Сильнее, чем желания

Утро в доме семьи Харрисов начиналось с привычного, отлаженного ритуала. Воздух на кухне был густым и насыщенным. Слышалось тихое, прерывистое гудение холодильника, вступавшее в диссонанс с ритмичным шипением кофеварки, из которой валил густой пар. За оконным стеклом, заляпанным каплями вчерашнего дождя, доносился нарастающий гул утреннего трафика — первые автомобили разбрызгивали воду из луж на мокром асфальте. Грейс стояла у плиты. Ее темно-синее платье с высоким воротником сидело на ней безупречно, но выдавленная утюгом складка на спине уже успела слегка разойтись. Ее движения были точными и экономичными: она достала из тостера ломтики хлеба с золотисто-коричневой, пузырящейся корочкой, которые громко хрустели при нажатии. Затем она сняла с огня сковороду с омлетом — яичная масса еще пузырилась по краям, издавая легкий треск. На стол она ставила тарелки с аккуратными порциями: омлет, от которого поднимался легкий, маслянистый пар; ломтики хлеба в плетеной хлебнице; миска с вымытыми, блестящими от влаги яблоками и слегка почерневшими у основания бананами. Эйден уже сидел за столом, развалившись на стуле. Его взгляд был прикован к экрану смартфона, пальцы быстро и почти агрессивно листали ленту новостей. Он был одет в помятую рубашку, его волосы торчали в разные стороны, а одна нога была небрежно закинута на другую. Время от времени он тихо хмыкал, комментируя прочитанное. Лиам сидел напротив, его поза была скованной. Он медленно, почти механически, накалывал кусочки омлета на вилку, чувствуя, как металл царапает глазурь тарелки. Еда не вызывала у него аппетита. Но внутри него бушевало что-то новое — его собственные феромоны, обычно тихие и незаметные, сегодня вибрировали иной, более высокой частотой. Это был не страх и не тревога, а отголосок того теплого, розового тумана, что окутывал его после встреч с Уильямам. Отсутствующего Скотта почти не было заметно, если не считать следов грязи от ботинок у двери и едва уловимого, но властного мускусного шлейфа его альфа-феромонов, который обычно давил на Лиама, но сегодня терялся на фоне его внутреннего возбуждения. Грейс приблизилась к столу. Стук ее каблуков по кафельному полу заставил Лиама вздрогнуть. Она поставила перед ним кружку с только что налитым кофе. Обжигающий пар коснулся его кожи, заставив моргнуть. Она оперлась ладонью о край стола, и Лиам заметил, что ногти на ее длинных, ухоженных пальцах были подстрижены ровно и покрыты бесцветным лаком. Кожа ее рук была холодной. — Я очень рада за тебя, Лиам, — произнесла она. Ее голос звучал ровно, но в нем пробивалась непривычная, натянутая теплота, словно она заставляла себя говорить эти слова. Она смотрела на него прямо, приподняв брови в немом вопросе. — Жалоб от академии больше не поступает. Никаких замечаний. Похоже, ты, наконец, взялся за ум. Видимо, начал взрослеть. Лиам вздрогнул так сильно, что вилка в его руке издала тихий звон о тарелку. Тепло от кружки проходило через стол и смешивалось с внезапной волной жара, хлынувшей ему в грудь. Он-то знал правду. Никакого «взросления» не случилось. Были лишь встречи с Уильямом, от которых кружилась голова и учащался пульс, и это странное, новое чувство — что он не просто омега на отведенном ему месте, а человек, чья жизнь имеет ценность и смысл. Но признаться в этом он не мог. Он сглотнул комок в горле, опустил глаза в тарелку, где омлет быстро остывал, превращаясь в безвкусную массу. — Да, мам, — выдавил он, и его голос прозвучал неестественно высоко и слегка дрожал. — Наверное, так. Эйден фыркнул, все еще не отрываясь от телефона. Уголок его рта изогнулся в язвительной усмешке. — Ага, взрослеет, — протянул он лениво, но с явной ехидцой. Он, наконец, поднял глаза и уставился на брата, и в его взгляде читалось хищное, почти голодное любопытство. — Особенно по вечерам это заметно. Очень «сознательно» проводит время. Он сделал громкий глоток кофе и с силой поставил кружку на стол, так что она громко стукнула. Мать, занятая своими мыслями, не уловила подтекста. Она лишь раздраженно поправила прядь волос, снова выбившуюся из гладкого пучка, и повернулась к Эйдену, ее плечи напряглись. — Эйден, хватит ерничать, — сказала она мягко, но ее голос приобрел стальные нотки, не терпящие возражений, хоть и окрашенные усталостью. Она сделала небольшой глоток из своей кружки, поморщившись от горячего кофе. — Ты же видишь, твой брат старается. У него улучшились оценки, он перестал попадать в неприятности. Это главное. У Лиама в груди кольнуло остро и болезненно. Эйден держит его тайну, как заложницу, и может вытащить ее на свет в любой момент. Пальцы Лиама так сильно сжали вилку, что суставы побелели. Он молча кивнул, снова принявшись ковырять разодранный омлет, и запах еды внезапно стал тошнотворным, смешиваясь со вкусом страха. Грейс вздохнула, постучав костяшками пальцев по столу. — Кстати, — сказала она, и ее голос ускорился, став каким-то деловым, но в ее глазах мелькнула тень беспокойства — зрачки ненадолго расширились. — Скотт вчера упомянул, что на работе возникли… странные обстоятельства. Он не стал вдаваться в подробности. Надеюсь, это не связано с долгами. Думаю, все обойдется. Она произнесла это скороговоркой, словно стараясь поскорее избавиться от этой мысли, и взяла кусок тоста. Откусив, она небрежно смахла крошки со стола, и Лиам заметил, как напряглись мышцы ее челюсти. Лиам сжал вилку еще крепче, так что рука задрожала. Он промолчал, уставившись в тарелку, где яркие кусочки фруктов казались теперь кричаще-неестественными на фоне обшей серости и напряжения. Его мысли метались к Уильяму, к тому чувству силы и свободы, что дарила ему их связь, к любви, которая, казалось, могла снести любые барьеры. Но здесь, за завтраком, под взглядом брата и уставшей матери, он чувствовал себя беззащитным и маленьким, как никогда.

***

После первых двух уроков, едва прозвенел звонок, Лиам резко поднялся с места, не глядя по сторонам, и, небрежно накинув рюкзак на одно плечо, быстро вышел в коридор. Тяжелая дверь класса с грохотом закрылась за его спиной. Ремни рюкзака впивались в плечо, а сердце бешено колотилось, подгоняя его прочь от этого шума и давки. Коридор был переполнен: ученики сталкивались плечами, громко перекрикивались, их смех и визги сливались в оглушительный гул, отражаясь от голых стен и смешиваясь с густым, тяжелым воздухом, пропитанным запахом пота, парфюма и феромонов всех мастей — доминирующих альфа, нейтральных бета и его собственных, приглушенных омеговских. Он ускорил шаг, почти бежал, его кроссовки громко шлепали по попу. Он резко толкнул тяжелую дверь в библиотеку, и его на мгновение окутала прохлада и тишина. Воздух здесь был другим — сухим, с легким запахом старой бумаги. Гул коридора остался за дверью, словно его выключили. Лишь из дальнего угла доносился едва слышный шелест переворачиваемой страницы, да у стойки библиотекарши равномерно и методично стучали клавиши компьютера, на котором она что-то печатала, не поднимая головы. Не замедляя шага, Лиам направился в самое дальнее крыло, вглубь библиотеки. Здесь было его убежище. Полки стояли так близко друг к другу, что между ними с трудом мог пройти один человек. Высокие стеллажи, забитые книгами до самого потолка, поглощали свет. Лампы дневного света под потолком горели тускло и тихо гудели, отбрасывая на пол длинные, искаженные тени, в которых тонули ряды переплетов. Воздух здесь был гуще, пропитанный вековой пылью, которая лежала на корешках ровным серым слоем, и сладковатым запахом стареющей, крошащейся бумаги. От сырых стен в углах пахло затхлостью и легкой плесенью. Лиам медленно шел между стеллажами, проводя кончиками пальцев по корешкам. Он чувствовал под кожей шершавую ткань, холодную кожу, гладкий картон. Пыль оседала на его ладонях, вызывая легкое покалывание. Наконец, он нашел то, что искал — массивный том по истории в потрескавшемся кожаном переплете. Книга была тяжелой и теплой на ощупь, будто впитала в себя тепло от долгого хранения. Позолоченные буквы на корешке почти стерлись, но название еще угадывалось. Он забрался в самый дальний угол, за высокий стеллаж с архивными подшивками, где его точно никто не найдет. Скользнув по стене на пол, он прислонился спиной к прохладной деревянной полке, положил книгу на согнутые колени и осторожно открыл ее. Страницы с сухим шелестом разошлись, и его взгляд упал на начало главы о короле Арисе. Текст повествовал о древнем королевстве, раздираемом бесконечными междоусобными войнами. Король Арис правил железной рукой, его решения были безжалостны и быстры, а армия, преданная ему до мозга костей, считалась непобедимой. Но главное внимание в этой главе уделялось не ему, а его младшему сыну, принцу Элиану. И здесь летописец делал нечто невероятное — он не просто упоминал, а с гордостью подчеркивал, что принц Элиан был омегой. В ту жестокую эпоху это было неслыханно. Но король Арис, вопреки всем традициям, не стал прятать сына в гинекее, не ограничил его круг обязанностей церемониями и воспитанием наследников. Вместо этого он с малых лет усадил его за изучение военных стратегий и тактики, позволил присутствовать на советах полководцев. В книге подробно описывалось, как восьмилетний Элиан обыгрывал в шахматы седовласых генералов, как в десять лет он указал на фатальную ошибку в диспозиции войск на песочной карте. А в тринадцать, во время знаменитой битвы при Риверфорде, именно он, выслушав доклады разведки о непроходимых болотах на фланге противника, предложил рискованный план: провести ударный отряд через эти самые топи, считавшиеся гиблым местом. Ветер и дождь, скрывавшие шум их продвижения, помогли им выйти в тыл врага и посеять панику, что и решило исход битвы с минимальными потерями. С тех пор за Элианом и закрепилось прозвище «Тихий Ветер» — его стратегии были неочевидны, тихи, как дуновение, но неумолимы и разрушительны, как ураган. С годами его влияние только росло. Он предотвратил несколько крупных войн, находя дипломатические решения там, где другие видели только путь меча. После смерти короля Ариса он не был отстранен от власти, а стал регентом и главным советником при своих племянниках-альфах. Летописец с восхищением писал, что феромоны принца Элиана, хоть и несли в себе мягкость омеги, внушали окружающим не меньший трепет, чем свирепая аура самого грозного альфа-воина. Враги боялись его острого ума больше, чем стальных клинков его армии. В книге даже приводились цитаты из его речей: «Статус — это не цепь, что сковывает волю, а инструмент в руках разума. Мечом можно рубить дрова, а можно вершить судьбы королевств. Все зависит от руки, что его держит». Его собственной жизнью это подтверждалось: он заключил брак с прославленным альфа-генералом, их союз был крепок и уважаем, а их дети выросли сильными и мудрыми лидерами. Лиам перелистывал страницу за страницей, его пальцы оставляли влажные следы на пожелтевшей бумаге. Он хмурился все сильнее, его губы плотно сжались, а между бровей залегла глубокая складка. «Конечно, ему все позволили, — ядовито подумал он, чувствуя, как горечь подкатывает к горлу. — Он был принцем. Сын короля. У него с рождения было право на исключение. А попробовал бы он родиться в наше время, в такой же семье, как моя... Ему бы с младших классов втолковывали, как правильно сидеть, улыбаться и не перечить альфам. Ему бы указали его «естественное» место — в тени, на кухне, в детской. А я... я сейчас прячусь здесь, в пыльном углу, потому что в коридоре на меня смотрят как на ошибку природы. И даже Уильям... все это наше общение — это просто розовый туман, прекрасный мираж. Он делает мир ярче, но он не меняет правил. Стоит ему исчезнуть — и я снова стану никем. Невидимкой. Пятном на ландшафте.» Внезапно тихий голос вырвал его из водоворота мрачных мыслей: — Лиам? Он вздрогнул так сильно, что книга чуть не с грохотом свалилась с его колен. Он резко захлопнул ее, и звук удара тяжелого переплета гулко раскатился под сводами тихой библиотеки. Перед ним стояла Хелен. Она подошла так бесшумно, что он не услышал ее шагов на мягком ковре. Ее сумка болталась на плече, а пальцы поправляли сползшие на кончик носа очки. На ее лице играла привычная улыбка, но в глазах, внимательно смотревших на него, он уловил легкую тень беспокойства. — О, Хелен. Привет, — проговорил он, и его голос прозвучал хрипло. Он откашлялся, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Я... просто читаю. Она кивнула, и ее улыбка стала чуть теплее. Она легко присела рядом с ним на корточки, положив сумку на пол. Ее пальцы сплелись на коленях. — Ты давно не приходил в клуб. Мы по тебе скучаем. Завтра у нас собрание, будем разбирать новый сценарий для дискуссии. Приходи, а? — она посмотрела на него прямо, и в ее взгляде была искренняя надежда. — Будет интересно. И мы могли бы просто... поговорить. Как раньше. Лиам замер. Его пальцы с такой силой впились в переплет книги, что кожаный корешок жалобно скрипнул. Он опустил глаза, рассматривая узоры пыли на полу. — Я... посмотрю по времени, — уклончиво пробормотал он, тщательно подбирая слова. — Сейчас много занятий. Может, в следующий раз. Хелен тихо вздохнула, и он увидел, как ее плечи слегка опустились. Она поднялась, отряхнув пыль с брюк. — Ладно. Я не буду настаивать. Но если передумаешь — мы будем тебе рады. Ты же знаешь, где мы собираемся. — Она подхватила свою сумку и, в последний раз мягко улыбнувшись ему, развернулась и ушла. Ее шаги быстро затихли в лабиринте стеллажей. Лиам остался один. Глубокая, звенящая тишина вновь обволакивала его, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов где-то далеко и собственным шумом в ушах. Он глубоко вздохнул, и пыльный воздух защекотал ему ноздри. Он снова открыл книгу на странице о принце Элиане, но слова теперь расплывались перед глазами. Он уже не читал, а просто сидел, прислонившись головой к полке, прислушиваясь к тишине и к собственным мыслям, которые, словно заезженная пластинка, крутились вокруг одного и того же: о далеком, блистательном принце и о своем собственном, таком тесном и неуютном мире.

***

Павильон академии гудел, как гигантский растревоженный улей. Звуки сталкивались друг с другом, создавая оглушительную какофонию: десятки голосов, перекрикивающихся через весь зал, сливались с глухим топотом множества ног по прорезиненному покрытию пола и скрипящим, царапающим шумом передвигаемых по всем направлениям столов и стульев. Воздух был плотным и тяжелым, его слоями можно было почти физически ощутить. Нижней, густой нотой висел едкий, химический запах свежей краски, которой покрывали вывески и растяжки. К нему примешивался приторно-сладкий аромат расставленных на столах ваз с леденцами и печеньем, а над всем этим парил знакомый, соленый и немного кисловатый запах пота, исходивший от десятков разгоряченных, активно двигающихся тел. Повсюду кипела деятельность. У стен возвышались стремянки, на которых, покачиваясь, стояли ученики. Их руки, вымазанные в клею и краске, дрожали от напряжения, пока они прибивали к потолочным балкам длинные, пестрые бумажные гирлянды. Звонкие удары молотков по гвоздям эхом разносились под сводами павильона. На полу, раскинув огромные листы ватмана, сидели и стояли «художники». Они с азартом водили по бумаге толстыми фломастерами, оставляя жирные, яркие следы. Бумага мялась и рвалась под их нажимом, а их разговоры и смех постоянно прерывались выкриками: «Кисть с синей передай!», «Кто взял мою линейку?», «Этот шрифт ужасно кривой, нужно переделать!». В центре зала другая группа возилась с каркасами для палаток. Слышалось громкое, грубое шуршание плотного брезента, когда его разворачивали, и резкие, металлические щелчки и скрипы трубок, которые пытались соединить в единую конструкцию. Кто-то, красный от натуги, пыхтел, затягивая узлы на веревках-растяжках, которые больно врезались в незащищенные ладони. Все это безумие было посвящено подготовке к грядущему фестивалю — грандиозному событию, которое должно было стереть скуку рутины танцами, едой, играми и кульминационным спортивным матчем. Лиам стоял в одной из таких групп, сжимая в пальцах тяжелый, грубый край брезентовой палатки. Ткань была шершавой и пахла пылью и затхлостью школьного склада. Он изо всех сил тянул ее на себя, чувствуя, как напрягаются мышцы на его предплечьях и плечах, как начинает ныть спина. Краем глаза он наблюдал за Итаном, который царил на другом конце павильона. Тот громко хохотал в окружении своей неизменной свиты, хлопал товарищей по спине, что-то оживленно рассказывая, размахивая руками. Его лицо было раскрасневшимся от возбуждения, смех — громким и властным, заставляющим всех вокруг вторить ему. Итан легко перемещался от одной задачи к другой: пару минут назад он что-то кричал ребятам с гирляндами, а теперь уже помогал держать каркас палатки. Он был солнцем, вокруг которого вращалась эта маленькая вселенная, и все в его орбите выглядели расслабленными и счастливыми, будто праздник уже наступил лично для них. И в этот момент Лиам с особой остротой ощутил разделение мира. Одна его часть — это ребята вроде Итана. Их лица сияли азартом и радостью, они сновали по залу, их энергия наполняла пространство, превращая работу в веселое приключение. Они были частью этого целого. А он, Лиам, чувствовал себя посторонним наблюдателем, незваным гостем на чужом пиру. Он опустил взгляд, его плечи инстинктивно сжались, и он с еще большим усердием впился пальцами в грубый брезент, пытаясь заглушить внутренний голос, который нашептывал: «Почему я всегда в стороне? Они все так легко соединяются, будто между ними нет никаких барьеров. А я... я всего лишь омега, который должен быть тихим, незаметным, не мешать». Но затем, как спасительный луч, в его сознании всплыл образ Уильяма. Его спокойная улыбка. Теплый, мускусный, древесный запах его феромонов, который Лиам мог вспомнить в мельчайших деталях. Эти воспоминания действовали на него как волшебный фильтр: сквозь них краски вокруг становились насыщеннее, звуки — хоть и оставались громкими — уже не резали слух так остро. Мысль об Уильяме, о том, как тот смотрит на него, словно не замечая всех этих глупых, навязанных правил, заставляла чувство одиночества отступать. «Может быть, однажды, — подумал он, — я смогу быть таким же свободным, как он. Прямо сейчас, думая о нем, я уже чувствую себя чуть свободнее». Он с силой рванул брезент на себя, и его пальцы, скользнув по влажной от пота ткани, соскочили с края. Он быстро вытер ладонь о грубую ткань своих джинсов, стараясь, чтобы это не выглядело как проявление слабости. — Лиам, ты как? Выглядишь уставшим, — раздался рядом чей-то голос. Он быстро, почти машинально кивнул, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. — Да, все в порядке, — пробормотал он, отводя взгляд. — Просто сосредоточился. Но внутри он продолжал цепляться за образ Уильяма. Запах его альфа-феромонов в памяти, странным образом, не давил, а успокаивал, создавая невидимый щит между ним и этим шумным, чужим миром. Атмосфера в павильоне была по-прежнему живой, хаотичной и полной энергии, но для Лиама она теперь была лишь фоном, на котором он балансировал, ожидая, когда спасительный «туман» его мыслей снова сделает все вокруг ярче и терпимее.

***

Класс был наполнен тихим гулом голосов, которые перешёптывались между партами, и скрипом мелков по доске, где учитель выводил формулы длинными белыми линиями, оставляя следы пыли, которая оседала на пол. Воздух пах мелом, смешанным с запахом свежих тетрадей и лёгким потом от ребят, сидевших близко друг к другу, а также от старой бумаги, которая слегка пожелтела на краях. Повсюду мелькали формулы — алгебраические уравнения с x и y, такие как a равно b плюс c в квадрате, схемы с кругами и стрелками, показывающими векторы в физике, цифры, написанные чёрным маркером на доске, и учитель диктовал их сухим голосом, монотонным и ровным, без пауз, его слова эхом разносились по рядам: «Запишите теорему Пифагора: гипотенуза равна сумме квадратов катетов», а его рука с мелком двигалась быстро, стирая старые записи и оставляя новые, пыль от мела летела в воздух, заставляя кого-то кашлянуть. Лиам сидел за партой в середине ряда, его пальцы сжимали ручку, которая была гладкой и прохладной на ощупь, и он записывал автоматически, его рука двигалась по тетради, оставляя ровные строчки цифр и символов, таких как интегралы от x в степени n или уравнения с неизвестными, но он почти не включался в процесс. Его глаза блуждали по странице, но мысли были далеко, и он машинально черкал карандашом по краю страницы, рисуя маленькие каракули — кружочки и линии, которые ничего не значили. Он ёрзал на стуле, его ноги под партой слегка покачивались, а он смотрел в окно, где виднелись деревья, качающиеся на ветру, и солнечный свет проникал сквозь стекло, отражаясь бликами на его тетради. Кто-то рядом кашлянул, и Лиам вздрогнул, быстро вернувшись к записи, но его внимание снова ускользало, и он продолжал писать, не глядя, его пальцы слегка дрожали от отвлечённости. Голова была где-то в другом месте, наполненная мыслями о предстоящей встрече с Уильямом после уроков, как они могли бы прогуляться по парку, разговаривая о фильмах или книгах, и его улыбка, которая делала день ярче, звуки птиц громче. Он представлял, как они сидят на скамейке, его рука в руке Уильяма, тёплая и сильная, и разговоры о простых вещах, без сложностей, просто радость от общения. Лиам улыбнулся про себя, его щёки слегка покраснели от неловкости, когда он представил, как они смеются над какой-то шуткой, и он игнорировал шепотки одноклассников, которые иногда замечали его рассеянность. Учитель продолжал диктовать, его голос становился чуть громче: «Не забудьте скобки в уравнении», а Лиам кивнул, записывая, но его мысли кружили вокруг Уильяма, делая этот скучный урок чуть менее серым, наполняя его тайным теплом, которое заставляло его сердце биться чаще, даже когда он сидел неподвижно, уставившись в тетрадь. Атмосфера класса была обычной — ребята перешёптывались, кто-то зевал, листая учебник, страницы которого шуршали, а ногти царапали по столу, но для Лиама она оживала от воспоминаний, делая формулы и схемы второстепенными, пока он ждал, когда урок закончится и он сможет снова увидеть Уильяма, чьё присутствие делало весь день ярче. Он записывал очередную теорему, такую как закон Ньютона о гравитации, где сила пропорциональна массам и обратно пропорциональна квадрату расстояния, его ручка скрипела по бумаге, но голова была занята мыслями о том, как Уильям объясняет что-то простое, его голос низкий и спокойный, и Лиам чувствовал лёгкое волнение, которое мешало сосредоточиться на чистой теории, полной цифр и схем. Он быстро перевернул страницу, его пальцы коснулись края тетради, и он вздохнул тихо, стараясь вернуться к уроку, но мысли об Уильяме возвращались, делая формулы менее важными, пока класс продолжал гудеть вокруг него.

***

Физкультура стала тем пунктом в расписании, когда весь день достигал своего пика напряжения. Три класса одновременно заполнили спортивный зал, и воздух в нем стал густым и тяжелым. Он был насыщен запахом пота — свежего, выступавшего на разгоряченных телах, и въевшегося в стены за годы занятий, — который смешивался с резиновым духом покрытия пола и едким, химическим ароматом дезинфицирующего средства. Уборщики старательно протирали им стены и скамейки, но он не мог перебить стойкий запах покрытия, годами впитывавшего соли и влагу. Зал был огромным пространством под высокими, закопченными потолками, где любой звук, отражаясь от голых стен, превращался в гулкое эхо. Флуоресцентные лампы, мерцая, заливали все желтоватым, безжизненным светом, который падал широкими полосами на пол, выхватывая из полумрака группы учеников. Они толпились у распашных дверей, смеясь, крича и толкаясь. Их голоса — перекрики, взрывы смеха, отрывистые команды — сливались в сплошной, оглушительный гул, который нарастал, как морской прибой. Парни и девушки в разношерстной спортивной форме, с лицами, покрасневшими от беготни по коридорам, заполняли пространство. Их кроссовки противно скрипели по линолеуму, а сброшенные в углу рюкзаки издавали шуршание, когда кто-то случайно задевал их ногой. Общий шум, усугубляемый визгами и хлопками, становился почти невыносимым. В этот хаос властно вошел мистер Спаркс. Его широкая, мощная фигура в спортивном костюме сразу привлекла внимание. Свисток на шнурке болтался у него на шее. Он вышел на центр зала и дважды, с силой, хлопнул в ладоши. Звук хлопков был резким и сухим. — Так, тишина! — его голос, и без того громкий, в акустике зала прозвучал как удар грома, на мгновение перекрыв общий гул. — Сегодня играем в вышибалы! Делимся на две команды! Он поднял руку, указывая на нарисованные на полу линии и круги для разминки, и начал быстро, почти машинально, зачитывать фамилии, тыча пальцем в сторону то одной, то другой части зала. Он перемещался по пространству тяжелыми, уверенными шагами, его ботинки гулко стучали по полу. От жары и напряжения по его вискам струился пот. Лиам стоял в стороне, скрестив руки на груди. Он чувствовал, как его сердце бьется чуть чаще и громче обычного, предвосхищая неизбежную активность. Его мысли, как часто бывало, пытались унестись подальше от этого шума и давки. К его удивлению, он оказался в одной команде с Реми. Тот стоял неподалеку, его поза была расслабленной, и он лишь коротко кивнул, когда мистер Спаркс назвал их фамилии. Внезапно Реми слегка толкнул Лиама локтем в бок. — Не волнуйся, мы их сделаем, — произнес он, и в его голосе сквозь обычную сдержанность пробилась уверенность, окрашенная легким смешком. По другую сторону зала, в стане противников, как вкопанный, стоял Итан. Их взгляды встретились на долю секунды, и Лиам почувствовал, как по его спине пробежал холодок, знакомое неприятное ощущение. Его руки непроизвольно сжались в кулаки. В памяти всплыли прошлые стычки, каждая насмешка, каждый унизительный толчок. Напряжение, исходившее от Итана, витало в воздухе, делая и без того заряженную атмосферу еще более гнетущей. Игра началась с резкого, пронзительного свистка мистера Спаркса. Звук эхом прокатился под сводами зала. Тяжелые кожаные мячи, с шершавыми, выпуклыми швами, тут же понеслись через разделительную линию. Их удары о стены отдавались глухими, хлесткими шлепками. Зал взорвался криками. Ребята с визгами уворачивались, отвечали бросками, их ноги тяжело топали по полу, кроссовки пронзительно скрипели и скользили. Воздух свистел, рассекаемый летящими с большой силой мячами, заставляя игроков пригибаться, отскакивать, падать на колени. Итан сосредоточил свое внимание на Лиаме. Его броски были не просто частью игры; это были выверенные, почти хищные атаки. Каждый размах его руки, каждый бросок был наполнен желанием доказать превосходство, унизить. Его лицо искажала злая гримаса, когда он замахивался, и мяч, с свистом разрезая воздух, летел точно в цель. Лиам изворачивался всем телом: резко прыгал влево, отскакивал вправо, приседал. Его дыхание сбивалось, становилось частым и поверхностным, пот ручьями стекал по вискам, заливая глаза. Он слышал ободряющие крики своей команды, но Итан не унимался. Его глаза горели холодным огнем, и он бросал снова и снова. Один из мячей с силой ударился о пол в сантиметрах от ноги Лиама, отскочил и покатился под скамейку. Лиам из последних сил пытался держаться. Мышцы ног и спины горели от напряжения, адреналин пульсировал в висках. Но в самый неподходящий момент его кроссовок зацепился за чей-то забытый на полу рюкзак. Нога подкосилась, он потерял равновесие и, беспомощно взмахнув руками, полетел вперед. В этот миг очередной мяч, пущенный рукой Итана, с силой врезался ему прямо в лицо. Удар был страшной силы. Твердая, почти негнущаяся поверхность мяча пришлась точно по переносице. Раздался короткий, влажный хруст, оглушительно громкий в его собственных ушах. Боль вспыхнула мгновенно — острая, ослепляющая, разливаясь горячей волной по всему лицу. Из ноздрей хлынула кровь, теплая, соленая и липкая. Она залила верхнюю губу, подбородок, каплями падала на майку. Резкий, металлический запах крови смешался с запахом пота и пыли. Лиам инстинктивно зажмурился, из глаз брызнули слезы. Он пошатнулся, его рука вцепилась в распухший, онемевший нос. Боль пульсировала с каждым ударом сердца, заставляя его корчить гримасы. — Харрис! В медпункт, немедленно! — рявкнул мистер Спаркс, его голос снова перекрыл шум. Он резко свистнул в свисток, останавливая игру, и быстрыми шагами направился к Лиаму, его лицо было мрачным. Он протянул руку, чтобы взять Лиама за плечо, но тот, зашмыгав кровью, резко отмахнулся. Дышать было трудно, каждое движение отзывалось новой волной боли. Прикрывая окровавленное лицо ладонью, Лиам зашагал к выходу. Его шаги были неуверенными, он спотыкался на ровном месте, голова кружилась от боли и шока. Он чувствовал на себе десятки глаз, слышал приглушенные шепоты, но вдруг рядом оказался Реми. Его рука легла Лиаму на плечо — не грубо, но крепко и уверенно. Пальцы впились в мышцу, не давая упасть. — Отстань, — хрипло просипел Лиам, пытаясь вырваться и снова отмахиваясь свободной рукой. — Заткнись и иди, — отрезал Реми. Его голос был тихим, но твердым, не терпящим возражений. Он сильнее сжал пальцы на плече Лиама, развернул его и, подхватив под локоть, повел к двери. Его шаги были быстрыми и целенаправленными. Он не тащил, но и не отпускал, служа живым костылем. Лиам, сквозь туман боли и унижения, чувствовал это странное поддержание. И, подавленный, позволил вести себя, чувствуя, как тепло от руки Реми противостоит леденящему холоду, идущему изнутри.

***

Дверь в медкабинет с громким, пронзительным скрипом поддалась под напором плеча Реми, и они ввалились внутрь, резко сменив оглушительный гул спортзала на давящую, почти звенящую тишину. Воздух здесь был холодным и стерильным, с резким, химическим запахом антисептика, который обжигал слизистую ноздрей. Он смешивался со сладковатым, тошнотворным духом медицинского спирта, исходившего от шкафов с инструментами. Белые, почти сияющие стены были пустынны, если не считать поблекших плакатов о первой помощи, кое-как прилепленных скотчем, края которого заворачивались и желтели. Ровный, безжизненный свет люминесцентных ламп заливал комнату, отбрасывая резкие тени на металлическую кушетку, застеленную хрустящей, шуршащей под каждым движением медицинской бумагой. В углу, у стены, стоял серый металлический стол с аптечкой. Его дверца была приоткрыта, и внутри угадывались стерильные бинты в индивидуальных упаковках, рулоны пластыря и бутылочки с коричневым йодом. Рядом, над раковиной из нержавеющей стали, капал кран. Одинаковые, размеренные капли падали в пустую эмалированную чашу, и их звонкий, металлический стук эхом отдавался в гробовой тишине, лишь подчеркивая напряженное молчание между ними. Реми с силой, почти захлопнув дверь, резко повернул ручку. Слышен был короткий, сухой щелчок замка. Он быстрыми, но сбивчивыми шагами подошел к кушетке, его дыхание было частым и прерывистым. Без лишних слов он схватил Лиама за запястье. Его пальцы были горячими и влажными от пота, сжались они с такой силой, что костяшки побелели, и он грубо потянул Лиама вниз, заставляя того плюхнуться на кушетку. Бумага под ним громко зашуршала и смялась. Лиам рухнул на холодную поверхность, все его тело было одним сплошным напряженным узлом. Лицо пылало от боли, из носа по-прежнему сочилась алая, липкая кровь, она текла по его подбородку, капала на белую бумагу, оставляя ржавые пятна. Голова кружилась, в висках стучало. Он резко, с силой, дернулся и оттолкнул Реми, его ладонь со всего размаху ударила друга по плечу. — Я не просил тебя о помощи! — просипел Лиам сквозь стиснутые зубы. Его голос был хриплым, сдавленным яростью. Он отвернулся, уставившись в идеально чистый, холодный пол, его ноги непроизвольно дергались, пытаясь подняться, но острая, пульсирующая боль в переносице заставляла его сжаться и зажмуриться. Реми не отступил. Его собственные руки заметно дрожали, когда он рывком распахнул дверцу аптечки. Металл жалобно скрипнул. Он схватил первую попавшуюся пачку стерильных салфеток, так сильно сжал ее, что упаковка затрещала, и, развернувшись, с силой прижал белую бумагу к окровавленному носу Лиама. Его ладонь легла на щеку Лиама, пальцы впились в кожу — жест, в котором странно сочетались грубость и попытка заботы. Лиам резко дернул головой, отбрасывая его руку. Салфетка упала на пол, мгновенно пропитавшись алым. — Уйди! — голос Лиама сорвался, став громким и визгливым. Он снова вытер кровь рукавом своей майки, ткань моментально впитала жидкость, расплывшись темно-багровым пятном. Он смотрел на Реми, и в его глазах пылала смесь физической боли и старой, застарелой злобы. Все обиды, все колкие слова, брошенные когда-то, все дни молчания и нарочитого избегания друг друга в школьных коридорах — все это висело в стерильном воздухе медкабинета, сгущая его, делая каждое движение тяжелым. — Пока никто не увидел тебя здесь со мной. Убирайся. Реми замер на месте. Его грудь сильно вздымалась, он сделал глубокий, судорожный вдох. Его пальцы сжались в бессильные кулаки, ногти так сильно впились в ладони, что чуть не проткнули кожу. Он сделал резкий шаг вперед, его тень накрыла Лиама, отбрасывая мрак на его окровавленное лицо. — Хватит! — крикнул Реми, и его голос, сорвавшийся и громкий, оглушительно прозвучал в маленькой комнате. Он со всей силы хлопнул ладонью по металлическому краю кушетки рядом с Лиамом. Звук удара, как выстрел, эхом отразился от голых стен. Реми наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от Лиама, дыхание — горячее и прерывистое — обжигало кожу. — Это уже ни в какие ворота не лезет! Мы ведем себя как последние идиоты! Дай мне сказать, черт тебя дери! Дай мне просто объясниться! Лиам болезненно усмехнулся, его искривленные, окровавленные губы обнажили сжатые зубы. Он откинулся назад, на холодную стену, ощущая, как леденистый металл проникает сквозь тонкую ткань рубашки. Он скрестил руки на груди, пытаясь скрыть дрожь, и почувствовал, как сердце колотится где-то в горле — дикая смесь ярости и просыпающегося любопытства. — Объясниться? — с насмешкой, окрашенной глубочайшей усталостью, передразнил он. Его взгляд скользнул по Реми, отмечая, как тот нервно, безостановочно теребит и комкает край своей футболки. — После всего, что ты наговорил? Ты правда думаешь, что какие-то слова теперь что-то исправят? Реми кивнул, его голова низко опустилась. Он сделал еще один глубокий, свистящий вдох и медленно, с усилием выдохнул. Когда он заговорил снова, его голос был прерывистым, каждое слово давалось ему с видимым трудом, будто он вытаскивал из себя раскаленные угли. — Прости. — это прозвучало тихо, но отчетливо. — В тот день... я наговорил лишнего. Ужасного. Я не думаю так о тебе, Лиам. Честно. Просто... я сорвался. Понимаешь, это... это вечное давление. Оно накапливается, копится где-то внутри, а потом... потом я выплеснул его на тебя. Но ты... ты должен понять, почему я вел себя как последний мудак. Он замолчал. Его плечи сжались, будто под невидимой тяжестью. Он отвернулся, уставившись в закрытое жалюзи окно, за которым полоски света лежали на полу. Он сделал нерешительный шаг к двери, его пальцы потянулись к холодной металлической ручке, но замерли в сантиметре от нее. Все его тело напряглось и застыло. Затем он резко, почти импульсивно, повернулся обратно. Его глаза были наполнены слезами, он быстро, по-юношески неуклюже, смахнул их тыльной стороной ладони. И заговорил снова, его голос опустился до сдавленного шепота, но слова неслись лавиной, будто плотина прорвалась, и он был уже не в силах сдержать этот поток. — Ты же знаешь... ты же знаешь, что я... не тот, за кого себя выдаю. — он почти задохнулся. — До тебя... до тебя это знали всего четыре человека на свете. Официально... в моих документах... я бета. Родители... они купили эти анализы, подкупили врачей, чтобы те подделали все. Администрация академии ничего не знает. Никто не знает. А эти таблетки, которые я глотаю... — его голос дрогнул, — они выжигают меня изнутри. Они стоят мне здоровья, но у меня... у меня просто нет выбора. Мои родители... они хотели идеального сына. Наследника. А получили... меня. «Бракованного». Они пытаются лепить из меня того, кем я не являюсь, а я... — его дыхание перехватило, — я даже быть собой не могу. Недавно... недавно они сказали... что нашли какого-то хирурга. За границей. Чтобы... чтобы «исправить» меня. Удалить омеговские железы. Чтобы сделать меня «нормальным». Окончательно. Последние слова вырвались у него с надрывным, детским всхлипом. Его голос окончательно сломался. Слезы, которые он больше не мог сдерживать, хлынули по его щекам ручьями. Он вытер их грязным рукавом, ткань тут же промокла, но слезы не прекращались. Он отвернулся, его плечи тряслись от беззвучных рыданий, он прикусил губу до крови, пытаясь заглушить их. Лиам сидел, ошеломленный. Его собственная, еще недавно невыносимая боль в носу вдруг отступила на второй план, став мелким, незначительным неудобством. Он смотрел на сгорбленную, трясущуюся спину Реми, видел, как тот сжимает кулаки так, что вот-вот хрустнут кости. Слова застряли у Лиама в горле комом. Медленно, почти механически, он опустил окровавленную салфетку, которую все еще сжимал в руке. Липкая, алая бумага упала на пол. Он встал. Его ноги, все еще ватные, сделали шаг, затем другой. И он обнял Реми. Обнял крепко, по-мужски, его руки обхватили напряженные плечи друга, пальцы впились в мятый материал футболки. Реми вздрогнул всем телом, его мускулы напряглись до предела, он попытался вырваться, оттолкнуть — инстинктивная реакция. Но затем что-то в нем сломалось. Он обмяк, и его лицо, горячее и мокрое от слез, уткнулось в плечо Лиама. Лиам почувствовал, как мелкая дрожь бежит по всему телу Реми, его дыхание было неровным, прерывистым, горячие выдохи обжигали кожу на шее. Так они простояли несколько минут, не двигаясь. Металлическая кушетка тихо поскрипывала под их весом. Давящая тишина медкабинета была теперь наполнена лишь звуком их дыхания, смешанного — одного тяжелого и уставшего, другого — сбивчивого и рыдающего. И все так же, как метроном, в раковине падала капля за каплей, отсчитывая секунды этого странного, хрупкого перемирия. Наконец Реми отстранился. Его лицо было распухшим и красным, глаза заплывшими. Он с силой, по-детски, шмыгнул носом и вытер его уже грязным, мокрым рукавом. Лиам смотрел на него, и в его голове, еще несколько минут назад полной лишь гнева, теперь царил хаос из обломков старых обид и новой, оглушительной правды. — Ты сильный, Реми, — тихо, но очень четко сказал Лиам. Его голос потерял всю свою прежнюю едкость, в нем звучала только усталость и какая-то странная, взрослая серьезность. Он не убирал руку с плеча друга, и его пальцы все еще сжимали ткань его футболки, как бы передавая ту опору, которой у них обоих так не хватало. — Мы... мы что-нибудь придумаем. Слышишь? Никто не имеет права решать за тебя, кто ты. Ты не один. Больше не один. Реми слабо, почти незаметно кивнул, снова опустив голову. Его руки все еще слегка дрожали, но впервые за долгие недели между ними не было той невидимой, ледяной стены. Были лишь два подростка, измотанные и израненные — один физически, другой душевно, — но нашедшие в себе силы поделиться этой болью друг с другом. Воздух в кабинете все еще был тяжелым, но теперь эта тяжесть была общей, и дышать ею стало чуть легче. Реми глубоко, с облегчением вздохнул, и его плечи, наконец, расслабились. Он посмотрел на Лиама, и в его заплаканных глазах читалась не просто благодарность, а что-то большее — надежда. — Спасибо, — прошептал он, и его голос был хриплым от слез. — Что выслушал. Я... я боялся сказать это кому бы то ни было. Даже самому себе. Лиам снова кивнул, его рука так и осталась лежать на плече Реми. Они еще немного постояли в тишине, слушая, как из-за двери доносится приглушенный, но неумолимый гул спортзала — звук того мира, который ждал их за пределами этой комнаты, мира, который внезапно показался им обоим не таким уж и враждебным.