Сильнее, чем желания

Утро началось под тяжёлым, свинцовым небом, которое словно отражало мрачное настроение на душе Лиама. В академии всё шло своим привычным путём: в столовой витал терпкий аромат свежесваренного кофе, смешиваясь с запахом тёплого хлеба и слегка затхлого пластика подносов. По скрипучим коридорам эхом разносился стук обуви — чьи-то ботинки скользили по кафелю, а где-то сдавленный гул голосов создавал невидимую стену, за которой хотелось раствориться и исчезнуть. После той злополучной экскурсии в поместье Армстронгов Лиам старался держаться незаметно — тихо, словно тень, ниже травы, чтобы не привлекать внимание. Но школа не забывала — слухи расползались по коридорам, как надоедливые тараканы, проникали в каждый уголок, шептались за спинами и подкрадывались из-за углов. — Харрис в кладовке чуть не обоссался от страха, — с ехидной усмешкой бросал кто-то на перемене, глаза блестели от злорадства. — Ну а что ты хотел, мужик-омега, — подхватывал другой, — они же все такие, слабые и трусливые. Смеялись, шептались, но всегда так, чтобы Лиам услышал каждое слово. Он шёл по коридорам, опустив голову, стараясь не встречать взглядов, сжимая ремень своей сумки так сильно, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Сердце колотилось, а в ушах звенело от постоянного давления чужих глаз и насмешек. Итан, разумеется, не упускал ни одной возможности уколоть его. На тренировках он громко командовал командой, уверенный и властный, а увидев Лиама мимоходом, всегда отпускал что-то ядовитое, чтобы подчеркнуть своё превосходство. — Омега должен сидеть дома, а не путаться под ногами, — прозвучало громко, с вызовом, и его шайка взорвалась хохотом, как будто это была самая забавная шутка на свете. Реми стоял рядом, не смеясь и не вмешиваясь. Его глаза избегали прямого контакта, но в них мелькнул короткий, почти извиняющийся взгляд, который скользнул по лицу Лиама, словно тихое признание в том, что он тоже чувствует несправедливость происходящего. Лиам заметил этот взгляд — и он жёг сильнее любого насмешливого смеха Итана, оставляя в душе едва уловимый, но тёплый след надежды. Первым уроком была история, мистер Келлер начал не с дат и карт, а с отполированного до блеска догмата. Его голос, лишенный тембра и тепла, звенел в душном воздухе класса, как удар стали о камень: — История общества альф и омег— это не история прогресса. Это история контроля. Иерархия — это клей, скрепляющий цивилизацию. Сильные всегда диктовали правила, а слабые — подчинялись. Так было, так есть и так будет. Вопрос не в том, нравится ли это вам, а в том, как вы встроитесь в систему. Слова падали в класс, как капли ледяной воды, но не находили отклика. Большинство учеников дремали, уткнувшись в экраны смартфонов, чей синий свет отражался в стеклянных глазах. Кто-то шептался, рисуя на полях тетради каракули. Они слышали эту проповедь с пеленок. Все, кроме Лиама. Он сидел, вцепившись пальцами в край стола, впитывая каждое слово. Оно ложилось на него тяжелым, невидимым грузом, потому что казалось, будто Келлер смотрит прямо на него, и эти правила написаны специально для него, омеги. Но на литературе мир перевернулся с ног на голову. Учительница, мисс Эвелин, казалось, несла в себе солнечный свет. Она не читала лекций — она танцевала между рядами парт, ее голос был полон огня и веры в силу слова. Она заставила их читать стихи вслух, не как заклинание, а как исповедь. Когда очередь дробильным молотом дошла до Лиама, он поднялся, чувствуя, как под коленями предательски дрожит пол. Бумага в его руках шелестела, как осенние листья. Он начал тихо, почти шепотом, но затем голос набрал силу, отливаясь в металл отчаяния: —И пусть весь мир считает меня слабым, Я унесу свою силу в сердце, Там, где никто не сможет её отнять. Последнее слово повисло в воздухе, хрупкое и обнаженное. На секунду воцарилась тишина, густая и полная недосказанности. И тут ее разорвал знакомый, как зубная боль, смех. — Харрис, ты что, решил спеть саундтрек к своей жалкой жизни? — голос Итана прозвучал язвительно и громко, словно хлыст. Он развалился на стуле, король в своем королевстве. — Может, устроим тебе конкурс омежьих стенаний? Держу пари, ты победишь с первого раза, даже без подготовки. — после сделал драматичный вздох, — Слушай, Харрис, ты ведь всё равно омега. Как думаешь, есть ли хоть один альфа, который возьмёт на себя позор связаться с тобой? Может, тебе уже пора признать, что твоё место — под ногами? Его шайка разразилась громогласным, подлым хохотом, который заполнил класс, как угарный газ. Но на этот раз что-то дрогнуло в Лиаме. Не страх — нечто острое и колючее, поднимающееся из самой глубины. — Лучше быть «жалким омегой», — его голос сорвался, запнулся, но не сломался, — чем таким пустым, надутым куском мяса, как ты, Итан. Воздух в классе вымер. Даже пылинки застыли в луче света. Смех оборвался, словно ему перерезали горло. Все взоры приклеились к Итану. Тот медленно, с преувеличенной театральностью, поднялся со своего места. Его лицо, обычно снисходительное, потемнело, глаза сузились до щелочек, излучающих чистую, неподдельную ярость. — Повтори, — он прорычал низко, гортанно, и это прозвучало куда страшнее крика. Он пошел к парте Лиама тяжелой, уверенной походкой хищника. Пол, казалось, вздрагивал под его шагами. Кто-то из девочек испуганно ахнул, кто-то замер в предвкушении кровавого спектакля. Лиам, сам не веря тому, что творят его ноги, тоже поднялся. Сердце колотилось где-то в горле, его глухой, частый стук отдавался в ушах, заглушая все остальные звуки. Ноги были ватными, предательски подкашивались. Но он не отводил взгляда. И в этих глазах, в этой ненависти, он вдруг увидел не повод для страха, а подтверждение своей правоты. Это было сильнее ужаса. — Я сказал: заткнись! Я — не игрушка. И ты не имеешь права… Итан приблизился вплотную, нарушая личное пространство, пытаясь задавить физически. От него пахло дорогой мятной жвачкой и чем-то другим — необузданной, животной властью, исходящей от альфы по умолчанию. — Не имею права? — Итан усмехнулся. — Ты забыл, кто ты есть. Ты всего лишь бракованный омега, — он выдохнул эти слова так, чтобы слюна брызнула Лиаму в лицо. Каждая фраза была ударом, рассчитанным на публику. — Сбой в системе. Самая жалкая из всех возможных ошибок природы. Думаешь, слово может сделать тебя выше? Даже твои родители, я слышал, стыдятся тебя. Ты никогда не будешь никем. Никем. Мир для Лиама сузился до точки. До этой насмешливой, совершенной усмешки на красивом лице Итана. Звуки — шепот, дыхание класса, голос учительницы — доносились будто сквозь толщу воды, глухо и бессмысленно. Внутри же все перевернулось. Ледяной ком страха в груди вдруг треснул и взорвался ослепительной, всепоглощающей яростью. Она поднялась по горлу жгучей волной, сжигая все на своем пути — все увещевания, все страхи, все «нужно потерпеть». — Заткнись! Это был даже не крик, а хриплый, сорванный вопль загнанного зверя. Его собственный кулак, сжатый до побеления костяшек, словно внезапная молния, со всей немыслимой силой, на которую он был способен, рванулся вперед и глухо, с противным влажным звуком врезался в скулу Итана. Класс взорвался единым ахом — резким вдохом ужаса и восторга. Мисс Эвелин вскрикнула, ее доброе лицо исказилось паникой. Итан, не ожидавший такого ни от кого, а уж тем более от тихого Харриса, пошатнулся назад. На его идеальной коже проступил красный след, а в глазах, широко распахнутых, мелькнуло чистое, неотфильтрованное ошеломление. Это был краеугольный камень его реальности, и Лиам только что разбил его одним ударом. — Ты… — зарычал Итан, уже оправляясь, его лицо исказила гримаса бешенства. Он сжал кулаки, мышцы на его плечах напряглись для ответного удара. Но между ними уже металась мисс Эвелин, хрупкая перегородка между ураганами, крича что-то о порядке и немедленном прекращении безобразий. Ее голос дрожал, обещая немедленный разбор у директора и звонки родителям. И пока учительница пыталась восстановить шаткий мир, Реми, сидевший за второй партой, откинулся на спинку стула. Его кривая, привычная усмешка вдруг замерзла на губах. Его взгляд, обычно ленивый и насмешливый, стал пристальным, оценивающим. Он смотрел на Лиама не как на жертву, не как на мишень для насмешек, а как на непредсказуемую переменную. Как на диковинку. Он впервые видел, чтобы стеклышко треснуло и порезало руку того, кто на него наступил. Итан ухмыльнулся, проводя пальцем по уголку губы и смотря на проступившую каплю крови с видом знатока. — Даже не больно, — фыркнул он, но это была ложь. Не физическая — та боль была ничтожной. Это была боль от потери лица. И его глаза, темные и злые, метали молнии, обещающие долгую, жестокую расплату. Лиама вытолкали в коридор. Дверь захлопнулась, отсекая гул голосов. Тишина коридора оглушала. Голова гудела, как после удара, а в ушах всё ещё эхом отдавался гул класса: аханье, крики учительницы, приглушённый ропот одноклассников. Кулак ныло — костяшки распухли и покраснели, но это была та боль, которая казалась справедливой, почти сладкой. В груди всё ещё бурлила ярость, горячая и неукротимая, но теперь к ней примешивался холодный страх, ледяной комок, который сжимал желудок и шептал: «Ты всё испортил. Теперь будет хуже». Он не хотел смотреть на свои руки — они дрожали, напоминая о том, что он сделал. Удар вышел инстинктивным, как вспышка молнии, но теперь, в тишине коридора, Лиам чувствовал, как эта вспышка оставляет после себя пепел. «Я не омега, я не слабый», — твердил он про себя, но слова звучали пусто, как эхо в пустой комнате. Вспоминались слова мистера Келлера: «Слабые подчиняются». А он только что нарушил это правило, и цена могла быть высокой. Родители уже знают? Директор выгонит? Или Итан отомстит по-настоящему? Из-за двери вновь стал доносился ровный, безразличный голос мисс Эвелин, продолжающей урок. И он уже понимал: для системы он был лишь сбоем, помехой, которую устранили. Его правду никто не услышит. Ему предстояло остаться один на один с последствиями его внезапной, прекрасной и ужасной вспышки. Дверь в кабинет директора была тяжелой, дубовой, обитой кожей, и она поглотила Лиама беззвучно, словно пасть. Воздух внутри был спертым и холодным, пахнущим старой пылью на книгах, дорогим лаком для мебели и безразличием. Через пару часов после инцидента его вызвали на ковер. Сцена была уже выстроена, как спектакль с предрешенным финалом. Его родители уже сидели на низких кожаных креслах, будто два актера, плохо выучивших свои роли. Мать, изящная и хрупкая, с натянутой, неестественной улыбкой, которая не дотягивалась до испуганных глаз. Она из последних сил пыталась изобразить «правильную, понимающую жену», но пальцы безнадежно запутались в жемчужных бусах на ее шее, перетирая их. Отец сидел навытяжку, отливаясь гранитом. Его лицо было непроницаемой маской, а губы сжаты в одну тонкую, белую от напряжения линию. Он не смотрел на сына — он смотрел куда-то в пространство над головой директора, на герб академии. Директор, мистер Торн, откинулся в своем массивном кресле, сложив руки на столе. Он поправил очки с золотыми дужками, и стекла на мгновение вспыхнули, ослепляя, скрывая его взгляд. — Мистер и миссис Харрис, — начал он, и его голос был ровным, безжизненным, лишенным даже казенного сочувствия. — Наша академия — это не просто учебное заведение. Это эталон. Престиж. Мы… шли на определенный риск, соглашаясь принять вашего сына. — Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, как приговор. — Мужчина-омега в наших стенах — это всегда повод для пересудов, источник нестабильности. И теперь его поведение, к сожалению, лишь оправдывает все самые дурные предубеждения. Его взгляд, холодный и оценивающий, как скальпель, медленно скользнул к Лиаму. — Ты понимаешь всю тяжесть ситуации, Харрис? Мы дали тебе шанс. Уникальный шанс доказать, что ты можешь быть смиренным, тихим, незаметным. Что ты не будешь выбиваться из строя. Но вместо благодарности… — он едва заметно покачал головой, — ты поднимаешь руку на одного из самых перспективных учеников. На сына семьи Берг. — Фамилия прозвучала как удар молотка по наковальне, как клеймо, которое теперь выжгут и на Лиаме, и на всех Харрисах. — Семьи, которая жертвовала на развитие этого заведения суммы, о которых твоя семья, позволю себе заметить, может только мечтать. У Лиама пересохло во рту, язык стал шершавым и неповоротливым, как кусок войлока. Он хотел вскричать, что это Итан начал, что это он оскорблял, что это была самооборона… Но слова, острые и горячие, застревали в горле, натыкаясь на ледяную стену его отцовского молчания и испуганный взгляд матери. — Мистер Итан Берг, — директор подчеркнул «мистер», — мог устроить грандиозный скандал. Его семья могла потребовать не просто исключения, но и публичного разбирательства. Однако они проявили поистине аристократическое благородство и великодушие. Не смею и думать, чего это им стоило. — Он снова посмотрел на родителей Лиама. — И вам следует испытывать не недовольство, а глубочайшую благодарность за то, что мы не выносим этот вопиющий случай на свет. Но запомните: это последнее предупреждение. Если нечто подобное повторится хотя бы в малейшей степени, двери этой академии будут для вас закрыты. Навсегда. Вас отчислят с волчьим билетом, который закроет все двери в приличном обществе. Мать поспешно, почти истерично кивнула, ее вымученная улыбка дрогнула и стала совсем жалкой. — Мы… мы бесконечно признательны, мистер директор. Вы не представляете. Конечно, мы всё ему объясним. Дома. Очень строго. Отец медленно, с трудом, будто против воли, повернул голову в сторону Лиама. Его голос, когда он заговорил, был низким, жестким и абсолютно бесстрастным, будто он диктовал условия капитуляции. — Лиам полностью осознает, какое доверие и снисхождение к нему было проявлено. — Он говорил о сыне в третьем лице, будто его тут не было. — Вы можете быть уверены. Это больше не повторится. Никогда. Лиам сидел, опустив глаза в пол, в узор персидского ковра. Он чувствовал себя не просто подсудимым. Он чувствовал себя вещью, бракованным товаром, который привезли на склад и сейчас упакуют обратно с позорным штампом. Его собственная плоть и кровь сидели не рядом, а по ту сторону баррикады. Они были частью системы, которая его давила. Когда они вышли в безлюдный, гулкий коридор, отец молниеносным движением схватил его за плечо — выше локтя, — сжал с такой силой, что пальцы впились в мышцы и нервы, вызывая вспышку острой, парализующей боли. Лиам едва сдержал вскрик. — Ты все слышал? — прошипел отец, наклонившись так близко, что Лиам почувствовал запах его дорогого одеколона и холодной ярости. Его глаза, наконец, ожили, и в них бушевало пламя стыда и гнева. — Ты выставил нас посмешищем перед Торном и, черт побери, перед самими Бергами! Ты позоришь нашу фамилию. Если это повторится, клянусь всем святой, тебе не будет места не только здесь, но и в нашем доме. Понял? Мать, стоявшая поодаль, побледнела еще сильнее. Она не вступилась. Она лишь отвела взгляд в сторону, уставившись на огнетушитель в стеклянном шкафчике, будто в нем было спасение. Ее молчание было громче любого крика. Оно было последним, самым тяжелым гвоздем в крышку его гроба.

***

Вечер дома не принес облегчения; он принес суд. Воздух в гостиной был густым и спертым, словно пропитанным невысказанными упреками и ядом стыда. Семейный совет превратился в казнь. Скотт Харрис, стоял спиной к комнате, у большого окна, за которым медленно гасли краски заката. Его силуэт был черным и непроницаемым на фоне умирающего света. — Ты опозорил нас. Окончательно и бесповоротно, — его голос не кричал, он был низким, сдавленным, и от этого резал слух острее, чем любой вопль. Каждое слово падало, как увесистый булыжник. — Дерзить альфе! Альфе из клана Бергов! Ты хоть в своем уме? Ты вообще осознаешь масштаб того дерьма, в которое вляпался? Лиам попытался вставить свое «но», свой обрывок правды. — Он сам начал, он оскорблял… Но его голос, тихий и надтреснутый, утонул, не долетев и до середины комнаты, сметенный лавиной отцовского гнева. — Тебя никто не спрашивает! — это врезалось ему в память, резко и отчетливо. И это сказал не отец, а мать. Она, скрестив руки на груди в защитной, закрытой позе, изображая на лице маску заботливой скорби, которую выдавали лишь дрогнувшие уголки губ. — Мы все теперь будем страдать из-за твоих выходок, Лиам. Все. Каждый наш провал будут припоминать, каждую просьбу — игнорировать. Из-за тебя. Эйден сидел на краю дивана, вжимаясь в обивку, стараясь стать невидимым. Он робко, почти шепотом, попытался вставить слово: — Может, не стоит так давить… он же просто… —Замолчи! — рявкнул отец, резко обернувшись. Его лицо, обычно холодное, теперь было искажено гримасой настоящей ярости. — Ты ещё будешь заступаться за этого… позорника! — он снова перевел взгляд на Лиама, и в его глазах горел не просто гнев, а нечто большее — отвращение. — Ты уже сам по себе — пятно на репутации нашей семьи. Твое существование — это постоянное напоминание всем о том, что в нашем роду случился сбой. А теперь ты своими руками создаешь нам врагов там, где мы годами, по крупицам, пытались налаживать связи! Голос отца свистел, как хлыст, оставляя невидимые, но жгучие раны. Лиам чувствовал, как сжимается желудок, а в висках стучит кровь. — С сегодняшнего дня, — продолжил Скотт, и его тон стал ледяным, деловым, словно он оглашал приговор. — Для тебя ничего не будет. Никаких глупых прогулок. Никаких «друзей». Забудь про свои жалкие записульки. Хочешь быть мужчиной, вести себя как мужчина? — он язвительно осклабился. — Получи. Только школа. И твоя работа в той шарашкиной канторе. Будешь вкалывать до седьмого пота, раз свободного времени и сил у тебя хоть отбавляй на глупости. Может, хоть какую-то пользу семье начнешь приносить. И все деньги, что получаешь, — ты будешь приносить мне. Я буду забирать каждую копейку. Чтобы у тебя даже мысли не возникло тратить их на очередную ерунду. Мать стояла рядом, молчаливая и напряженная, как струна. Ее молчание было хуже крика. Это было согласие. Соучастие. Эйден снова открыл рот, чтобы что-то сказать, но отец бросил на него такой взгляд, полный такой немой угрозы, что слова застряли у брата в горле, и он лишь потупил взгляд, сгорбившись еще сильнее. Слова отца опутали Лиама с головой до ног, как тяжелые, холодные кандалы. Мир, и без того недружелюбный, сжался теперь до размеров этой гостиной, до маршрута «школа-работа-дом». Но странно: сквозь ледяную волну обиды и унижения пробивалось что-то иное. Горячее. Острое. Непокорное. Это была злость. Чистая, ярая, неоформленная еще в мысли, но уже живая. Не говоря ни слова, он развернулся и поднялся в свою комнату. Каждый шаг по лестнице давался с трудом, будто на ногах висели те самые гири. Дверь в его комнату захлопнулась с тихим щелчком, отгораживая его от них. От всех. Комната была его последним бастионом. Его крепостью. Здесь пахло им, а не их предрассудками. У него не осталось ничего, кроме: тихой, неслышной мечты о свободе, которую теперь, он чувствовал, придется защищать с тройной силой. Они отняли у него всё внешнее. Теперь они сами заставили его уйти внутрь. И оттуда, из этой тишины, уже смотрело на мир что-то новое. Что-то опасное.