. Ощутил легкое касание к кончику своего хвоста, которое с каждой секундой набирало силу. Поглаживания рождали внутри глупый огонь, в котором им когда-то уже удалось сгореть дотла, лишившись привычной жизни. Лис не дернулся, ощутив как из руки мягко забрали зонт, не дернулся и тогда, когда чужое дыхание опалило губы. Дождь умыл их обоих, щедро одарив неожиданно холодными для лета струями воды. Юнги издал судорожный выдох в мягкие губы и принял поцелуй, запоздало подумав, что забыл закрыть ставни и теперь, на радость несносного тэнгу, предается своей собственной слабости, которой уже около триста лет. … И кто из них теперь дурак?