Сильнее, чем желания

Воскресенье тянулось липкой серостью, как бесконечная паутина, опутывающая каждый угол комнаты и душу Лиама. За окном небо висело низко, тяжелое, словно пропитанное влагой, которая так и не пролилась дождем, но от этого становилась еще удушливее. Листья на деревьях вяло шуршали под слабым ветром, их желтые края напоминали о приближающейся осени, о том, как время ускользает, оставляя после себя лишь усталость и неопределенность. Лиам сидел у окна в кресле, которое скрипело под его весом, сжимая в руках кружку горячего чая — слабого, без сахара, как и его собственная жизнь в эти дни. Пар от напитка поднимался к потолку, смешиваясь с запахом легкой пыли и книг, и он смотрел на двор, где ничего не происходило: ни птиц, ни людей, только эта мертвая тишина, прерываемая редким шелестом. Телефон лежал на подлокотнике кресла, черный экран отражал его лицо — бледное, с темными кругами под глазами, которые не исчезали даже после сна. Каждый новый сигнал мессенджера заставлял сердце вздрагивать, как от удара током, и Лиам знал, еще не глядя, — это Реми. Он уже чувствовал это на уровне инстинкта, того самого омеговского чутья, которое делало его уязвимым, заставляло реагировать на малейшие изменения в воздухе. С утра парень писал без перерыва, словно не мог остановиться, и каждое сообщение было как крошечный крючок, тянущий Лиама обратно в сеть сомнений. Сначала пришло что-то безобидное, почти невинное: «Погода классная, жаль сидеть дома». Лиам уставился на экран, чувствуя, как тепло от кружки обжигает пальцы, но внутри холодеет. Классная? За окном серость, как в его мыслях, и он представил Реми где-то там, в своей комнате или на улице, с улыбкой, которая казалась искренней. Но Лиам знал цену такой «классности» — это маска, за которой прячется что-то другое. Он вспомнил, как в академии Реми смотрел на него пустым взглядом, словно они чужие, а не те, кто делил секреты. Вспомнил, как Итан, этот проклятый альфа, шептал что-то на ухо Реми, и тот кивал, будто Лиам был пешкой в их игре. «Он просто ждёт момента», — подумал Лиам, стискивая зубы, пока пальцы дрожали над клавиатурой. Потом пришло второе: «Может, прогуляемся? В парке ещё тепло». Тепло? Лиам выглянул в окно — ветер нес прохладу, а парк, тот самый, где они гуляли в карантин, казался далеким, как воспоминание о нормальной жизни. Он представил, как они идут рядом, плечом к плечу. Но в академии все было иначе: Реми игнорировал его, проходил мимо с поджатыми губами, и Лиам чувствовал себя как призрак, невидимый и ненужный. «Почему он такой разный? — мысли вихрем крутились в голове. — В академии — чужой, холодный, будто мы едва знакомы. А наедине — дружелюбный, почти болтливый, как будто ничего не случилось». Лиам уже не понимал, где настоящая версия Реми: тот, кто писал эти сообщения, или тот, кто в коридорах академии смотрел сквозь него, словно через стекло. Вспомнились уроки, где Итан сидел рядом, его присутствие давило, как тяжесть, и Лиам гадал, не придумал ли тот новую «игру» для него — очередное унижение, очередную проверку на прочность. Сомнения жгли изнутри, как кислота, разъедая остатки надежды. Лиам встал, прошелся по комнате, стараясь дышать ровно, но воздух казался густым, пропитанным страхом предстоящей недели. Понедельник приближался, как кошмар, который не уйдет: уроки, где учителя будут сверлить взглядом, одноклассники шептаться за спиной, а Итан... Итан наверняка что-то замышляет. «Он просто ждет момента, — повторял про себя Лиам, глядя на свое отражение в зеркале. — А если нет? Если Реми искренен?» Но вера в это таяла, как сахар в чае. Он вспомнил, как Реми однажды помог ему после урока, когда Лиам чуть не сорвался от стресса, и его прикосновение успокоило, но потом все вернулось на круги своя. Мысли грызли друг друга, как голодные звери, и Лиам чувствовал, как его омеговские инстинкты бунтуют: то ли бежать, то ли сдаться. Наконец, после мучительных минут, он набрал короткое: «Хорошо». Пальцы дрожали, экран мигнул, и сообщение улетело. Лиам сам не понял, почему согласился. Может, из-за усталости, которая накапливалась неделями, как эта серость за окном, и он просто хотел передышки, иллюзии нормальности. Может, потому что внутри всё ещё жила последняя надежда — тонкая, дрожащая, как пламя свечи в ветре, готовая погаснуть от любого дуновения. Он откинулся в кресле, глядя на телефон, ожидая ответа, и воскресенье продолжало тянуться, но теперь с новым оттенком — смесью страха и ожидания, которое могло обернуться очередным падением в бездну.

***

Парк встретил их густым, спёртым воздухом, который обволакивал кожу липкой плёнкой. Он был насыщен запахами влажной, почти сырой земли, разогретой за день солнцем, и грустным, сладковатым ароматом опавших листьев, которые толстым слоем лежали под ногами и громко шуршали при каждом шаге, будто предупреждая об их приближении. Солнечный свет, пробиваясь сквозь плотный навес из пожелтевших крон, дробился на асфальтовых дорожках, создавая беспокойные, постоянно движущиеся пятна. Но света было мало, и длинные, искажённые тени, казалось, жили своей собственной жизнью, поглощая звуки и краски. Шум был оглушительным. Он исходил со всех сторон: пронзительные визги и смех детей, гоняющих мяч, отдалённые возгласы матерей, снующих за малышами, лай собак, сливавшийся в один сплошной гул. Для Лиама этот весёлый гам не был безобидным фоном. Каждый звук врезался в сознание, как отдельный, болезненный укол, создавая хаотичный и тревожный саундтрек к их встрече. Люди двигались вокруг них непрерывным, равнодушным потоком — парочки, сплетённые руками, подростки на скейтах, пенсионеры на скамейках. Они были частью этого нормального дня, в то время как Лиам и Реми чувствовали себя посторонними, занесёнными сюда случайным ветром и вынужденными разыгрывать свою личную драму на чужой, безразличной сцене. Реми, не замедляя шага, уверенно повёл их вглубь, подальше от центральной аллеи. Дорожки здесь становились уже, а деревья, старые и развесистые, смыкались над головами, образуя тесный, душный тоннель. Лиам шёл следом, и его взгляд невольно фиксировал каждое движение спутника. Реми говорил без умолку, но его тело выдавало совсем другое. Он постоянно, почти через каждые десять шагов, совершал короткий, резкий поворот головы — быстрый, выверенный взгляд через плечо. Его глаза скользили по тропинкам позади, выискивая в толпе что-то, а точнее — кого-то. Плечи его были неестественно подняты и напряжены, а шаг, несмотря на показную небрежность, был слишком быстрым, почти беглым. Этот разрыв между лёгкой болтовней и телесным напряжением был настолько явным, что Лиаму становилось не по себе. «Он ведёт себя так, будто мы на секретном задании. Будто за нами следят. Кого он боится увидеть? Одноклассников? Учителей? Или именно его?.. И если нас сейчас увидят вместе, что он сделает? Отпрыгнет от меня? Сделает вид, что мы случайно оказались рядом?» — Народу — просто не протолкнуться, — произнёс Реми, с силой засовывая руки в карманы своей свободной, мешковатой куртки. Казалось, он пытался в неё спрятаться. — Терпеть не могу эту толкучку. Сразу хочется сбежать куда подальше, туда, где тихо и можно просто подышать. И он снова заговорил. Поток слов был непрерывным и разноплановым. Он пересказывал сюжет вчерашнего фильма о путешествиях во времени, где герой, застряв в прошлом, отчаянно пытался всё исправить. Лиам молча слушал, и в голове у него неприятно отозвалась мысль, насколько это похоже на их собственные тщетные попытки что-то изменить. Потом Реми с тем же азартом принялся рассказывать о песне, которую сочиняет — мелодия вертится в голове, а слова ни в какую не складываются в стройные строки. Следующей темой стала сложнейшая программа по истории и неподъёмное эссе, которое от него требуют. Реми создавал вокруг себя словесный щит, баррикаду из ничего не значащих фраз, чтобы между ними не возникла та самая опасная, разоблачающая тишина. Но для Лиама каждое это слово было не щитом, а острым лезвием. Они вонзались глубоко, вскрывая старые раны и порождая новые. «Он говорит о каких-то пустяках, о фильмах и песнях, будто между нами всё в порядке. Будто завтра в академии он не пройдёт мимо, отведя глаза. Будто его рука не дрогнет, если Итан положит ему на плечо свою лапу и спросит: «А это что за компания у тебя тут?» Он играет. И заставляет играть меня. И я устал от этой роли.» Горечь подступала к горлу едким комом. Лиам шёл, сжимая собственные пальцы в кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он смотрел на затылок Реми, на его неестественно прямую спину, и внутри него что-то медленно, но верно переламывалось. Ветер донёс до него лёгкий, едва уловимый запах Реми — не парфюма, а его собственный, природный запах, смешанный с запахом хлопковой куртки. И его собственное тело отреагировало мгновенно — фоном зазвучали его собственные феромоны, сбитые с толку, тревожные, ещё больше запутывая и без того хаотичный внутренний монолог. «Каждое его слово — это ложь. Забавная, лёгкая, но ложь. Он строит из себя того, кого нет. А я вынужден это слушать и делать вид, что верю. Что я для него? Разовое увлечение? Секрет, который стыдно признать?» Они вышли к небольшому, заросшему пруду. Вода стояла неподвижная, тёмная, почти чёрная, лишь кое-где отражая клочки серого неба. Реми направился к одинокой ржавой скамейке, но Лиам остановился как вкопанный. Его ноги вдруг стали ватными, а в ушах зазвенело. Шум парка отступил, превратившись в глухой, далёкий гул. Он больше не мог. — Хватит. Это слово вырвалось тихо, но с такой резкостью, что Реми замолк на полуслове, обернувшись. Его искусственная, дежурная улыбка медленно сползла с лица, уступая место растерянности. Он сделал шаг вперёд, его рука непроизвольно потянулась и легла Лиаму на плечо. Прикосновение было тёплым, знакомым, и от этого — ещё более невыносимым. — В чём дело? Ты в порядке? — голос Реми дрогнул от неподдельного беспокойства. Но его глаза, против его воли, снова метнулись в сторону, сканируя окрестности. Этот короткий, предательский взгляд стал последней каплей. Лиам резко, почти грубо, сбросил его руку с плеча и отступил на шаг назад, увеличивая дистанцию. Воздух между ними стал густым и колючим. — Перестань! — его собственный голос прозвучал хрипло и надрывно, но в нём уже не было сомнений. — Прекрати это! Долго ты ещё будешь со мной в эти игры играть? Реми замер, его лицо стало бледным, почти прозрачным. — О чём ты? — он попытался сделать шаг навстречу, но Лиам отпрянул снова. — Ты не понимаешь? Тебе правда не очевидно? — слова понеслись лавиной, которые он держал в себе слишком долго. — Хватит вести себя так, будто ничего не происходит! Будто ты один человек здесь, в парке, и совершенно другой — там, за воротами академии! Это что, забава для тебя? Тебе нравится наблюдать, как я мучаюсь? Как я пытаюсь понять, где правда, а где твоя ложь? Он видел, как Реми пытается что-то сказать, перевести дух, но не дал ему и шанса. — Ты хочешь дружбы? Или это приказ? Это ведь Итан надоумил тебя ко мне подойти, да? Подружиться, войти в доверие, чтобы потом было больнее ударить? Чтобы добить окончательно? Он же этого хочет! И ты… ты рушишь всё! Ты втоптал в грязь последнее, во что я ещё мог верить! Лицо Реми исказилось. Вся его показная лёгкость испарилась в один миг. Его бледность сменилась резким, гневным румянцем. — Да ты вообще слышишь себя? — его голос, обычно такой ровный, взорвался хриплым, низким криком. Он резко шагнул вперёд, сократив дистанцию, и Лиам почувствовал на своём лице его горячее, прерывистое дыхание. — Ты хоть представляешь, что я ради тебя делаю? Каждый день я отвлекаю его, подставляюсь сам, лишь бы он к тебе не приставал! Я рискую всем — своим положением, своей репутацией, которую годами выстраивал! Всё ради того, чтобы ты мог хоть немного спокойно вздохнуть! А ты? Ты видишь только собственную обиду! Ты даже на секунду не попытался подумать, что мне тоже нелегко! И знаешь что? — он сделал паузу, и его следующая фраза прозвучала как приговор, — Итан был прав насчёт тебя. Ты слепой и неблагодарный! Эти слова обрушились на Лиама с такой физической силой, что он почувствовал, как подкашиваются ноги. Мир вокруг запрыгал, сплющился и превратился в размытое пятно. Он не видел больше ни парка, ни Реми перед собой. Он видел только предательство. Окончательное и бесповоротное. Он не сказал больше ни слова. Развернулся и побежал. Слепо, не разбирая дороги, срываясь с тропинки, продираясь сквозь низкие колючие ветки, которые хлестали его по лицу и рукам. Он бежал, не чувствуя под ногами земли, не слыша собственного рыдания, которое разрывало ему грудь. Слёзы текли по лицу сплошными, горячими потоками, смешиваясь с потом и пылью. Он бежал от этого голоса, от этих слов, от этого парка, который всего несколько минут назад казался возможным спасением, а теперь стал местом самого страшного предательства в его жизни.

***

Лиам бежал, не разбирая пути, его ноги сами несли его прочь от боли, которая жгла изнутри. Аллеи парка с их аккуратным асфальтом и скамейками внезапно оборвались, сменившись узкой, едва заметной тропкой, которая вела в чащу. Густой, почти дикий лес поглотил его. Под ногами мягко проваливался толстый ковер из прошлогодней листвы, хвои и влажного мха, глуша каждый шаг. Воздух здесь был другим — тяжелым, густым, им было трудно дышать. Он был насыщен едким запахом хвойной смолы, сладковатым гниением старой древесины и острым, промозглым духом влажной земли после недавнего дождя, лужицы которого поблескивали в углублениях, как черные стекла. Деревья-великаны, темные и молчаливые, теснились вокруг, их стволы, покрытые шершавой корой и пятнами лишайника, напоминали древних стражей. Высоко над головой их кроны, сплетаясь, создавали почти сплошной шатер, лишь кое-где пропуская одинокие лучи солнца. Эти золотистые пятна света, дрожащие на земле, казались обманчивыми, далекими, не способными прогнать мрак, который сгущался в его душе. Весь мир вокруг плыл, расплывался, как сквозь запотевшее стекло или плотную пелену слез и нарастающей, животной паники. Ноги вдруг подкосились, сделавшись ватными и непослушными. Он рухнул на сырую землю под раскидистым старым дубом, прислонившись спиной к его шершавому, твердому как камень стволу. Инстинктивно, омега лег в позу эмбриона, он обхватил колени руками, подтянув их к самой груди, пытаясь сжаться в комок, стать меньше, спрятаться от самого себя. Но это не помогало. Все его тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, будто его выставили на ледяной ветер. Мышцы живота, спины, ног напряглись до предела, до болезненных судорог, сковав его в тугой узел. Воздух вокруг него загустел от феромонов — его собственных, отчаянных, панических, с яркими нотами страха омеги, смешанных с едва уловимым, но ядовитым для него сейчас шлейфом Реми. Этот запаховый коктейль был удушающим. Слезы подступили к горлу едким, горячим комом и хлынули ручьем, обжигая кожу, смешиваясь с холодным, липким потом, который мгновенно выступил на лбу и висках. Дыхание перехватило. Оно не просто сбилось — оно разорвалось на короткие, рваные, судорожные глотки. Каждый вдох давался с тихим, свистящим хрипом, как будто его горло сжимала чья-то невидимая, железная рука, пропуская лишь жалкие крохи воздуха. Грудь сжалась тугой, мучительной судорогой, диафрагма дергалась, отказываясь работать. «Не могу. Не могу дышать. Кончено. Все кончено.» Мысли не текли, а метались в черепной коробке, как перепуганные птицы, бьющиеся о стекло. Они проносились обрывками, вспышками: искаженное лицо Реми, его губы, произносящие «Итан был прав», холодная усмешка Итана в школьном коридоре завтра, пустота в собственной груди, которая расширялась, поглощая все — надежду, силы, саму возможность будущего. Она была черной, тяжелой, физически ощутимой. Он пытался вдохнуть глубже, но легкие не слушались. Они были как заблокированные мехи, сжатые в тисках. Каждый жалкий вдох заканчивался коротким, лающим кашлем, который рвал горло и не приносил облегчения. В ушах стоял монотонный, оглушительный гул, накрывающий собой весь мир. Этот низкий, пульсирующий шум, как нарастающий гром, заглушал шелест листьев над головой, щебет птиц, даже бешеный стук его собственного сердца. А оно колотилось с такой яростной, безумной силой, что казалось — вот-вот разорвет грудную клетку изнутри, треснут ребра от этого дикого напора. Его руки тряслись с такой силой, что он не мог их унять. Пальцы судорожно впились в грубую ткань джинсов на коленях, сминая ее в бессильных попытках за что-то ухватиться. Ногти впивались в собственную кожу даже через материал, оставляя на ней красные полосы. Все тело ломило от дикого, неестественного напряжения, будто его долго пытали. Спину и грудь залила новая волна леденящего, холодного пота. Он стекал по позвоночнику ледяными ручейками, заставляя тело содрогаться в ознобе. По коже шеи и предплечий бегали мурашки. Темнота на глазах сгущалась, хотя он знал, что вокруг день. Поле зрения сужалось, края затягивало черной, дрожащей пеленой. Контуры деревьев, стволов, веток расплывались, плыли, как в дурном сне. Пятна света и тени перед глазами смешались в кашу, закружились в причудливом, тошнотворном хороводе. Мир терял очертания, форму, реальность. Его накрыла волна чистейшей, животной паники. Она смыла все — стыд, мысли, контроль. Оставила только первобытный, всепоглощающий ужас. Ужас от того, что он умирает. Ужас от того, что он сходит с ума. Ужас от полного, абсолютного одиночества в этой зеленой ловушке. «Соберись. Дыши. Надо просто дышать. Раз…» Он попытался считать, шептать себе что-то, но голос срывался на хрип и детские всхлипы. Слова казались пустыми, бессмысленными, они не долетали до сознания, тону в гуле в ушах и хаосе в теле. Счет мгновенно сбивался, терялся. Дыхание, это проклятое дыхание, снова ускользало, вырываясь короткими, бесполезными рывками. Он уткнулся лицом в колени, чувствуя, как горячие слезы заливают глаза, размазывая грязь и пыль по коже. Его ладони, сами того не сознавая, впились в землю. Пальцы погрузились в холодную, влажную, почти жидкую почву. Он сжал ее, чувствуя, как комья земли и перегноя крошатся под ногтями, как мелкие корешки рвутся. Этот тактильный контакт с чем-то твердым, реальным, стал его единственной точкой опоры в рушащемся мире. Единственным доказательством, что он еще здесь. Запах влажной земли — густой, тяжелый, первобытный — ударил в нос, смешавшись с запахом его собственного страха, создавая невыносимую, тошнотворную смесь. В этот момент весь мир сжался до микроскопических размеров. Не стало парка, академии, Итана, Реми. Осталось только его тело, корчащееся в мучительных спазмах под деревом, и бесконечный, равнодушный лес вокруг. Сердце продолжало бешено молотить, холодный пот заливал глаза, окончательно слепя его, а каждый новый судорожный вздох был маленькой смертью. Лиам скрючился еще сильнее, прижавшись к шершавой коре дуба, и просто позволил этому урагану бушевать внутри, зная, что бороться бесполезно. Он знал, что это когда-нибудь кончится, сменившись ледяной пустотой и сокрушительной усталостью. Но прямо сейчас, в эту бесконечную минуту, он был просто живым комком боли и страха, а древний лес молча взирал на его крушение, не предлагая ни утешения, ни пощады. Лиам не двигался, застыв под дубом, пока солнце не начало медленно сползать за линию горизонта, заливая лес густыми, бархатистыми сумерками. Небо из блекло-голубого превратилось в полыхающее полотно, где смешались нежные оттенки расплавленного золота, сочного абрикоса и приглушенного розового. Длинные тени деревьев вытянулись, сливаясь в единую синеватую пелену. Воздух, еще недавно плотный и душный, остыл, наполнившись кристальной, почти ледяной свежестью. Он был чистым и острым, пахнущим хвойной смолой, остывшей за день землей, влажным мхом и сладковатой гнилью опавших листьев. Но этот свежий аромат перебивался его собственными феромонами — все еще едкими, горькими, пронзительными нотами паники и горя, которые висели вокруг него невидимым, удушающим облаком. Все тело ныло и гудело от долгой неподвижности. Спина затекла, мышцы спины и шеи одеревенели, словно превратились в камень. Ноги ниже колен онемели, став ватными и нечувствительными. Лицо, опухшее и липкое от высохших слез, стягивалось, как маска. Внутренняя буря утихла, отхлынула, оставив после себя не пустоту, а выжженную, безжизненную равнину. Он чувствовал себя опустошенным, выпотрошенным, как раковина, из которой вынули моллюска. Мысли блуждали вяло и бесцельно, цепляясь за обрывки: искаженное лицо Реми, звук его голоса, произносящего эти слова, холодная усмешка Итана, которая ждала его завтра в стенах академии. Страх был уже не острым, а тупым, тяжелым, как свинцовая плита на груди. Внезапно резкая, назойливая вибрация в кармане джинсов рванула тишину, заставив его вздрогнуть всем телом. Сначала короткий, отрывистый сигнал. Затем второй. Третий. Телефон жужжал настойчиво, словно сердитая оса. Лиам всхлипнул непроизвольно, подавив новый, подступающий ком к горлу. Первая, мгновенная мысль пронзила мозг, как игла: «Реми. Это он. Решил добить? Извиниться?» Сердце сжалось в ледяной ком, и он с отвращением отвернулся, уставившись на переплетение толстых, причудливо изогнутых корней дуба, уходящих в темную землю. Они напоминали жилы какого-то гигантского существа. Но звонок не умолкал. Он повторялся снова и снова, настойчивый и требовательный. Вибрация отзывалась болезненной дрожью в онемевшем бедре. В конце концов, почти машинально, он сунул руку в карман и вытащил телефон. Яркий свет экрана резанул по глазам, заставив щуриться. И на нем высветилось имя: Эйден. Лиам замер, уставившись на буквы с немым недоумением, которое быстро сменилось горькой, едкой иронией. «Вот уж действительно, кого я меньше всего ожидал услышать. Брат. Который всегда держался на расстоянии вытянутой руки, смотря на меня словно на некую обузу, неприятную обязанность.» В груди странно кольнуло — странная смесь слабого, робкого облегчения и старой, знакомой подозрительности. Но сил анализировать не было. Он с трудом поднес дрожащий телефон к уху, палец соскользнул с кнопки принятия вызова. Голос, который прозвучал в ответ, был до боли знакомым — низким, резким, лишенным всяких сантиментов, но на этот раз в его привычной твердости чувствовалась какая-то новая, незнакомая напряженность. — А… алло? — его собственный голос сорвался в хриплый, сдавленный шепот, оборванный и влажный от недавних слез. — Где ты? — прозвучало в трубке без каких-либо предисловий, приветствий или вопросов о делах. Тон был ровным, требовательным, но без привычной отстраненной холодности. В нем чувствовалась спрессованная энергия. Лиам запутался, слова путались и наезжали друг на друга. — Я… в парке… в лесу, — он сглотнул ком в горле. — Под большим дубом, у той тропинки, что вглубь ведет… — Четче, — перебил Эйден, его голос стал чуть тише, но от этого еще более веским. — Какой дуб? Рядом что? Забор? Ручей? И сам не понимая почему, повинуясь какому-то древнему, братскому инстинкту или просто от бессилия, Лиам выдал точное описание. Потому что сил врать нет. «Потому что хоть кто-то должен знать, где я.» Потому что он, вопреки всему, позвонил. Эйден коротко, почти неразборчиво бросил: «Не двигайся. Жди.» — и линия оборвалась. В ушах зазвучали короткие гудки, сливаясь с нарастающим вечерним шорохом леса. Прошло примерно полчаса. Сумерки сгустились окончательно, синие и фиолетовые тени легли на землю, воздух стал еще холоднее, пахнущим ночной сыростью, цветущим жасмином где-то вдали и остывающей листвой. И тогда он услышал шаги. Твердые, уверенные, быстрые. Не случайного прохожего. Эйден возник из сгущающихся сумерек молча, его высокая, подтянутая фигура казалась знакомым и неожиданным якорем в этом море тревоги. Его лицо, как всегда, было серьезным, с плотно сжатыми губами и нахмуренным лбом. Он не произнес ни слова, не задал вопросов. Он просто наклонился, его сильные руки обхватили Лиама за предплечье и плечо, и он поднял его с земли с такой осторожной, неожиданной силой, будто боялся, что тот рассыплется. Лиам пошатнулся, одеревеневшие ноги отказались держать. Но Эйден тут же принял его вес, поддержал, дав опору. И они молча двинулись обратно, к огням города. Их шаги — уверенные у Эйдена и спотыкающиеся, волочащиеся у Лиама — нарушали тишину леса. Хруст веток под ногами, собственное прерывистое дыхание и далекий, тоскливый крик ночной птицы — больше не было звуков. Дорога назад казалась бесконечной. Тропинка извивалась, темные стволы деревьев сливались в сплошную стену. Лиам шел, почти полностью полагаясь на брата, чувствуя, как по его телу время от времени пробегают остаточные судороги, а в висках стучит усталость. Мысли кружились воронкой: «Зачем он пришел?» В его всегдашней суровости скрывалось что-то еще, и сейчас, в этом молчании, это «что-то» ощущалось особенно остро. Облегчение от того, что он не один, боролось с въевшимся недоверием: «А вдруг это просто долг? Приказ отца? Нежелание выносить скандал?» Они не сказали ни слова за весь путь. Это молчание было густым, насыщенным невысказанными вопросами, упреками, возможно, даже заботой, которой не было дано вырваться наружу. Только когда под ногами наконец зашуршал не лесной опад, а асфальт парковой аллеи, и впереди замерцали желтые огни фонарей, Эйден остановился. Он не обернулся, глядя куда-то вперед, и его голос прозвучал хрипло и сдавленно, будто ему было трудно выдавить из себя эти слова: — Больше не заставляй меня тебя искать. Фраза прозвучала как приказ, грубый и не терпящий возражений, отточенный до бритвенной остроты. Но глубоко под слоем этой привычной жесткости, почти неуловимо, дрожала тончайшая нить чего-то другого. Не злости. Не раздражения. А того самого спрятанного беспокойства, что он слышал в телефоне. Это было сбивало с толку сильнее любой ярости. Лиам просто кивнул, уставившись в землю, и они пошли дальше, к дому, а эти слова эхом отдавались в его голове, заставляя в сотый раз прокручивать их, ища тот самый спрятанный смысл.