Сильнее, чем желания

Дверь в кабинет отца отворилась с тихим скрипом, и Лиам переступил порог, его ботинки слегка прошуршали по ковру. Тяжелый, густой воздух комнаты ударил ему в лицо сразу, как будто он вошёл в другое пространство. Воздух был насыщен запахом старой полированной древесины, табака и чем-то ещё — резким, давящим ароматом, который он с детства узнавал с замиранием сердца: запахом альфы в гневе, феромонами ярости и бескомпромиссной власти. Лиам вдохнул глубже, и этот запах проник в его лёгкие, вызывая лёгкую тошноту, его пульс участился, а ладони стали влажными. Он оглянулся по сторонам — массивный дубовый стол стоял посередине, заваленный бумагами и пресс-папье, а на полках вдоль стен выстроились книги и папки, их корешки потрескались от времени. Окно было высоким, но шторы наполовину задернуты, пропуская тусклый свет, который падал на пол полосами. Отец не сидел за своим столом. Он стоял у высокого окна, спиной к комнате, его плечи были напряжены под дорогой рубашкой, ткань слегка морщилась на спине. Когда дверь закрылась с мягким щелчком, он медленно, неспешно обернулся. Его лицо, обычно холодное и собранное, сейчас было искажено молчаливой яростью. Глаза, сузившиеся до щелочек, горели холодным огнём, а губы были сжаты в тонкую линию. Лиам замер на месте, его ноги стали тяжёлыми, как будто приклеились к полу, и он почувствовал, как пот стекает по виску. — Ну что, — его голос прозвучал негромко, но каждый слог был отточен, как лезвие. — Опять. Снова. Я получил звонок. От директора академии. Мой сын. Мой омега-сын, — он с силой выдохнул это слово, — снова лезет на рожон, провоцируя альф! Ты совсем не понимаешь, когда с тобой говорят по-человечески?! — Отец сделал несколько резких шагов вперёд, его ботинки стукнули по паркету, и волна его феромонов накатила на Лиама с новой силой. Они давили на психику, вызывая древний, животный страх, желание опустить голову и подчиниться. Лиам почувствовал, как у него слегка подкашиваются ноги, а ладони стали ледяными и влажными. Он сжал кулаки, пытаясь удержать равновесие, но запах стал сильнее, пропитывая воздух, заставляя его глаза слезиться. — Я что, не даю тебе всего?! — голос отца нарастал, превращаясь в громовый раскат. Он ударил кулаком по столешнице, отчего задребезжали стеклянные пресс-папье, одно из них сдвинулось и чуть не упало. Звук удара эхом отдался в комнате, и Лиам вздрогнул, его сердце заколотилось быстрее. — Теплая крыша над головой! Отдельная комната! Горячая еда на столе каждый день! Одежда! Учеба! А ты что? Неблагодарный щенок, который вечно рычит на руку, которая его кормит! Ты не можешь заткнуть свой рот и перестать качать свои никчемные, никому не нужные права! Какую ещё «свободу» ты себе выдумал, а?! — Отец подошёл ближе, его дыхание было горячим и тяжёлым, с запахом кофе и гнева, и Лиам отступил на шаг, его спина ударилась о дверь. Мысли мелькали в голове: вспомнить о Реми, о том, как он стоял рядом сегодня, о Уильяме, который дал ему силу сопротивляться. Но страх перекрывал всё, делая тело вялым, а разум — замутнённым. Лиам попытался что-то сказать, вставить слово в эту бурю, но отец лишь презрительно фыркнул и продолжил, его лицо приблизилось к Лиаму, и тот увидел в его глазах не только гнев, но и усталую, выстраданную ярость. Капли пота блестели на лбу отца, его рубашка слегка прилипла к коже от напряжения. — Ты хоть представляешь, чего мне стоило вытащить наши дела из той ямы, в которую ты их вверг своими прошлыми «подвигами»? Из-за твоих стычек с Бергами мы потеряли два крупных контракта! Два! Я буквально по крупицам, собирал всё заново! И наконец-то, спустя это долгое и унизительное время, у меня появился шанс! Настоящий шанс! — Отец отвернулся, прошёлся по кабинету, его шаги были громкими, ботинки скрипели по паркету, а дыхание было тяжёлым, как будто он только что бежал. Он остановился у окна, посмотрел на улицу, где проезжали машины с гудками, и его плечи опустились на секунду, показывая усталость. — Я нашёл нового партнёра. Серьёзного человека. С деньгами, с связями. И знаешь, что самое ироничное в этой ситуации? — Он снова обернулся к Лиаму, и на его лице появилась удивительная смесь злорадства и отвращения. Глаза отца сузились ещё больше, губы искривились в усмешке. — Этот мужчина, к моему величайшему удивлению, сам, без каких-либо намеков с моей стороны, обмолвился о тебе. — Лиам замер, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холод. Его желудок сжался, дыхание стало прерывистым, и он подумал о Уильяме — о том, как альфа мог бы защитить его, если бы был здесь. Предчувствие беды сжало его горло, сделав голос хриплым. — Он предложил, — отец выдержал паузу, чтобы его слова прозвучали с максимальным эффектом, его голос стал тише, но напряжённее, — взять тебя вторым супругом. В свою семью. В придачу к нашему будущему сотрудничеству. — В комнате повисла гробовая тишина, прерываемая только далёким шумом улицы и тиканьем часов на стене. Лиам почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Его сердце заколотилось в паническом ритме, кровь прилила к голове, вызывая звон в ушах. Он представил незнакомого мужчину, его руки на себе, жизнь в чужой семье, и тошнота подкатила к горлу. Мысли о свободе, которую он искал с Уильямом и Реми, рухнули, сменившись ужасом. — Что? Нет! — вырвалось у него, голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. — Отец, я не хочу! Я не знаю этого человека! Я не могу... Я не буду... — Его руки задрожали, он сжал их в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя следы. Отец шагнул ближе, его тень накрыла Лиама, и запах феромонов стал ещё сильнее, заставляя колени подгибаться. — ЗАТКНИСЬ! — рев отца прозвучал как удар хлыста. Он снова оказался в сантиметрах от Лиама, его феромоны душили, как плотная пелена, проникая в кожу, вызывая дрожь и слабость. Лиам отшатнулся, его спина прижалась к двери, и он почувствовал холод металла сквозь рубашку. — Ты что, не расслышал? Это совсем НЕ ТЕБЕ решать! Ничего ты решать не будешь! Да это ещё и не факт, что всё сложится! Впереди месяцы переговоров, горы бумажной волокиты, прежде чем мы сможем хоть как-то сотрудничать! Но... — Он снова сделал паузу, и его взгляд стал по-настоящему опасным, холодным и расчётливым. Глаза отца были как сталь, без эмоций, и Лиам увидел в них угрозу, которая заставила его замереть. — Знай, парень. Если бы не это... это невероятное, случайное предложение, которое может принести нам выгоду, я бы уже давно... я бы уже давно избавился от тебя. Понял? Или ты думаешь, мне бесконечно удовольствие содержать под своей крышей вечного бунтаря, который только и делает, что позорит нашу фамилию? — Отец отступил на шаг, его дыхание выровнялось, но голос остался низким и угрожающим. Лиам стоял, не в силах пошевелиться, сжавшись под тяжестью этих слов. Его мысли кружились: страх за будущее, гнев на отца, воспоминания о Уильяме, который говорил о выборе. Но отец на этом не остановился. Он снизил голос, и от этого его слова прозвучали ещё страшнее, эхом отдаваясь в ушах Лиама. — И если это предложение по какой-то причине не срастётся... или если ты, своим поведением, его сорвёшь... для тебя у меня припасён другой вариант. Я уже навёл справки. Существует одно... специализированное учреждение. Уединённая школа для трудных омег. Туда не пускают родных. Там нет личных комнат. Там нет никаких «прав» и «свобод». Там есть только дисциплина, послушание и перевоспитание. И они берутся стереть в порошок любое неповиновение. Лишить тебя всего, что ты так презрительно отвергаешь. Абсолютно всего. Подумай об этом. Прежде чем снова открыть свой рот не по делу. — Отец повернулся и медленно пошёл обратно к своему креслу, его шаги были медленными, уверенными, как будто он только что закончил деловую встречу, а не разносил в клочья будущее собственного сына. Кресло скрипнуло, когда он сел, и взял в руки ручку, постукивая ею по столу. — Вон из моего кабинета. И чтобы я больше не слышал о твоих проблемах. У меня и своих достаточно. — Лиам, не помня себя, механически развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тем же скрипом, но давящая тяжесть отцовских слов и его феромонов, казалось, навсегда впиталась в его кожу. Он прислонился к стене в коридоре, его дыхание было тяжёлым, слёзы текли по щекам, а тело дрожало. Мысли о побеге, о Уильяме, который мог бы спасти, смешались с ужасом от угрозы. Напряжение не ушло — оно только усилилось, делая каждый шаг к своей комнате борьбой.

***

Дни начали терять свои четкие границы, сливаясь в непрерывный, ускоряющийся поток. Лиам ловил себя на том, что ему приходится специально смотреть на экран телефона, чтобы вспомнить, какое сегодня число. Приближение фестиваля ощущалось буквально физически — воздух был заряжен беспокойной энергией, словно перед грозой. Академия преобразилась до неузнаваемости, превратившись в гигантский, шумный улей. По главному коридору с грохотом пронесли несколько длинных деревянных щитов, едва не задев витрину с кубками. Двое старшеклассников, кряхтя от натуги, тащили рулон ярко-оранжевой бумаги, которая оставляла за собой цветную пыль. Повсюду сновали ученики с коробками, из которых торчали блестящие ленты и картонные заготовки для украшений. Лиам стоял у большого окна в восточном крыле, наблюдая за этим сумасшедшим домом. Его пальцы так сильно сжали ремень рюкзака, что суставы побелели. Тяжелая сумка врезалась ремнем ему в плечо, вызывая знакомое онемение. Он сделал глубокий вдох, и его нос заполнил сложный коктейль запахов: едкая, резкая краска из только что покрашенной стенки, сладкий, почти приторный дух ванили от подносов с булочками, которые пронесли мимо, и стойкий, неприятный аромат пота и дезодоранта, исходивший от толпы. Запах краски заставил его глаза слезиться, а от запаха еды в животе неприятно засосало. Вдалеке он увидел учителя, который заменял историка, с красным от крика лицом. Тот хлопал в ладоши, пытаясь перекричать гам. — Эй, вы, группа Б! — кричал он, указывая пальцем на кучку растерянных учеников. — Не стойте как вкопанные! Эти щиты должны быть в павильоне через десять минут! Фестиваль через неделю, а мы даже все каркасы не собрали! Двигайтесь! Лиам отвернулся от окна и медленно побрел по коридору. Его ботинки издавали ритмичный скрип по натертому полу, а рюкзак неприятно подпрыгивал на спине с каждым шагом. Он чувствовал, как общая тревога и суета передаются и ему: пульс участился, в висках застучало, а мысли путались, пытаясь составить список дел, которые он не должен был забыть. Но в самом центре этого хаоса, к своему собственному удивлению, он начал ощущать нечто новое — призрачное, но устойчивое чувство, что он больше не одинокий остров, отрезанный от всего мира. Теперь Реми появлялся рядом с ним без всяких приглашений, как само собой разумеющееся. В первые пару дней Лиам замечал, как некоторые оборачиваются. В столовой группа бета-девушек за соседним столом перешептывалась, бросая в их сторону любопытные взгляды. Одна из них что-то сказала, и они все захихикали. Лиам почувствовал, как его уши покраснели, и он опустил глаза в тарелку. Но Реми, сидевший напротив, лишь спокойно отпил сока и пожал плечами. — Не обращай внимания, — сказал он тихо, но четко. — Пусть болтают. У них своего дела нет. Нам-то что с этого? Лиам посмотрел на него, затем кивнул, чувствуя, как камень беспокойства с легким стуком падает с его плеч. И с каждым днем их совместное присутствие становилось все более привычным, обыденным, как цвет стен или расписание звонков. На уроках литературы они занимали одну парту. Рюкзак Реми всегда стоял на полу с правой стороны, а его учебники и тетради были аккуратно сложены в стопку, в отличие от вечно мятых бумаг Лиама. Омега стал замечать мелкие детали: как Реми, погруженный в чтение, непроизвольно проводил рукой по волосам, откидывая непослушную прядь со лба. Как его пальцы, длинные и уверенные, слегка касались страницы, когда он ее перелистывал. Они сидели так близко, что их локти почти соприкасались, и Лиам чувствовал исходящее от Реми спокойное, ровное тепло, которое странным образом умиротворяло его собственную нервную дрожь. В библиотеке они нашли свой угол — самый дальний стол, заставленный высокими стеллажами с пыльными подшивками старых научных журналов. Сюда доносился лишь приглушенный гул из коридора, а главным звуком был шелест переворачиваемых страниц. Солнечный свет, пробиваясь сквозь узкое высокое окно, ложился на стол золотистой полосой, в которой танцевали пылинки. Лиам иногда отвлекался от книги и смотрел, как Реми, нахмурившись, водит пальцем по тексту, тихо выдыхая, когда наконец находит нужную информацию. Однажды, на совместном уроке истории, Лиам, сжав виски пальцами, пытался заставить себя понять запутанные причины Тридцатилетней войны. Текст расплывался перед глазами. Реми, сидевший рядом, тихо усмехнулся. Лиам оторвался от учебника и посмотрел на него. Реми сидел, подперев голову рукой, и его карандаш медленно, почти гипнотически, выводил что-то на чистом поле своей тетради. Лиам слышал тихий скрип грифеля по бумаге. — Знаешь, ты всегда так напрягаешься, — произнес Реми, не отрываясь от своего рисунка. — Будто от того, как ты прочтешь этот параграф, зависит судьба мира. Смотри. Он повернул тетрадь. На полях, рядом с аккуратными столбцами дат и имен, красовалась забавная карикатура. У нарисованного человечка были сильно нахмуренные брови, широко раскрытые, удивленные глаза и плотно сжатый, прямой рот. Это было до боли знакомое выражение лица. Лиам уставился на рисунок, и его сердце на секунду сжалось. Он узнал себя, но в этом утрированном изображении было что-то такое нелепое, что заставило его губы дрогнуть в улыбке. — Я… я так не выгляжу, — фыркнул он, пытаясь сохранить серьезность, но чувствуя, как предательская улыбка тянет уголки рта. Он протянул палец и ткнул в бумагу. — Совсем не похоже. — Ага, конечно, — парировал Реми, забирая тетрадь обратно. Он откинулся на спинке стула, которая жалобно заскрипела, и посмотрел Лиаму прямо в глаза. — Абсолютно не похоже. Ты всегда хмуришься, когда читаешь что-то сложное, прямо как будто слова тебя лично оскорбили. Лиам не сдержал короткий смешок. Его плечи наконец-то расслабились, и камень напряжения внутри, казалось, немного уменьшился. — Ладно, может, чуть-чуть, — сдался он. — Но ты тоже не идеален. Напомнить, как ты вчера на математике спорил? Твое лицо стало краснее, чем его галстук. Реми громко рассмеялся, его смех был таким искренним и громким, что несколько человек обернулись на них. Он понизил голос, но глаза его все еще смеялись. — Эй, я просто отстаивал свою точку зрения! Та теорема была сформулирована неверно, и я это доказал. А ты… ты ко всему относишься так серьезно, будто от каждой оценки зависит твоя жизнь. Расслабься, Лиам. Скоро фестиваль. Может, поучаствуем в чем-нибудь вместе? Вместе веселее. Лиам почувствовал прилив тепла от этого предложения. Его пальцы начали барабанить по крышке парты. — Давай. Я слышал, они набирают помощников на стенд с выпечкой. Или можно помочь с украшением главного зала. — И то, и другое сойдет, — Реми снова взял карандаш и принялся что-то рисовать. — Главное — компания. А помнишь, как мы впервые встретились лицом к лицу? Я тогда был сам не свой, столько глупостей наговорил... Я потом думал, ты меня на дух не переносишь. Лиам вздохнул, его взгляд снова уперся в учебник истории, но он уже не видел слов. — Не переносить? Нет. Я... просто испугался тогда. Всего. А теперь... — он запнулся, подбирая слова, — теперь все по-другому. Теперь нормально. Реми улыбнулся, не широко, но очень искренне. Он на секунду положил свою руку на плечо Лиама — быстро, по-дружески, но это короткое прикосновение говорило больше слов. И они снова засмеялись, тихо, чтобы не мешать другим, но в этом смехе не было и тени былой неловкости. Он был легким и естественным. Лиам чувствовал, как по его щекам разливается тепло, а в груди распространяется приятное, спокойное чувство принадлежности. Он был не один. Эта перемена распространилась и на литературный клуб. Теперь, когда Лиам читал свои тексты, Реми сидел в первом ряду и не молчал. Они располагались в своем обычном кругу в комнатке, стены которой были завешаны потертыми плакатами с портретами писателей. Реми сидел рядом, их колени иногда случайно соприкасались под столом, и он слушал, постукивая подушечками пальцев по столу в такт ритму прозы Лиама. В тот день Лиам дочитал отрывок из своего нового рассказа — мрачную сцену в полуразрушенной оранжерее. В комнате на секунду повисла тишина. Затем Реми выдохнул. — Черт, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, а было что-то вроде уважительного изумления. — Ты пишешь так, будто ты на самом деле живешь внутри этих слов. Это... бесит, честно. Потому что я так не могу. И немного завидно. Лиам смущенно отвел взгляд. Его пальцы сжали лист с текстом, сминая край. — Завидно? — переспросил он. — Да брось. Твои музыка... она такая живая. По сравнению с этим мои строчки — сухие листья. — Неправда, — уверенно парировал Реми, качая головой. Его волосы качнулись ему на лоб. — Ты вкладываешь в это душу, всю себя. А я... я так, балуюсь со словами и нотами. Но слушай, — он наклонился вперед, — вот в этом месте, где герой находит старый журнал. Давай добавим диалог? Не монолог, а именно разговор с самим собой. Сделаем его живее. Лиам почувствовал, как его сердце отозвается учащенным стуком на эту похвалу и предложение о сотрудничестве. — Хорошая идея, — кивнул он, уже мысленно переписывая абзац. — Я подумаю, как это вплести. Реми расплылся в широкой, одобрительной улыбке. Вокруг них другие члены клуба зашумели, обсуждая только что услышанное. Лиам посмотрел на Реми, и в его глазах замерцала безмолвная, но бездонная благодарность. За стенами этой комнаты по-прежнему бушевал хаос академической жизни, но здесь, в этом углу, он нашел свою тихую, надежную гавань. Фестиваль неумолимо приближался, неся с собой обещание новых испытаний, но также и новых разговоров, новых совместных дел, которые сплетали его дружбу с Реми в нечто прочное и неразрывное. Во всей этой суматохе фестиваля Лиам наконец осознал, что Уильям почти исчез из его повседневной жизни. Их общение теперь происходило исключительно через экран телефона. Он ловил себя на том, что постоянно проверял сообщения, надеясь увидеть знакомое имя, но вместо долгожданных встреч получал лишь короткие, хотя и теплые тексты. Лиам сидел за своим столом в комнате, где свет настольной лампы падал на стопку учебников и тетрадей, разбросанных в беспорядке. Его пальцы нервно барабанили по столешнице, пока он ждал. Воздух в комнате был прохладным, с лёгким запахом пыли от старых книг на полке и слабым ароматом чая, который он пил раньше. Каждые несколько минут он брал телефон в руку, его ладонь сжимала гладкий пластиковый корпус, и большим пальцем проводил по экрану, разблокируя его. Сердце слегка ускорялось, когда он видел уведомление, но чаще всего это были сообщения от Реми. Он вздыхал, откладывал телефон в сторону и пытался сосредоточиться на домашнем задании, но мысли постоянно возвращались к Уильяму. Однажды вечером, после ужина, Лиам вернулся в свою комнату. Он откинул мешающий рюкзак подальше, тапочки с глухим стуком упали рядом, и он улёгся на кровать, уставившись в потолок. Матрас слегка прогнулся под его весом, простыня была прохладной и слегка мятой от предыдущих ночей. Комната казалась тихой, только тикали часы на стене, и из коридора доносились далёкие шаги домочадцев. Лиам лежал, скрестив руки за головой, и его глаза блуждали по трещинам на потолке. Он чувствовал, как усталость от дня накапливается в мышцах, но сон не приходил. Вместо этого он потянулся за телефоном, который лежал на прикроватном столике. Экран осветился синим светом, и Лиам увидел новое сообщение. Его пульс участился, он сел, подтянув колени к груди, и прочитал. «Привет. Ты не представляешь, какой здесь завал. Отец свалил на меня все подготовительные документы по новому контракту. Чувствую, будто тону в бумагах.» Лиам с грустью улыбнулся, его губы слегка дрогнули, а пальцы провели по буквам на экране, как будто пытаясь коснуться слов. Он так привык к его присутствию, что теперь остро чувствовал его отсутствие. Воспоминания о прошлых днях нахлынули: как Уильям сидел рядом в библиотеке, его рука случайно касалась руки Лиама, или как они вместе гуляли по парку, и Уильям рассказывал о своих планах. Теперь всё это казалось далёким. Лиам вздохнул, его грудь поднялась и опустилась, и он начал набирать ответ, пальцы быстро стучали по клавишам. «Я понимаю. Очень скучаю по тебе, так не хватает. Хоть бы на пару часов выбраться куда-нибудь.» Он отправил сообщение и стал ждать, держа телефон в руке. Экран погас через минуту, но он не убирал его, пальцы сжимали корпус, чувствуя лёгкое тепло от устройства. Ответ пришел не сразу, с задержкой в несколько минут. Телефон завибрировал в его ладони, и Лиам быстро разблокировал его. «Я бы отдал все за эти пару часов. Но сейчас я буквально прикован к столу. Даже домой привозят папки на проверку. Прости.» Лиам прочитал и откинулся обратно на подушку, его голова запрокинулась, а глаза закрылись на миг. Грусть смешалась с пониманием — он знал, как Уильям относится к своей работе, как он стремится доказать, что он может лучше. Но это не делало отсутствие легче. Лиам повернулся на бок, лицом к стене, и уставился на обои, где были видны маленькие трещинки. Он представил Уильяма в его офисе: сидящим за столом, с ручкой в руке, перебирающим бумаги, его плечи напряжены от усталости. Лиам протянул руку и набрал новое сообщение. «Не извиняйся. Я знаю, как это важно для тебя. Расскажи, что там у тебя? Может, хоть немного отвлечёшься.» «Ха, отвлечься? Если бы. Мне нужно пересмотреть все пункты контракта до утра. Но давай о тебе. Как фестиваль? Ты активно участвуешь?» Лиам улыбнулся шире, его пальцы быстро набрали ответ, и он почувствовал лёгкое возбуждение от возможности поделиться. «Да, участвую. Помогаю с декорациями. Сегодня целый день клеили гирлянды и вешали плакаты. Хаос полный, но весело. Реми тоже помогает, мы вместе работаем.» «Реми? Тот парень, о котором ты рассказывал? Звучит интересно. А ты как? Только не переутомляйся.» «Я в порядке. Просто скучаю по тебе. Когда мы увидимся?» «Скоро, обещаю. Как только этот контракт подпишут. Может, через неделю или меньше.» Лиам прочитал и вздохнул, его пальцы сжались вокруг телефона. Он хотел написать ещё, но решил подождать. В тишине комнаты он услышал, как ветер за окном шелестит листьями деревьев, и это напомнило ему о прогулках с Уильямом. Через некоторое время телефон завибрировал снова, но на этот раз это был звонок. Лиам тут же схватил его, его сердце забилось быстрее. Он сел прямо, подтянув одеяло к подбородку, и ответил, прижимая телефон к уху. — Ты не спишь? — послышался уставший, но такой родной голос Уильяма в трубке. На фоне слышался отдаленный стук клавиатуры, как будто кто-то быстро печатал, и лёгкий гул кондиционера. — Нет, — прошептал Лиам, закутываясь плотнее в одеяло и прижимая телефон к уху, пытаясь сократить дистанцию. Его щека касалась холодного пластика, и он слышал своё собственное дыхание, смешанное с голосом Уильяма. — Ждал твоего звонка. — У меня всего пятнадцать минут, — сказал Уильям, и в его голосе слышалось сожаление, лёгкая хрипотина от долгого дня. — Потом очередная конференц-связь. Расскажи, как ты? Что нового? Лиам кивнул, хотя Уильям не мог видеть, и начал рассказывать. Он говорил о фестивале, описывая, как они с Реми тащили коробки с украшениями по коридорам, как запах краски и клея стоял в воздухе, и как они смеялись над неудачными попытками повесить плакат ровно. Его голос оживился, когда он упомянул Реми. — Реми стал настоящим другом, — сказал Лиам, его пальцы теребили край одеяла. — Мы вместе готовимся к фестивалю. Сегодня он помог мне с декорациями, и мы даже поели вместе в столовой. Он рассказал много о себе. А ты? Как твоя работа? Уильям вздохнул, и Лиам услышал, как он отодвигает стул, скрипнувший по полу. — Работа порой превращается в ад — особенно если стремишься к безупречности. Но я, честно, очень рад, что с тобой Реми. Ты заслуживаешь настоящих друзей. Насчёт фестиваля — звучит потрясающе! Жаль, что мне не увидеть воочию плоды твоих долгих усилий. Лиам улыбнулся, его глаза слегка увлажнились от тепла в голосе Уильяма. — Было бы здорово. Я бы показал тебе наши стенды. И... я скучаю. По твоему голосу, по тому, как ты сидишь рядом. — Я тоже, — тихо ответил Уильям, и стук клавиатуры на фоне затих на миг. — Скоро увидимся. Обещаю. А теперь иди спать, тебе нужно отдохнуть. Лиам кивнул, его пальцы сжали телефон крепче. — Ладно. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Лиам. Звонок оборвался, и Лиам остался сидеть в тишине, держа телефон у уха ещё несколько секунд, слушая гудки. Он отложил его на столик, экран погас, и он лёг обратно, уставившись в потолок. Его мысли кружились вокруг Уильяма — как он работает допоздна, как находит время позвонить, несмотря на усталость. Эти короткие звонки и редкие сообщения стали тонкой, но прочной нитью, связывающей их, пока реальность разводила по разным берегам ответственности и ожидания. Лиам закрыл глаза, чувствуя, как тепло от разговора остаётся в груди, и наконец начал засыпать, с телефоном рядом на подушке.

***

Однажды после занятий Реми догнал его у выхода из академии. Лиам как раз закидывал рюкзак на плечо, его ботинки скрипели по каменным ступеням, когда он услышал быстрые шаги позади. Он обернулся и увидел Реми, который запыхался, его щёки слегка покраснели от бега, а волосы растрёпались. — Пошли ко мне, — сказал Реми, останавливаясь рядом и поправляя лямку своего рюкзака. Его голос был уверенным, но в глазах мелькнуло что-то неуверенное, как будто он сам не был уверен в предложении. Лиам замер, его пальцы сжали ремень рюкзака. Он посмотрел на Реми, пытаясь понять. — Зачем? — спросил он, его голос вышел тише, чем обычно, с ноткой любопытства, смешанного с лёгким беспокойством. Он вспомнил, как Реми говорил о родителях, и теперь это приглашение казалось неожиданным. Реми пожал плечами, его руки засунул в карманы штанов. — У меня дома тише, чем в библиотеке. Родителей всё равно нет. Ну… если не боишься, — добавил он, улыбаясь, и он отвёл взгляд, глядя на ворота академии, где другие ученики расходились по домам. Лиам колебался, его мысли кружились. Он подумал о своей дома, где всегда кто-то рядом. Дом Реми мог быть другой, более личной, и это пугало и привлекало одновременно. Он кивнул, чувствуя, как сердце слегка ускорилось. — Ладно, пошли, — сказал он, и они вместе шагнули за ворота. Они шли по улице, их шаги отдавались эхом по тротуару. Реми рассказывал о своём районе, о парке неподалёку, где он иногда бегал по утрам, и о кафе, где подавали отличный кофе. Лиам слушал, кивая, и иногда вставлял вопросы, например, о том, как далеко дом. Воздух был свежим, с лёгким запахом осенних листьев, и ветер трепал их волосы. Через пятнадцать минут они подошли к высокому дому с аккуратным фасадом, где окна блестели от чистоты. Реми открыл дверь ключом, который звякнул в замке, и они вошли в прихожую. Дом оказался просторным, но странно пустым. Коридоры были широкими, с гладким паркетом, который блестел под светом люстр. Воздух здесь пах полированной мебелью, дорогим воском и чем-то стерильным, как будто комнаты редко использовались. На стенах висели фотографии родителей Реми — мужчины и женщины в строгих костюмах, с холодными улыбками, которые не доходили до глаз. Книги на полках стояли ровными рядами, их корешки выглядели нетронутыми, без следов пыли, но и без изгибов от чтения. Лиам остановился, его взгляд скользил по фотографиям. Он заметил, как родители Реми стояли прямо, без эмоций, и это напомнило ему о его собственных родителях, которые всегда были заняты работой. Он почувствовал лёгкий дискомфорт, как будто воздух в доме был слишком холодным, и его кожа покрылась мурашками. Реми бросил рюкзак на диван в гостиной, и тот мягко плюхнулся на подушку. — Это всё фасад, — пояснил Реми, садясь рядом и указывая на фотографии. Его голос был ровным, но в нём слышалась горечь. — Мои родители — бизнесмены, всегда в поездках. Они купили этот дом, чтобы показать статус, но живут здесь редко. Всё это декорации, чтобы соседи завидовали. А на самом деле здесь пусто, как в музее. Лиам кивнул, его пальцы теребили край своей куртки. Он сел на диван, чувствуя мягкую ткань под собой. — А ты? — спросил он. — Тебе здесь нравится? Реми вздохнул, его плечи опустились. — Иногда да, иногда нет. Тихо, никто не мешает. Но иногда хочется, чтобы было по-другому. Хочешь лапши? Я умею готовить, правда. Лиам улыбнулся, его напряжение немного спало. — Конечно, давай. Они прошли на кухню, где столешница была чистой и блестящей. Реми открыл шкаф, достал пачку лапши и кастрюлю. Вода зашумела, когда он включил кран, и пар начал подниматься, когда кастрюля встала на плиту. Лиам стоял рядом, наблюдая, как Реми режет овощи — морковь хрустела под ножом, а лук шипел на сковороде. — Добавь перца, — сказал Реми, протягивая баночку. — Но не слишком много, а то будет жечь. Лиам взял баночку, его пальцы коснулись гладкого стекла. — А я думаю, что перца нужно побольше, чтобы вкус был ярче, — возразил он, посыпая специю в кастрюлю. Пар поднялся выше, и запах стал острее, смешиваясь с ароматом бульона. Реми засмеялся, его глаза загорелись. — Ты что, хочешь нас отравить? Смотри, я добавлю чеснока, чтобы уравновесить. — Он бросил зубчики чеснока в сковороду, и масло зашипело громче. Они спорили, кто правильно кидает специи, и Реми демонстративно бросил щепотку соли через плечо, как будто это могло помочь. Лиам рассмеялся, его плечи тряслись, и он толкнул Реми локтем. Они устроили мини-битву ложками, пытаясь сбить друг у друга руки, когда мешали лапшу. Ложки стучали по краям кастрюли, и бульон разбрызгивался, попадая на столешницу. Наконец, они сели за стол, раскладывая лапшу по тарелкам, и ели, обжигаясь и дуя на пар. После еды они прошли в гостиную, где Реми включил приставку. Экран засветился, и контроллеры оказались в их руках — гладкие, с кнопками, которые отзывались щелчками. Реми выбрал игру, где нужно было проходить уровни, прыгая по платформам и избегая ловушек. Он начал играть первым, его пальцы быстро двигались по кнопкам, но персонаж постоянно падал в пропасти. — Чёрт, опять! — выругался Реми, бросая контроллер на диван. Его лицо покраснело, он сжал кулаки и ударил по подлокотнику. — Почему этот уровень такой тупой? Лиам взял контроллер, чувствуя его вес в руке. — Давай я попробую. Может, у меня получится лучше. Он начал играть, его пальцы нажимали кнопки, и персонаж прыгал по платформам. Реми комментировал: — Смотри, там шип, не прыгай! Нет, левее! — Но Лиам всё равно упал, и они оба засмеялись. Реми взял контроллер обратно, его злость сменилась упорством. Он пытался снова и снова, его дыхание стало тяжелее, а лоб покрылся потом. — Ещё раз, — бормотал он, не сдаваясь. — Я должен пройти. Лиам наблюдал, его улыбка не сходила с лица. Он видел, как Реми злится, как его брови хмурятся, и как он кусает губу в моменты напряжения. Здесь, в своей гостиной, Реми был настоящим: импульсивным, детским в своей злости, без защитной маски. Когда Реми наконец прошёл уровень, он вскочил и закричал: — Да! Видел? Я сделал это! — Его голос эхом разнёсся по комнате, и он повернулся к Лиаму, его глаза блестели от возбуждения. Лиам кивнул, чувствуя тепло в груди. — Ты молодец. Но давай ещё раз, теперь моя очередь. Они продолжили играть, перекидываясь контроллерами, и разговор перешёл на академию. — Помнишь, как мы в классе рисовали карикатуры? — спросил Реми, передавая контроллер. — Твоя вышла смешной, с этими ушами. Лиам засмеялся, вспоминая. — А твоя? Ты нарисовал меня с рюкзаком размером с дом. Игра продолжалась, и комната наполнилась звуками — щелчками кнопок, взрывами на экране и их смехом. Лиам чувствовал, как напряжение дня уходит, и он наконец-то вновь увидел Реми таким: настоящим, просто парнем, который злится на игры и радуется победам. Это был момент, когда их дружба стала глубже, и Лиам понял, что Реми доверяет ему достаточно, чтобы показать эту сторону. Когда они закончили, Реми выключил приставку, и они сидели в тишине, слушая только тиканье часов в коридоре. Дом казался не таким пустым теперь, с их следами — разлитой водой на кухне и брошенными контроллерами. Лиам улыбнулся, чувствуя себя комфортно в этом новом мире.

***

— Знаешь… — голос Реми прозвучал приглушенно, нарушая тишину комнаты. Они сидели на полу, зарывшись в груду разбросанных подушек. Комната была небольшой, но в ней царил свой, особый хаос. Стены практически не было видно из-за слоя постеров с персонажами видеоигр и фантастических фильмов. Под ногами хрустели крошки от печенья, а на тумбочке теснился лес из пустых банок от газировки и упаковок от чипсов. Воздух был густым и сладковатым — пахло остатками пиццы, фруктовой газировкой и едва уловимым, чистым запахом свежего постельного белья. Мягкий, желтоватый свет от настольной лампы с абажуром выхватывал из полумрака их лица, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени на стену. Где-то в углу, на книжной полке, старые механические часы мерно тикали, словно отсчитывая секунды до чего-то неизбежного. Реми сидел, поджав под себя ноги, его спина упиралась в край кровати. Все его тело выражало усталость, глубокую и накопленную, будто этот разговор он носил в себе неделями, не решаясь высказать. Лиам инстинктивно напрягся. Его плечи поднялись, лопатки сошлись, а мышцы спины и шеи задеревенели. Он сидел напротив, обхватив свои колени руками, и пристально смотрел на друга, чувствуя, как сердце начинает биться чаще и громче, отдаваясь в ушах. Он ожидал серьезного разговора, но не такой густой, давящей тяжести в каждом слове Реми. — Ты спрашивал когда-то, почему я вообще связался с Итаном, — Реми наконец поднял глаза, и его взгляд, темный и серьезный, встретился со взглядом Лиама. Он потянулся к полу, взял почти пустую бутылку колы. Его пальцы крепко обхватили гладкий пластик, он несколько раз перевернул бутылку, и внутри с бульканьем перекатилась оставшаяся жидкость. — Мы выросли вместе. Наши семьи… хорошо общались. Мы каждое лето проводили вместе, с пяти лет. Он был… другим. Раньше. Смеялся по-настоящему. Подставлял плечо, если я спотыкался. Я… я очень долго цеплялся за того мальчишку, которого помнил. Он замолчал, его дыхание стало слышным, немного сбившимся. Он уставился на бутылку, будто в темной, сладкой воде на дне он мог разглядеть ответы на все вопросы. Лиам видел, как черты лица Реми исказились — не злостью, а чем-то более глубоким и уязвимым — настоящей, выстраданной болью. Лиам невольно наклонился вперед, его рука легла на ближайшую подушку, и пальцы утонули в мягком, ворсистом велюре. — Что ты хочешь сказать? — тихо, но настойчиво спросил Лиам. Ему было важно докопаться до сути, понять, что заставляло Реми, такого честного, оправдывать того, кто причинял столько зла. Реми сделал глубокий, шумный вдох, его грудная клетка расширилась, а затем сдулась. Он отставил бутылку в сторону, и та с глухим стуком покатилась по полу. — Его родители. У них в голове существует только один возможный сценарий для их сына: несгибаемый альфа, наследник империи, будущий хозяин положения. Его баловали с пеленок, но каждый его шаг, каждое слово, каждый друг — все было расписано, утверждено и одобрено ими. Итан привык, что мир складывается к его ногам. Без исключений. Лиам медленно кивнул, его мысли метались, пытаясь сложить пазл. Он вспомнил командирский тон Итана в академии, его властные, подавляющие феромоны, и теперь все это обретало жутковатую логику. В горле встал ком, а воздух в комнате внезапно показался ему спертым и тяжелым. Реми снова замолчал, его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Он опустил взгляд на свои колени. Тишина в комнате стала абсолютной, звенящей, нарушаемой лишь их дыханием. — Но была одна вещь, единственная, которую он не смог заполучить по щелчку пальцев. Он влюбился. По-настоящему. В омегу-девушку. Его первая, чистая, не спущенная сверху привязанность. Родители даже были не против — семья у нее была подходящая. А потом… потом у нее проявился истинный альфа. Ее собственный. Она ушла к нему. Сказала, что не может иначе, что так правильно. Воздух в комнате стал плотным, как вода. Лиам сглотнул, чувствуя, как пересыхает во рту. Его глаза широко раскрылись. Реми говорил медленно, растягивая слова, и его голос предательски подрагивал. Он поднял голову, и в его взгляде читалась неподдельная, острая тревога. — Для Итана это был не просто отказ. Это был крах всего его мира, — продолжил Реми, его голос стал громче, в нем зазвучали нотки отчаяния. — Впервые в жизни он не получил то, что считал своей неотъемлемой собственностью. А теперь… теперь его истинный — это ты. Омега. Парень. Для его извращенного сознания это не просто несправедливость. Это плевок в лицо от самой судьбы. Он видит в тебе живое напоминание о своем провале, о своей несостоятельности, и это сводит его с ума. Я знаю его, Лиам. Я знаю его с тех пор, как он научился ходить. И он изменился. Стал жестоким, циничным, потому что любая слабость в его мире — смертный приговор. Но тот Итан, который сейчас давит на тебя… это не тот мальчик, с которым я делил шоколадку в семь лет. Лиам долго молчал. Его руки так сильно сжали его собственные колени, что ногти впились в джинсы. Внутри него бушевала буря из противоречивых чувств: горячая, праведная злость на Итана за всю боль, что он причинил; щемящая, нежеланная жалость к тому забитому ребенку, которым он когда-то был; и леденящий, холодный страх перед тем, на что тот еще способен. Он смотрел на Реми и видел, как тот изнутри разрывается — его друг пытался найти оправдания, но каждое слово давалось ему с таким трудом, что голос дрожал, выдавая внутреннюю битву. — Если он видит во мне насмешку судьбы, значит, он куда слабее, чем я когда-либо предполагал, — наконец выдохнул Лиам, его голос был хриплым от напряжения. Он наклонился еще ближе, сокращая дистанцию между ними. — Я не просил этого. Не хотел становиться символом чьей-то трагедии. Но он сам, своими руками, выбрал этот путь. Выбрал быть тираном. Реми горько усмехнулся, но улыбка не добралась до его глаз, в которых по-прежнему плавала та же тревога. Он покачал головой, и темные пряди волн упали ему на лоб. Он с раздражением откинул их назад. — Ты просто не представляешь, на что он способен, если почувствует, что его загнали в угол. Он может разрушить все вокруг — дружбу, репутацию, жизни — только чтобы доказать себе и всем, что он все еще на вершине. Я видел это раньше, в мелочах, когда он терял контроль над ситуацией. А теперь, с тобой… для него это дежавю. Его самый страшный кошмар повторяется. И он не остановится. Не остановится, пока не сломает тебя, не докажет, что он сильнее этой «ошибки» судьбы. Лиам перевел взгляд на свет лампы, который мягко освещал склоненное плечо Реми. Лампа издавала едва слышное жужжание, и тени на стене слегка колыхались. За окном был серый, промозглый вечер, и дождь начал стучать по стеклу редкими, но тяжелыми каплями. Но здесь, в этой захламленной, пахнущей детством комнате, он с новой силой ощутил, что у него есть опора. Реми был здесь. И это знание придавало ему сил. Но слова друга, тяжелые и пророческие, эхом отдавались в его черепе, заставляя сжиматься сердце от предчувствия. Тишина затянулась, и Реми, словно очнувшись, медленно поднялся с пола. Его джинсы зашуршали о ворс ковра. Он подошел к письменному столу и потянул за ручку нижнего ящика. Дерево скрипнуло, неохотно подаваясь. Реми наклонился и вытащил оттуда большой, потрепанный фотоальбом с потертой темно-синей обложкой. Он вернулся и снова опустился на пол рядом с Лиамом, так близко, что их плечи соприкоснулись. Лиам почувствовал исходящее от него тепло. — Это что? — спросил Лиам, наблюдая, как Реми бережно, почти с благоговением, раскрывает толстые картонные страницы. Альбом жалобно скрипел, страницы шелестели, открывая глянцевые прямоугольники фотографий. В воздух поднялся запах старой бумаги, пыли и застывших воспоминаний. — Моя мама, — с кривой, печальной усмешкой произнес Реми, его взгляд скользнул по первой странице. — У нее была эта дурацкая привычка все снимать. Наверное, это было единственное, что она делала не для галочки, а потому что действительно хотела. Она ловила нас, когда мы были настоящими. На страницах застыли моменты чистой, не наигранной жизни: маленький Реми с разбитой коленкой и слезами на глазах; Реми, весь перемазанный шоколадным мороженым; Реми, спящий в обнимку с книгой. И среди этих снимков — мальчик с белокурыми волосами и широкой, беззаботной, солнечной улыбкой. Реми медленно перелистывал страницы, его пальцы задерживались на каждом снимке, осторожно проводя по его краю. Лиам невольно придвинулся ближе, его дыхание стало частым и поверхностным. Он наклонился над альбомом, и его рука случайно легла сверху на руку Реми. Кожа была теплой и живой. — Это… Итан? — прошептал Лиам, и в его голосе прозвучало настоящее изумление. Он не мог оторвать глаз от снимков. — Ага, — тихо подтвердил Реми. Его палец дрожал, когда он провел по фотографии, где двое мальчишек в одинаковых клетчатых рубашках сооружали крепость из стульев и одеял в гостиной. — Мы были неразлучны. Вроде как ты и я сейчас. Он тогда был… человеком. Смеялся до слез над глупыми шутками. Поддерживал меня, когда я падал с велосипеда и разбивал локоть в кровь. Мы проводили вместе каждый день. Он был моим лучшим другом. А не тем… не тем чудовищем, что сейчас ходит по коридорам академии. Лиам долго смотрел на улыбающееся лицо ребенка, в глазах которого не было и тени той ледяной жестокости. Он не мог соединить в голове этого мальчика и того альфу, что давил на него феромонами, чьи кулаки сжимались от бессильной ярости. В его груди возникла странная, давящая тяжесть, и он, к своему ужасу, почувствовал острое, режущее чувство жалости к тому Итану, которого больше не существовало. — Его… его больше нет, правда? — наконец произнес Лиам, его голос прозвучал приглушенно. Он посмотрел на Реми. — Тот мальчик… он умер. А то, что осталось — это просто оболочка, которая мстит всему миру за свою боль. Реми кивнул. Его глаза неестественно блестели в свете лампы. Он на секунду захлопнул альбом, а потом снова открыл его, перелистнув несколько страниц. — Иногда мне кажется, что он умер где-то по дороге, на одном из поворотов, который ему велели свернуть. А осталась только тень, которая пытается доказать всем, что ей никто не нужен. Его родители вылепили из него это. Они не разрешали ему быть слабым, быть уязвимым. И теперь он ломает других, чтобы самому не разбиться на куски. Я пытался, Лиам. Я много раз пытался до него достучаться, уговаривал остановиться. Но он не слышит. Для него я теперь предатель. Потому что я не на его стороне в этой его войне с миром. Лиам кончиком пальца осторожно коснулся глянцевой поверхности фотографии. — Почему ты не ушел от него раньше? — спросил он, и в его голосе не было упрека, только желание понять. Реми тяжело вздохнул, его плечи ссутулились. Он откинулся назад, опершись спиной о кровать. — Потому что я помню того мальчика. Тот мальчик однажды спас меня. По-настоящему. Мы купались в озере, я поскользнулся на камне и ушел под воду. Он, не раздумывая, нырнул и вытащил меня на берег. Мы были как братья. И я не могу просто так… выбросить эти годы, этого человека. Но теперь… с тобой… я вижу, что он пересек все мыслимые границы. Он может причинить тебе настоящий вред. А этого я уже не допущу. Лиам кивнул, чувствуя, как у него сжимается горло. Он протянул руку и положил ее на плечо Реми, чувствуя под тканью рубашки напряженные мышцы. — Спасибо, — сказал он тихо. — Спасибо, что рассказал мне это. Теперь я понимаю многое. Но я боюсь не только за себя. Я боюсь и за тебя. Если он поймет, что ты полностью на моей стороне… он не простит этого. Реми усмехнулся, и в этой усмешке была бездонная грусть. Его глаза встретились с глазами Лиама. — Пусть пытается. Я устал от этой игры в прятки. Ты мой друг, Лиам. И я не отступлю. Страницы альбома пахли пылью и временем. Лиам осторожно, почти боясь разрушить хрупкое доказательство прошлого, закрыл тяжелую обложку. Он протянул альбом Реми, и их пальцы снова ненадолго соприкоснулись. Реми взял его и положил на пол рядом с собой. Его дыхание выровнялось, но тревога в глазах не угасла. — Спасибо, что показал мне это, — сказал Лиам, и его слова были наполнены искренней благодарностью. Он смотрел на Реми, видя, какая буря бушует у него внутри. Реми лишь пожал плечами, но в глубине его взгляда мелькнуло что-то похожее на облегчение. Он кивнул, и тишина снова наполнила комнату, но теперь в ней жил призрак — память о мальчике, которого больше не было. И в этот момент Лиам понял: прошлое Итана — не оправдание его поступков, но ключ к его ярости. И, возможно, это знание станет их единственным оружием в тех бурях, что неизбежно приближались. Он сидел плечом к плечу с Реми, чувствуя, как связь между ними крепнет, становясь стальной, и знал, что какие бы трудности ни ждали их впереди, они встретят их вместе. За окном дождь усилился, и его монотонный стук по стеклу казался теперь не угрозой, а фоном для их молчаливой клятвы стоять друг за друга.