Сильнее, чем желания

Карантин наконец закончился, и академия вернулась к привычному ритму. Ученики, привыкшие к тишине своих комнат и бесконечным онлайн-урокам, теперь заполняли коридоры громким гомоном. Они толпились у шкафчиков, перекрикивая друг друга, делились историями о том, как провели время: кто-то ездил к родственникам в другой город, кто-то сидел дома и играл в видеоигры, а кто-то даже успел поработать волонтёром в больнице. Воздух был пропитан смехом и возбуждением, парни хлопали друг друга по плечам, девчонки хихикали, вспоминая забавные моменты. На уроках ученики ерзали на стульях, не могли сосредоточиться, постоянно шептались или бросали записки — дисциплина казалась забытой после изоляции. Лиам шёл по коридору, стараясь держаться в стороне от этой суеты. Он вновь чувствовал себя не в своей тарелке, снова вернулся в чужой мир. Все эти разговоры о поездках и приключениях напоминали ему, насколько его собственная жизнь была иной: скрытной, полной размышлений о будущем и страхах перед непринятием. Лиам огляделся, и вдруг на горизонте появился Реми. Он стоял в компании альф, его фигура выделялась — широкие плечи, уверенная осанка, точно не омежья. Реми заметил Лиама первым, и их глаза встретились на мгновение сквозь толпу. Омега кивнул, бормоча тихое «привет», стараясь звучать спокойно, хотя сердце екнуло. Он видел, как Реми слегка изменил положение, его губы дрогнули в ответной искривленной улыбке, но она была сухой, почти равнодушной, как маска, которую он надел для всех. Реми ответил тем же — коротким кивком и едва слышным «привет», — и сразу же повернулся к подходящему Итану, альфа встал рядом и похлопал его по плечу, вникая в какой-то разговор. Итан, с громким смехом, что-то рассказывал, жестикулируя руками, и Реми смеялся над шуткой, которую Берг только что выдал, — он даже хлопнул его по спине в ответ, и их шаги удалились по коридору, эхом отражаясь от стен. Лиам остался стоять, чувствуя укол в груди, как будто что-то острое кольнуло и не отпускало. Руки слегка дрожали, и он сжал кулаки, чтобы успокоиться, глядя на пустое место, где только что был Реми. Он знал об этом заранее — парень сам предупреждал, что их дружба должна оставаться на виду как можно меньше, особенно в академии, где любого могли заметить. Здесь, среди сверстников, где альфы и омеги жили по строгим правилам, один неверный взгляд мог разрушить всё. Реми объяснял это рационально: «Это для твоей же безопасности, Лиам. Мы не можем рисковать. Итан всегда рядом». Но этот контраст бил по нему сильнее, чем ожидал. Единственный человек, которому он мог хоть немного довериться, теперь держался на расстоянии, чтобы не выдать ничего — ни улыбки, ни слова, которое выдало бы их обретенную хрупкую близость. В мире, где доверие было редкостью, это казалось предательством, хотя Лиам понимал, что такова реальность. «Чего стоило ожидать? Я сам не хотел лишней привязанности. Черт, не ожидал, что ударит так больно». Мысль крутилась в голове, как заноза, и он вздохнул глубоко, чувствуя, как воздух холодит лёгкие. Урок литературы начался ровно в девять. Кабинет был неприлично просторным, что разительно отличалось от привычной комнаты Учительница, встала у доски и начала разбирать домашние задания. Она методично выискивала «ошибки» в работах учеников, зачитывая их вслух перед всем классом, называя это «обучением на примерах». Сначала она разобрала эссе одного парня-беты — что-то про грамматические неточности, — и класс тихо хихикнул, когда она подчеркнула «неуклюжий стиль». Потом перешла к девушке-омеге, чья работа была слишком короткой, и объяснила, почему «поверхностный анализ» ведёт к низкой оценке. Каждый раз ученики ёрзали на стульях, кто-то шептал соседу, а кто-то просто смотрел в окно, стараясь не попасть под прицел. Лиам сидел в середине ряда, сжимая кулаки под столом так сильно, что ногти впивались в ладони. Ему претила сама эта практика — выставлять чьи-то личные работы на всеобщее осмеяние, прикрывая унижение ложной заботой о мотивации. Он думал о том, как это давит на психику, особенно на тех, кто и так чувствует себя уязвимым. «Почему они не говорят об этом напрямую? — мелькнула мысль. — Вместо того чтобы помогать, они ломают.» Его собственное эссе лежало в стопке на столе учительницы, и он старался не смотреть в ту сторону, сосредоточившись на царапине на парте, где кто-то выцарапал инициалы. Когда очередь дошла до его работы, воздух в классе стал густым и тяжёлым, как перед грозой. Ученики притихли, чувствуя перемену атмосферы. Женжина взяла его листок с таким видом, будто бралась за что-то неприятное и липкое. Она держала бумагу кончиками пальцев, отстраняя её от себя, и её брови слегка нахмурились. — Харрис, — её голос прозвучал ровно и холодно, без единой эмоции, эхом разнёсся по классу. Она стояла у доски, глядя на листок, а не на него. — Это не анализ. Это набор опасных идей, прикрытый слабым знанием материала. Такое недопустимо. Ещё одно подобное эссе — и мы серьёзно поговорим с директором. Класс замер. Кто-то кашлянул, прерывая тишину, а пара учеников переглянулась, с любопытством и лёгким испугом. Один парень в первом ряду сдержанно хмыкнул в ладонь, но быстро замолк, когда учительница подняла взгляд. Лиам сидел прямо, чувствуя, как жар от щёк растекается по всему телу, словно кожа горит изнутри. Его взгляд был прикован к доске, где мелом были написаны темы урока, но он не видел ни букв, ни формул — только размытые линии. Сердце колотилось громко, и он слышал свой собственный пульс в ушах. Вот всё вновь повторяется. «Сказать правду — опасно. Высказать своё мнение — преступление. Они не хотят, чтобы мы думали. Они хотят, чтобы мы молча повторяли за ними.» Он уже открыл рот, чтобы возразить, чтобы найти слова, которые перевесили бы этот холодный приговор. Может, объяснить, что это не бунт, а искренний анализ, или напомнить, что литература — это о свободе мысли. Но учительница была быстрее. Она даже не посмотрела на него, продолжая говорить в пространство, как будто обращаясь ко всем и ни к кому конкретно, её голос не повышаясь, но пронизывая каждого. — Твоя задача — не фантазировать, а усердно работать. Доказать, что ты способен усваивать программу, а не искажать её. Излишняя эмоциональность и резкость суждений тебя не красят. Будь скромнее в выводах. Соразмеряй амбиции со своими возможностями. Лиам кивнул, коротко и отрывисто, как будто его шея была на пружине. Он вжался в сиденье, чувствуя, как спинка парты давит на позвоночник, а ноги онемели от напряжения. Сглотнув ком обиды и гнева, подступивший к горлу, он уставился в стол, где лежала его ручка, и сжал её так, что пальцы побелели. Ему хотелось кричать, спорить, доказывать — встать и сказать, что его слова не опасны, а честны, что он пишет о том, что чувствует, о мире, где омеги не должны прятаться. Каждое слово учительницы било точно в цель, напоминая не столько о плохой работе, сколько о его месте в обществе. О том, что ему позволено думать только в рамках, которые они установили. «Смирись. Просто кивни и замри. Любое слово сейчас обернётся против тебя. Они только и ждут повода.» Он понимал это слишком хорошо. Это был не разбор домашнего задания. Это был урок другого рода. Урок о границах. О том, что его право на собственное мнение заканчивается там, где начинается чужой дискомфорт. На следующем уроке, по математике, класс погрузился в тишину, когда мистер Грейсон остановил взгляд на Лиаме. — Харрис, подойди к доске, — сказал он твёрдо. — Реши это уравнение. Покажи, на что способен. Лиам глубоко вздохнул, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. Он встал, стараясь не выдать напряжения, и подошёл к доске. Мел в его руке казался тяжёлым, а уравнение — сложным и запутанным. В классе стояла тишина, лишь тихие шёпоты иногда прерывали её. Лиам сосредоточился, медленно и тщательно выписывая шаги решения, стараясь не ошибиться. Внутри него бушевало беспокойство, но он молчал, решив доказать, что способен. Когда он закончил, учитель окинул внимательным взглядом решение. — Харрис, будь внимательней, — сказала он, постукивая ручкой по столу. — Ты же должен стараться вдвое больше, чтобы доказать, что не зря сидишь за этой партой. Для омег вроде тебя это особенно важно. Лиам вернулся на место, ощущая тяжесть взгляда одноклассников и внутреннюю пустоту, которая не покидала его.

***

На перемене Лиам собирал книги, его руки ещё слегка дрожали после урока, когда мимо прошёл Итан. Его компания гремела смехом, но сам Берг шёл тихо, почти расслабленно, излучая ту уверенность, которая всегда заставляла Лиама чувствовать себя маленьким и уязвимым. Итан остановился на секунду, наклонившись к Лиаму так близко, что тот ощутил горячее дыхание у щеки — с лёгким ароматом дорогого одеколона, который смешался с мускусным запахом альфы, вызывая лёгкий озноб. — Наслаждайся, — сказал он тихо, без злобы, но с хищной тягучестью, его голос был как бархатная ловушка. — Это всё для тебя. Он ушёл, даже не посмотрев назад, его шаги эхом отдались в коридоре. Лиам остался стоять, сжимая учебники так, что побелели пальцы, а сердце колотилось в груди. В этот момент всё встало на свои места — резкое изменение в отношении учителей, их строгие замечания, которые раньше хоть и присутствовали, но не с такой резкостью. Теперь он понял: всё это из-за Итана и влияния его семьи, которая имела большое влияние на академию. Они могли манипулировать правилами, заставлять других подчиняться, и Лиам поневоле оказался в центре этой игры. Гнев и страх смешались в нём, оставляя горький привкус во рту, но он стоял неподвижно, не в силах пошевелиться, пока коридор не опустел.

***

Реми в академии действительно вернулся «в норму» — или, скорее, он наконец сорвал маску, которую носил раньше? На совместных уроках, когда класс гудел от болтовни, Реми проходил мимо его парты, будто Лиам был невидимкой. Его шаги были уверенными, его присутствие — спокойным, без той подавляющей силы, что отличает альф, но всё равно заметным, с лёгким, нейтральным ароматом свежести, который заставлял сердце Лиама сжиматься. Реми не смотрел в его сторону, его глаза скользили по другим, улыбка была лёгкой, но Лиаму казалось, что в ней скрывается что-то отстранённое. «Кто ты теперь?» — думал омега, сжимая ручку так, что костяшки пальцев белели. Обида жгла изнутри, смешиваясь с обидой на себя самого — он сам решил довериться, но почему это так больно? Однажды, на уроке истории, когда Лиам случайно уронил книгу, Реми наклонился, чтобы поднять её, но его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, чтобы никто не услышал: «Книги держи ровнее. Не привлекай лишнего внимания». Слова были сухими, обрывочными, без эмоций, как будто он говорил с незнакомцем. Лиам замер, чувствуя, как тепло от тела Реми — близкого, слишком близкого — обжигает кожу. Но Реми уже выпрямился, ушёл к своей парте, оставив Лиама в смятении. «Это игра? Или ты просто боишься?» — пульсировало в голове, пока учитель монотонно бубнил о прошлом. Другой раз, в коридоре после урока, Лиам заметил чернильное пятно на своей рубашке — вероятно, от неудачного столкновения с кем-то. Реми подошёл, его глаза на мгновение встретились с глазами Лиама, но взгляд был холодным, отстранённым. «Там чернила пролились. Иди, почисти», — сказал он вполголоса, не останавливаясь, его голос эхом отразился в пустом коридоре. Лиам стоял, парализованный, ощущая, как слёзы жгут глаза. Реми, наедине всегда был таким — заботливым, но теперь эта забота обернулась презрением, и это разрывало душу. В академии он был идеальным бетой: лидером группы, тем, кто смеялся с друзьями, но Лиаму доставались лишь крохи — эти обрывочные фразы, полные нарочитой холодности, как будто Реми испытывал его на прочность. Вечером, телефон Лиама вибрировал в темноте комнаты. Он сидел на краю кровати, кутаясь в одеяло, стараясь игнорировать запах собственного беспокойства — сладковатый, омеговский, который усиливался от стресса. Экран осветил лицо, и сердце екнуло: сообщение от Реми. «Ты держись. Я видел, как они смотрели на тебя сегодня. Не давай им повода.» Лиам уставился на слова, его пальцы дрожали. «Они» — Итан и его компания, те, кто диктовали правила в академии. Лиам стёр сообщение сразу, но оно уже отпечаталось в памяти, вызывая бурю эмоций. «Почему ты пишешь это? — думал он, глядя в окно, где луна отбрасывала тени. — В академии ты как чужой, а вечером играешь в заботливого? Какой ты настоящий? Тот, кто смотрит сквозь меня, или тот, кто пишет, будто мы ещё друзья?» Через пару дней пришло другое: «Как уроки? Не слишком тяжело? Если что, я рядом». Лиам сжал кулаки, ощущая, как гнев смешивается с тоской. Он ответил сухо, через силу: «Всё нормально. Не надо». Но слова Реми жгли, как соль на ране. Лиам сидел в темноте, его комната казалась ещё теснее, наполненной эхом его мыслей. «Ты врёшь, — шептал он себе, стирая и это сообщение. — Если это игра, я не прощу. Почему ты мучаешь меня так?» Прошла неделя, и сообщения продолжились. Одно вечером, после особенно тяжёлого дня, когда Итан снова «случайно» задел его плечом в коридоре: «Я заметил, как ты сжался. Не бойся, я стараюсь уводить его от тебя.» Он отвечал редко и сухо, как «Ладно» или «Не надо», но часть его души — та, что помнила их прошлое, — всё равно цеплялась за эти сообщения. Обида не позволяла довериться, но одиночество делало их единственным светом в темноте. Лиам лежал, уставившись в потолок, и задавался вопросом: сколько ещё он сможет выдержать эту двойственность, прежде чем и это сломает его?

***

Субботний вечер для Лиама начался как обычно — с тягостного ощущения пустоты и усталости, которое накапливалось в нём последние дни. Он провёл день в привычных делах: убирал в гостиной, вытирая пыль с полок и семейных фотографий, где отец всегда казался строгим и недосягаемым, а мать — идеальной хозяйкой. Лиам двигался механически, без особого интереса, словно выполнял чужую волю, а не свои собственные желания. Его мысли были затуманены апатией, и даже привычные звуки дома казались приглушёнными. На кухне Лиам нарезал овощи для ужина — мать задержалась на встрече со знакомыми, и поэтому ужин пришлось готовить ему. Он не испытывал ни радости, ни особого желания — просто выполнял необходимое, его руки двигались механически, нож ритмично стучал по деревянной доске, нарезая морковь и сельдерей в равные кусочки, хотя мысли были где-то далеко. Запах свежих овощей наполнял воздух, но он едва замечал его, лишь иногда морщился, когда аромат становился слишком резким. Затем он перешёл к мясному рагу: бросил куски в сковороду, добавил специи, помешивая деревянной ложкой без энтузиазма, наблюдая, как соус начинает булькать и шипеть на огне. Время тянулось медленно, каждое действие казалось лишним, но он продолжал, словно на автопилоте, не находя в этом никакого смысла или удовлетворения. Его взгляд блуждал по комнате, не задерживаясь ни на чём, словно он уже давно отключился от происходящего вокруг. После приготовления он сел за стол с книгой, но страницы сливались в одно пятно, и читать было невозможно. В груди тяжело тянуло, а мысли путались, не находя выхода. Внезапно, входная дверь открылась — отец вернулся раньше обычного, его шаги звучали тяжело, как будто он нес на плечах не только усталость от дня, но и груз семейных обязанностей. В руках он держал официальный, слишком старомодный конверт с приглашением — толстый, кремовый, с золотым тиснением фамилии семейства в углу и лёгким ароматом дорогих чернил, который едва улавливался даже в воздухе, насыщенном обычными домашними запахами. Запах отца, сильный альфа-феромон с нотками табака, распространился по комнате, заставив Лиама инстинктивно втянуть воздух, хотя он старался не показывать этого. Отец выглядел уставшим, но его осанка оставалась прямой, как всегда — идеальный альфа, который не допускает слабостей. — Николсон пригласил нас к себе, — сказал отец ровным голосом, без эмоций, словно это была очередная обязанность, а не возможность. — Важный ужин, нужно присутствовать всей семьёй. Лиам безразлично кивнул, стараясь не показывать, что ему тяжело. Он уже знал, что такие вечера — однозначно обходят его стороной, оставляя его в тени, где он чувствовал себя лишним, как омега, который не вписывается в строгий уклад семьи. Его собственные феромоны были приглушёнными, едва заметными — результат стресса и подавленной природы, что делало его ещё более уязвимым в присутствии отца. — В приглашении подчёркнуто: «вся семья. Даже ты», — добавил отец, взглядом словно подчёркивая, что идея ему явно не по душе. Его глаза сузились, а феромоны стали чуть резче, с оттенком раздражения. Злосчастный конверт был брошен на стол небрежно, с лёгким стуком, который эхом отозвался в тишине комнаты. Лиам сглотнул и тихо ответил: – Хорошо. Скотт небрежно ослабил галстук, его пальцы дёрнулись, словно он хотел снять напряжение дня, и поднялся наверх по лестнице, шаги постепенно затихли. Как только мужчина покинул гостиную, Лиам отмер и очень осторожно взял конверт в руки, аккуратно проводя пальцами по краям конверта — бумага была гладкой, дорогой, с лёгкой текстурой, которая напоминала о мире, куда он не совсем вписывался. Омега очень осторожно раскрыл его и прочёл еле слышно вслух, его голос был тихим, почти шёпотом, чтобы не привлечь внимания. Письмо внутри было написано каллиграфическим почерком на плотной бумаге, с гербом семьи Николсонов вверху. Оно гласило: «Уважаемый мистер Скотт и его семья, Я с огромным удовольствием приглашаем Вас и Вашу семью на торжественный ужин в мою резиденцию в следующую субботу, в 19:00. Это мероприятие имеет особое значение для укрепления связей между нашими семьями, и я считаю, что присутствие каждого члена Вашей семьи будет способствовать успеху вечера. В особенности, мы настаиваем на участии всех, включая Вашего сына Лиама, чьё присутствие я высоко ценю как часть Вашей семьи. Пожалуйста, подтвердите своё присутствие до пятницы. Я с нетерпением жду возможности пообщаться и обсудить важные вопросы. С уважением, Мистер Уильям Николсон» Лиам перечитал письмо несколько раз, его пальцы слегка дрожали, сжимая края листа. Вроде ему наконец-то дали шанс проявить себя, стать «официально» признанным членом семьи, — фраза «включая Вашего сына Лиама» казалась нереально-фантастической, как будто кто-то по ошибке написал его имя. Неужели наконец кто-то заметил его существование в этом доме, где он часто чувствовал себя вещью. Но из-за всего отношения к нему, которое отец не скрывал, — он не мог насладиться этой «победой». Вместо радости пришло лишь горькое, в его понимании, осознание: это не признание, а обязанность, навязанная извне. Внутри же он чувствовал, как тяжесть нарастает, и желание просто исчезнуть становится всё сильнее. Ему необходимо морально подготовиться, чтобы быть максимально собранным и ни в коем случае не позволить себе что-то лишнее — ни вспышки эмоций, ни слабости, которая могла бы усилить презрение отца. Лиам аккуратно сложил письмо обратно в конверт, положил его на стол и уставился в пустоту, пытаясь собрать мысли, которые путались, как клубок ниток. Вечер впереди казался бесконечным, и он уже чувствовал, как его апатия окутывает его плотнее, словно защитная оболочка от неизбежного.