dead by your light

you let me violate you you let me desecrate you you let me penetrate you you let me complicate you i wanna fuck you like an animal

nine inch nails — closer

Словно две шестеренки сложного, доведенного до совершенства механизма, они идеально дополняли друг друга, неразрывно работая вместе. Аманда, запустив руку в буйно вьющиеся черные локоны, бродила взад-вперед, генерируя идеи, и каждая новая была безумнее предыдущей. Перебирая вслух варианты модернизирования ловушек, она украдкой поглядывала на сидевшего в углу импровизированного кабинета, уставленного изувеченными манекенами, мужчину. Аманда не могла сдержать улыбку: громадный Эван выглядел комично, держа в руках крохотный блокнотик и кусочек угля. Охотник был неподвижен, словно статуя: лишь его рука, сжимающая уголек, живо двигалась по бумаге, с особой чуткостью касаясь грубого материала. На его бронзовой коже, усыпанной сотнями уродливых рубцов, не осталось живого места. В разгар бойни он, подобно разъяренному быку, безжалостно резал, бил, рвал податливые, слабые тела; сейчас Эван парадоксально тихо, даже робко работал над зарисовкой. Иногда нужно сложить оружие и взять в руки инструмент, если не хочешь превратиться в животное. Существование консервативного, медлительного и прагматичного Эвана круто изменилось с появлением в тумане Аманды Янг. Полная его противоположность: маленькая и хрупкая девушка с хитрым, внимательным взглядом и взбалмошным характером, она показала ему новые грани инженерного мастерства. Девушка говорила много и громко, Эван жадно слушал, впитывая каждое ее слово. Пусть ее речь не отличалась изысканностью, в ее высоком, порой режущем слух голосе скользили языки пламени, выдающие в ней страстного человека. Она отличалась искренней преданностью идеологии своего учителя из далекого, неизвестного Эвану мира. Мужчина отчаянно силился понять ее, но так и не смог: возможно, виной тому была сама Аманда, неосознающая, о чем она говорит. И все же это не мешало им спеться. Изобретательность Свиньи и навыки Охотника соединились в гремучую, взрывную смесь, утроив страдания выживших. Пожар начинается с искры. Стоило девушке загореться идеей — и она уже барабанит в неприметную дверь на втором этаже завода Макмиллан. «Доставай бумагу», — командует Аманда, запрыгивая на стол. Она активно жестикулирует, объясняя устройство приснившихся ей накануне капканов, гораздо более эффективных и опасных. Эван молчаливо слушает, зарисовывая детали и продумывая, как он сможет осуществить идеи своей маленькой музы. Однако, этим вечером в поведении Макмиллана было что-то странное. Он был гораздо более задумчивым, чем обычно. Аманда не замечала привычных легких одобрительных кивков головой: ей казалось, что Эван витал в облаках, что было несвойственно этому крайне приземленному человеку. Ее терпение лопнуло, когда он в очередной раз проигнорировал ее блестящую шутку, и девушка, недовольное «ты вообще меня слушаешь?», грозно двинулась к Охотнику, отнимая его блокнот. Увидев зарисовки, изображающие ее саму обнаженную в нескольких пикантных позах, Аманда истерично расхохоталась, оперевшись рукой на крепкое, израненное плечо мужчины. — Я не знала, что ты такой романтик, — она провела пальцами по грязной маске, намереваясь снять, но грубая рука резко остановила ее. Девушка ойкнула от неожиданности, отпрянув назад. В отличие от мерзкого, сочащегося оранжевой сывороткой алхимика (к тому же, славящегося жестокими экспериментами над убийцами), Эван ее не пугал. Раньше не пугал. Его безмолвность и нерасторопность создавала призрачную иллюзию безопасности — и в этот миг иллюзия треснула. Нервно посмеиваясь, Аманда пятилась назад под неумолимым натиском искалеченной туши. Уперевшись в уголок стола, она замерла, невинно хлопая глазами, словно пытаясь смягчить настрой коллеги по убийствам. Эван, прорычав что-то под маской, подхватил девушку под задницу, заставляя ее обхватить ногами его широкий корпус. Не думая сопротивляться, тело Аманды поддалось его сильным рукам — тело, но не разум. Отключить голову мешало странное ощущение, не позволяющее расслабиться и позволить себе получить удовольствие. Возможно, виной тому была жутковатая внешность Эвана. Он разительно отличался от сладких мальчиков, с которыми предпочитала трахаться Аманда в прошлой жизни. В ее послужном списке были вчерашние студенты и хлипкие наркоманы — скука. Никаких убийц с изуродованными лицами и телами. По доброй воле и в других обстоятельствах Аманда не стала бы расстегивать перед ним свой красный плащ, но, соскучившись по теплу — простому, человеческому — она была готова дать шанс этому странному, молчаливому мужчине, за секунду разгоняющемуся от художника до убийцы. Он прервал ее, резко рванув хлипкую молнию. Эвану не хотелось нравиться ей, не хотелось ее инициативы, она не должна была вести себя, как блядь — ему хотелось быть грубым и настойчивым, взять ее силой. Он ясно понимал, что выглядит чертовски отталкивающе. Охотник мог развернуть ее и трахнуть сзади, так, чтобы она не видела его лица сквозь щели в изношенной маске, но это было бы слишком просто для нее. Аманда должна была видеть его рубцы, неровную от бесконечных истязаний кожу и алчный, безумный взгляд. Девушка покорно застыла, ожидая следующих действий Эвана. Ни один его мускул не двигался, но было очевидно — он злился. Чем дольше она смотрела на него, слегка склонив голову набок, будто приглашая сделать все, что он хочет, тем больше Охотник распалялся. Он жаждал сопротивления, иначе — скучно. Будучи смышленной, Аманда, разглядев эмоции в блеклых глазах, поняла, в какую игру ее втягивал мужчина. Робко толкнув его и заметив одобрительный кивок, она собрала силы и ударила его в грудь, пытаясь отпихнуть от себя. Это стало спусковым крючком. Эван крепко взял девушку за горло, поднимая и усаживая на поверхность стола. Он небрежно смел с него чертежи и непригодные обратные капканы. Ему приглянулась тонкая, длинная цепь, словно созданная для хрупких запястий Аманды. Охотник крепко стянул ее бледные руки за спиной, упиваясь каждым жалобным всхлипом девушки. Она смотрела на него снизу вверх огромными глазами, полными слез. На секунду Эвану показалось, что Аманде по-настоящему страшно: это еще больше подогрело его жажду сделать ей больно. Стянув с девушки узкие джинсы, он невольно залюбовался красотой ее бедер. Они привлекли его не формой или размером; складываясь в узор, их украшали шрамы, побелевшие от времени. Аманда стыдливо отвела глаза, вспомнив слова учителя о слабости и обесценивании жизни. Заметив это, Эван взял ее за волосы и опустил голову вниз, заставляя смотреть. Он скинул рваный комбинезон и, обхватив рукой член, потерся им об изрезанное бедро Аманды. Отчаянные попытки девушки отвернуться разжигали в нем желание держать ее крепче, тереться активнее. — Отпусти, — мягко, почти невинно, совсем не надеясь на его милосердие прошептала Аманда, по-щенячьему глядя ему в глаза. Безоружная и беспомощная, она легко могла сойти за одну из тех выживших, которые так раздражали Охотника своей прыткостью. Глухо зарычав, он без предупреждения дернул тонкую лямку белья, разрывая его, и одним толчком вошел в Аманду. Горячо, даже слишком, и пиздец, как узко — ее хрупкая комплекция давала о себе знать, Эван не обманулся в своих ожиданиях. Он замедлился, словно раздумывая, как именно ему хочется надругаться над ее содрогающимся от мощных толчков телом. Хотелось всего и сразу, в одну секунду исполнить все липкие и грязные фантазии, отвлекавшие его от службы Сущности. Аманда крепко сжала ноги, сопротивляясь очередному толчку. Она была на удивление сильной и даже смогла стойко продержаться несколько секунд под огромным, навалившемся на нее мужчиной. Эван сжал ее бедро, едва заметно погладив белую кожу, и отвел его в сторону, придавливая к столу. Почувствовав, что мужчина готовится ускорить темп, Аманда боязливо сжалась: член Охотника был не длинным, но толстым, так что ей нужно было время, чтобы привыкнуть к его размеру. Будет больно. Он докрасна шлепал ее бедра и бесстрастно давал ей пощечины, пока трахал так, что с оглушительным звоном трясся железный стол. Сквозь слезы и взвизгивания от слишком глубоких толчков прорывались стоны. В прошлой жизни Аманда всем естеством тянулась к боли, унижению и рьяно разрушала себя изощренными способами. То, как слетевший с катушек жуткий тип, сковавший ее руки цепью и разрывающий ее изнутри обращался с ней, вызвало волну воспоминаний о юности, проведенной в притонах. Ей хотелось, чтобы было больно. Она выглядела жалко, будто выпрашивая еще большее наказание. С каждым ударом по бедру она чувствовала себя свободнее; отпустить контроль, поддаться самым мерзким и аморальным порывам, навредить себе — сердце бешено стучало, отдаваясь пульсацией в висках, в ноющих запястьях, в растраханном влагалище… Эван даже не догадывался, что разбередил настолько старые, давно забытые чувства, осевшие глубоко в ее душе (если у Аманды Янг вообще была душа) своими примитивными движениями. Он не думал о ее прошлом — он упивался настоящим, моментом обладания, подчинения. Не сбавляя темп, Охотник освободил руки девушки из цепей. Непонимающе глядя на него, она едва заметно прищурила темные глаза. — Режь, — приказал Эван, протягивая ей отломанный от старого капкана заостренный зубец. Повторять дважды не было нужды. В тысячный раз предав идеологию Джона Крамера, Аманда, словно послушная собачонка, получившая команду хозяина, медленно провела импровизированным лезвием по старому шраму на бедре, словно примеряясь и вспоминая старые ощущения. Из тонкой царапины выступило несколько капель крови, подействовавшие на Эвана, словно красная тряпка на быка. «Еще, еще, еще, блять», — рычал мужчина, жадно пачкая руки в ее крови. Аманда двигала рукой в такт толчкам внутри ее ноющего влагалища, и вскоре ее изрезанная плоть вполне могла посоревноваться с кожей Эвана. Жалкое, жалкое зрелище. Не этому ее тщетно пытался научить Джон. Плохая Аманда. Аманда должна понести еще большее наказание. Столкнув девушку на пол, мужчина рванул ее за волосы и глубоко вставил член в ее послушно открытый рот, заливая горло густой, горячей спермой. Он молча ушел, оставив Аманду сидеть на полу, согнув ноги в коленях и закрыв глаза, чтобы не видеть свои вновь израненные ноги. Каждый раз, когда все кончается, становится стыдно и мерзко, липко. Она снова чувствует себя жалкой — значит, нужно снова сделать себе больно.