Сильнее, чем желания

Боль в носу была не просто постоянной; она гнездилась глубоко в переносице, пульсируя синхронно с каждым ударом сердца. Эта пульсация отдавалась тупым гулом в скулы, заставляла вибрировать кости под глазницами. Каждый новый толчок крови заставлял мышцы лица непроизвольно напрягаться: веки сжимались плотнее, брови сдвигались, губы подрагивали. Лиам лежал на кровати, вытянувшись по струнке; его тело было сковано одним непрерывным усилием — не шевелиться. Одеяло, скомканное вокруг его голых ног, сбилось в плотные узлы. Он чувствовал, как по его позвоночнику, от шеи к пояснице, медленно скатывается капля пота. Она ползла, оставляя за собой влажный, холодный след, пока не впитывалась в хлопок футболки, добавляя новое темное пятно к уже проступившей сырости. Шторы были задернуты плотно, тяжелая ткань перекрывала почти весь свет. Лишь в одном месте, где полотна чуть разошлись, пробивалась тонкая, почти лезвийная полоска солнечного света. Она падала на пол резким прямоугольником, освещая край выцветшего ковра. Внутри этого луча медленно вращались и переливались тысячи мельчайших пылинок. Они поднимались и опускались в душном воздухе, невесомые и бесконечные. Воздух в комнате был спертым, густым. В нем висели запахи: сладковатая пыль с книжных страниц, затхлый аромат несвежей одежды из приоткрытого шкафа и едва уловимый химический дух стирального порошка от постельного белья. В полумраке тени от мебели — от стола, заваленного стопками учебников, от стула с накинутой курткой — ложились на стены длинными, искаженными силуэтами. Они съедали пространство, сжимая комнату до размеров кровати. Весь мир для Лиама сузился до этой давящей боли в голове. Она заполняла череп, не оставляя места для мыслей. Слезы наворачивались на глаза без его воли, переполняли веки и густыми теплыми каплями скатывались по вискам. Он провел тыльной стороной ладони по щеке, кожа натянулась от соли, но слезы текли снова, впитываясь в наволочку, оставляя на ткани темные, расплывающиеся круги. Он с усилием перевернулся на бок, лицом к холодной стене. Его горячая щека прижалась к ткани наволочки. Материя была прохладной и слегка шершавой на ощупь. Он вздохнул, пытаясь втянуть воздух через рот. Губы были сухими и потрескавшимися. Ноздри были полностью забиты, и каждая попытка вдохнуть хотя бы немного воздуха через нос отзывалась в переносице новым, острым спазмом. Мысли путались, набегали обрывками. Он вспомнил резкий удар мяча по лицу: короткий хруст, вспышка белого света перед глазами. Потом — громкий, отдающийся в висках смех ребят. Руки Реми, которые быстро подхватили его под мышки, не давая упасть. И тот яркий, стерильный свет в медкабинете, где все предметы — шкафы, кушетка, инструменты — казались слишком резкими и сложными. Внезапно дверь в комнату скрипнула на петлях. Звук был резким, сухим, похожим на треск. Лиам замер, его тело напряглось. Веки разомкнулись, и он уставился в темноту перед собой. Сердце начало биться чаще, отдаваясь глухими, частыми ударами в больном носу. — Как ты? — Голос матери донесся из дверного проема. Он был ровным, без интонации, как отчитанные данные. В щели света ее силуэт был четким и прямым. Она стояла неподвижно, руки висели вдоль тела. Лиам услышал легкий шорох скользящей по нейлону юбки, когда она сделала шаг внутрь. Каблуки ее туфель мягко стукнули по половицам, но ковер приглушил звук, сделав его призрачным, но отчетливым в полной тишине комнаты. Она подошла ближе, ее шаги были ровными и быстрыми. Лиам не повернулся. Он глубже уткнулся лицом в подушку, его голос, приглушенный тканью, прозвучал сипло и устало: — Нормально. Грейс наклонилась над прикроватной тумбочкой. Ее рука с тонкими пальцами протянулась вперед. Подушечки пальцев коснулись лакированной деревянной поверхности. Она поставила стакан с водой. Стекло с глухим стуком соприкоснулось с деревом. Вода внутри плеснулась, и на поверхность тумбочки упало несколько капель. Рядом она положила одну таблетку. Пластиковая оболочка таблетки шуршаще проехала по дереву. Сама таблетка была маленькой, белой, круглой, резко контрастируя с темным лакированным деревом. От стакана исходил слабый запах водопроводной воды — свежий, с четким химическим оттенком хлора. Этот запах смешался с душным воздухом комнаты. — Врач сказал, что перелома нет. Сильный ушиб. Побудь дома еще несколько дней, — произнесла она. Ее тон был деловым, информативным, без эмоциональной окраски. Лиам кивнул, не поднимая головы. Его голова слегка качнулась на подушке, и это небольшое движение вызвало в носу новый, пульсирующий толчок боли. Он снова крепко зажмурился. Она развернулась на каблуках. Нейлон юбки снова зашуршал. Ее шаги направились обратно к двери. Но на пороге она остановилась. Ее силуэт замер в светящемся прямоугольнике проема. — Эйден сказал, что ты упал на физкультуре, — сказала она. Ее голос оставался таким же ровным, без вопросительной интонации. Это была просто констатация факта. Лиам снова молча кивнул в подушку. Он не хотел поворачиваться и встречаться с ней взглядом. Он знал этот взгляд — холодный, аналитический, оценивающий, будто она проверяла его на прочность, на слом. Внутри него вспыхнула картина из медкабинета. Реми, который сказал куратору «несчастный случай», его голос был ровным, но в глазах стояла неподдельная тревога. Его рука легла на плечо Лиама, ладонь была теплой, тяжелой, поддерживающей. Эта маленькая, сказанная без колебаний ложь в тот момент казалась единственно верным выходом, а сейчас вызывала в груди Лиама странное, согревающее чувство. Грейс вышла. Дверь закрылась с тихим, но четким щелчком замка. Комната снова погрузилась в тишину, но теперь она была другой. Она была наполнена эхом ее шагов, запахом хлорированной воды и лекарства. Лиам закрыл глаза, пытаясь расслабить мышцы шеи и плеч. Но мысли лезли в голову одна за другой, беспорядочные и навязчивые. Он думал о матери, о том, как она всегда была такой — предельно практичной, экономящей слова и жесты, как будто эмоции были непозволительной тратой сил. Это оставляло после себя чувство пустоты, словно он был просто пунктом в ее ежедневном расписании дел. Потом его мысли переключились на Реми: его лицо в медкабинете, влажные глаза, в которых он с трудом сдерживал слезы, его тихий рассказ о проблемах. И тот момент, когда он обнял его, крепко, похлопывая по спине. Это примирение казалось хрупким, но в нем была настоящая, грубая искренность. Лиам чувствовал, как его собственная злость и обида таяли, растворяясь, сменяясь чем-то теплым и тяжелым, как одеяло. Но больше всего его мысли крутились вокруг Уильяма. Он вспомнил его лицо. Его глаза, которые смотрели на Лиама с такой концентрацией, что от этого взгляда перехватывало дыхание и сжималось в груди. Досада из-за всей этой ситуации с носом горела в нем — теперь он не сможет увидеть Уильяма еще несколько дней. Уильям был опасным, да. В его манере смотреть было что-то пронзительное, будто он видел все его мысли насквозь. Но в этой опасности была своя притягательность, романтика, как в мечте о ком-то, кто понимает тебя без единого слова. Лиам перевернулся на спину. Его рука сама легла на грудь, и он почувствовал под ладонью частое, неровное биение сердца. Он улыбнулся сквозь боль, представляя себе, как Уильям входит в комнату, садится на край кровати, его прохладные пальцы касаются его лба, проверяя жар, и он тихо, почти шепотом, говорит что-то успокаивающее. А потом в мыслях возник Итан — его вечная ухмылка, которая всегда казалась оскалом, выражение лица, будто он постоянно высматривал слабость, чтобы нанести удар. Лиам непроизвольно сжал кулаки под одеялом, хлопковая ткань съежилась в его пальцах. Злость вернулась на мгновение, короткой, горячей вспышкой, и так же быстро угасла. Он глубоко вздохнул. Его грудная клетка поднялась, напряглись мышцы пресса, и затем опустилась. Боль в носу отозвалась на это движение новым, знакомым толчком, но теперь она казалась терпимой. Она смешалась со всей этой кашей из мыслей и образов. Комната оставалась такой же темной, пылинки все так же медленно кружились в полоске света, как микроскопические планеты. Он наконец почувствовал, как его тело начинает расслабляться, мышцы шеи и спины отпускают зажимы. Он позволил мыслям унести его в сторону наступающего сна, туда, где боль была далекой, а лица — близкими и четкими.

***

Резкий, пронзительный звук звонка врезался в тишину дома, грубо выдергивая Лиама из вязкой, тягучей дремоты, в которой он медленно тонул. Его сознание, затуманенное болью и сном, метнулось, пытаясь найти опору. Глухой, настойчивый гудок повторился, и теперь в нем явно слышалась нетерпеливая требовательность, словно тот, кто стоял за дверью, не намерен был уходить с пустыми руками. Лиам резко приподнял голову с подушки. Мозг отказывался работать, веки слипались. Он моргнул несколько раз, заставляя глаза сфокусироваться в полумраке комнаты. Кто это мог быть? В их доме в такие дневные часы обычно царила мертвая тишина, нарушаемая только скрипом половиц и гулом холодильника. Нежданные гости были событием из ряда вон выходящим. Внизу, из глубины коридора, донеслись быстрые, тяжелые шаги. Это были уверенные, твердые шаги матери. Послышался сухой металлический щелчок поворачиваемого замка, затем скрип петлей, когда она распахнула дверь. — Кто там? — ее голос прозвучал снаружи, за дверью его комнаты. Он был сухим, ровным, выхолощенным от любого намека на приветливость, будто она уже заранее была утомлена этим вторжением в ее распорядок. Из-за приоткрытой двери донесся тихий, но четкий, пробивающийся сквозь уличный шум ответ: — Я… к Лиаму. Лиам застыл. Мышцы его спины и плеч мгновенно напряглись, как струны. Сердце, до этого лениво перекачивающее кровь, вдруг забилось в грудной клетке с бешеной частотой, отдаваясь глухими, тревожными ударами в висках и в распухшем носу. Этот голос был до боли знакомым. Голос, который он слышал много раз, но последнее, чего он ожидал, — услышать его сейчас, на своем пороге. Он осторожно, стараясь не спровоцировать новую волну боли, приподнялся на локте. Одеяло сползло с его плеч. Он всматривался в щель под своей дверью, пытаясь разглядеть тени в коридоре. Дверь приоткрылась чуть шире, и в проеме, залитая светом из гостиной, замерла фигура. Это был парень, его лицо казалось бледным, почти прозрачным на фоне темного коридора. За спиной у него висел рюкзак, набитый до отказа. Его плечи были слегка ссутулены, как будто под тяжестью не только рюкзака, но и ситуации. Его взгляд, прямой и открытый, был устремлен куда-то внутрь, в сторону Грейс, но в глубине его глаз читалась явственная растерянность и упрямое, почти вызывающее желание стоять здесь до конца. Грейс, стоявшая напротив, замерла, вглядываясь в черты незнакомого молодого лица. На ее обычно бесстрастном, выстроенном лице впервые за долгие месяцы появилось не просто удивление, а настоящее, неподдельное изумление. Ее глаза, обычно узкие и оценивающие, расширились. Губы, плотно сжатые в тонкую ниточку, чуть приоткрылись, словно она собиралась что-то сказать, но слова застряли в горле. Можно было почти физически ощутить, как в ее голове с бешеной скоростью проносятся и тут же отбрасываются десятки версий: курьер с посылкой? сын соседей, который перепутал дом? Но что-то в позе этого парня, в его сбивчивом дыхании и в этом прямом, хоть и растерянном, взгляде, не оставляло сомнений — он пришел именно сюда. — Одноклассник, — поспешно, почти выдохнул он, сжимая толстую лямку своего рюкзака так сильно, что кожа на его костяшках натянулась и побелела, лишившись крови. — Я… принёс ему задания. Из академии. В этот самый момент из глубины дома, из-за приоткрытой двери кухни, донесся резкий, хриплый голос Скотта. Он, очевидно, привлекленный непривычными звуками чужого голоса, не скрывал своего раздражения. — Кто там? — прогремел он, и его голос, грубый и недовольный, эхом прокатился по коридору. — Одноклассник Лиама, — крикнула в ответ Грейс, и в ее обычно абсолютно ровном тоне теперь явственно сквозила растерянность, даже легкая паника, словно она сама не могла поверить в реальность происходящего и в то, что ей приходится это произносить вслух. В ответ из кухни донеслось короткое, презрительное фырканье. Этот звук, полный цинизма и неверия, прозвучал как плевок. Он отозвался гулким эхом в напряженной атмосфере прихожей, добавляя и без того тяжелому воздуху нового, гнетущего напряжения. И тогда Грейс сделала шаг назад. Небольшой, почти неуловимый шаг, но в нем было что-то значимое, словно какая-то внутренняя преграда в ней дрогнула и осыпалась. Это был первый раз за все время, что к ее младшему сыну, всегда одинокому и незаметному, пришел кто-то. Не по вызову, не по обязанности, а сам. Настоящий, живой сверстник. Она глубоко, почти с судорожным усилием, вдохнула, пытаясь вернуть себе контроль над голосом и выражением лица, и тихо, уже обращаясь к гостю, сказала: — Первая дверь налево. По лестнице. Реми резко, почти испуганно кивнул, все еще не веря, что ему улыбнулась удача и дверь перед ним не захлопнулась. Он сделал осторожный шаг внутрь, его мокрые кроссовки бесшумно ступили на пол в прихожей. Дверь за его спиной медленно, почти невесомо, закрылась, и замок снова щелкнул, на этот раз — тихо и окончательно. Она оставила за своим порогом уличный шум, напряженную тишину и новую, едва уловимую, но уже витавшую в воздухе, надежду.

***

Он поднял руку и постучал костяшками пальцев по деревянному косяку двери. Три отрывистых, сухих стука прозвучали в тишине комнаты. — Можно? — его голос был низким, немного скрипучим от напряжения. Лиам заставил мышцы шеи напрячься и поднял голову с подушки. В тусклом свете, пробивавшемся из коридора, он увидел лицо Реми. На левой скуле парня, прямо под глазом, наливался густой, фиолетовый синяк. Кожа вокруг была воспаленной и припухшей. Нежеланный «подарок», доставшийся ему от компании Итана. Лиам почувствовал, как в его груди, под ребрами, резко и неприятно кольнуло: это был прямой результат, последствие той защиты, которую он попытался оказать. — Заходи, — выдавил он хрипло, его собственный голос звучал чужим и простуженным из-за заложенного носа. Реми сделал нерешительный шаг вперед, переступив через порог. Он скинул с плеча тяжелый рюкзак и поставил его на пол рядом с кроватью, так что молнии на карманах уперлись в ножку кровати. Он неловко, почти судорожно, почесал пальцами затылок, взъерошивая короткие волосы, и громко выдохнул, словно сбрасывая с себя груз. — Принёс домашку. По алгебре и физике. И конспекты… — он сделал небольшую паузу, — ну, мало ли. Пригодятся. — Спасибо, — отозвался Лиам, и его благодарность повисла в воздухе, после чего в комнату снова опустилась густая, неловкая тишина, давящая на уши. Чтобы разрядить эту давящую атмосферу, Лиам с усилием выдавил из себя язвительную фразу, скривив губы в подобии улыбки: — Моя мать сильно офигела? — Если честно — да, — Реми усмехнулся, коротким, отрывистым звуком, но тут же резко поморщился, так как движение мышц лица отозвалось резкой болью в поврежденной скуле. — Смотрела на меня, будто я из космоса прилетел. Настоящий инопланетянин. Но пустила. Так что… — он сделал небольшой паузу, — я победил. — Выглядишь ужасно, — констатировал Лиам, пристально глядя на цветущий синяк. — Ты сам тоже красавчик, — парировал Реми, кивнув в сторону распухшего, покрасневшего носа Лиама. Уголки их губ дрогнули. Сначала неуверенно, потом чуть заметнее. Оба едва заметно улыбнулись. И впервые за все это долгое время их короткий, тихий смех прозвучал не натянуто и вымученно, а по-настоящему искренне, даже если он длился всего несколько секунд. Затем Реми, словно сделав над собой усилие, опустился на самый край кровати. Пружины под матрасом слабо скрипнули под его весом. Он сжал свои руки в замок, так что костяшки пальцев снова побелели. Его плечи слегка дрожали — это была не дрожь страха, а сброс колоссального нервного напряжения, которое копилось все это время. Уголки его губ снова дрогнули, пытаясь сложиться в подобие улыбки. — Признаться, я не ожидал такого поворота событий, — начал он, глядя куда-то в сторону задернутых штор. — Что-то Итан слишком буйный в последнее время. Но этот поступок с тобой... это уже действительно перешло все возможные границы. — Он замолчал, подбирая слова. — Я знал, что он мудак, я всегда это знал. Но это знание... блин, оно стиралось под давлением нашего общения, под тем, что было проще не сопротивляться. — Реми, не нужно, — тихо перебил его Лиам, опуская глаза на свои руки. — Мне и так очень стыдно, что ты попал под горячую руку из-за меня. Из-за моих проблем. — Не неси бред, — резко, почти сердито, отрезал Реми. — Тебе бы никто не помог в тот момент. Никто. А я... я уже решил для себя. Все. — Но… Реми, — попытался возразить Лиам. — Да. Я слишком долго прятался в тени. Слишком много, слишком часто врал — себе в первую очередь, тебе, всем вокруг. — Он сглотнул ком в горле, его дыхание на мгновение сбилось. — Конечно, мне нельзя открыться полностью, не сейчас, но... я просто устал. Устал от этого. — Он снова выдохнул, и этот выдох был слышным и облегчающим. — Я хочу, чтобы мы снова были друзьями. Как раньше. А дальше… посмотрим. Как пойдет. Лиам молчал. Слова, которые он хотел сказать, застряли у него где-то глубоко в груди, образуя плотный, горячий ком. Он видел, как трудно давались Реми эти признания: каждый его вздох был натянут, как струна, пальцы, сцепленные в замок, мелко подрагивали, а на глазах, в их влажном блеске, стояли непролитые слезы. — Хах, — истерический, сдавленный смешок сорвался с пересохших губ Лиама. — Тогда добро пожаловать в клуб! В клуб изгоев и неудачников. Места хватит. — Специальное предложение? — Реми наконец поднял на него взгляд, и в его глазах мелькнула знакомая старая искорка. — Как же я могу отказаться от такой щедрости! Лиам медленно протянул руку, лежавшую на одеяле. Он не стал обнимать Реми, просто накрыл своей ладонью его сцепленные пальцы и сжал их. Не сильно. Всего на секунду. Но этого короткого прикосновения, этого жеста оказалось достаточно: то невидимое напряжение, что висело между ними, вдруг растворилось, и воздух в комнате стал казаться теплее, легче. Они еще немного говорили — сбивчиво, перебивая друг друга, с неловкими паузами, но это был первый за долгое время по-настоящему честный разговор. Когда Реми поднялся с кровати, чтобы уйти, он поправил рюкзак на плече и на пороге обернулся. — Если вдруг станет совсем плохо… или просто захочешь потрещать, — сказал он, — позвони. Неважно, когда. Я всё равно буду рядом. Лиам молча кивнул. Это еще не было полным доверием, не было тем мостом, что был разрушен, — но это был первый, самый трудный шаг к нему. Дверь закрылась за Реми с тихим, аккуратным щелчком. В комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она была совершенно иной: не пустой и гнетущей, а наполненной чем-то хрупким, новым и очень важным. Лиам откинулся спиной на подушку, чувствуя, как прохлада ткани просачивается сквозь тонкую футболку. Боль в носу никуда не ушла, она по-прежнему ныла и пульсировала с каждым ударом сердца. Мир за пределами этих четырех стен все так же оставался чужим, сложным и враждебным. Но глубоко внутри, под грудной клеткой, снова теплилось маленькое, но устойчивое ощущение: он больше не один.