Сильнее, чем желания

Утро на кухне началось с резкого, звонкого щелчка тостера, выбросившего два ломтя подрумяненного хлеба. Запах горячего, свежего хлеба мгновенно наполнил пространство. Грейс, стоя у стола, быстрым движением подхватила ломтики и положила их на белую фарфоровую тарелку. Кончики ее пальцев покраснели от соприкосновения с горячей поверхностью. На другом конце стола шипела и булькала кофемашина, завершая цикл приготовления. Густой, черный кофе капал в стеклянную колбу, а пар от него конденсировался на ее стенках, стекая мелкими каплями. Одновременно с плиты доносился насыщенный запах омлета — яйца, смешанные с мелко нарезанной ветчиной и зеленым луком, жарились на сливочном масле, которое весело потрескивало на сковороде. Кухня, просторная и светлая, была заполнена утренними звуками. Дверцы белых шкафчиков скрипели, когда Грейс открывала их, чтобы достать масло, варенье и дополнительные тарелки. Она двигалась быстро и эффективно, ее движения были отработаны годами. Стол был застелен новой скатертью с геометрическим узором, и на него падал рассеянный солнечный свет, пробивавшийся сквозь полупрозрачные занавески. Лучи света мягко касались рук Лиама, вызывая легкое, почти незаметное покалывание на коже. Лиам сидел напротив матери, его поза была скованной. Спинка его стула тихо поскрипывала каждый раз, когда он непроизвольно менял положение. Он не ел, а лишь водил вилкой по поверхности омлета, разделяя его на мелкие, неаппетитные кусочки. Яичница остывала, и жир от ветчины начинал застывать белесыми разводами по краям тарелки. Пар, который еще недавно поднимался от еды, почти исчез. Все его мысли были заняты вчерашним вечером, проведенным с Реми, но сейчас эти воспоминания казались далекими и призрачными, как будто их разделяла не одна ночь, а целая вечность. Слева от него, сгорбившись, сидел Эйден. Все его внимание было поглощено смартфоном. Его пальцы быстро и резко скользили по экрану, он пролистывал отчеты, присланные отцом. При каждом касании дисплей тихо жужжал. Эйден хмурился, его брови сдвигались, образуя глубокую складку на переносице. Он отпивал глоток остывшего чая из своей чашки и морщился — напиток был не просто теплым, а уже холодным и горьким. Грейс восседала во главе стола. Ее волосы были туго собраны в пучок, но несколько прядей выбились и падали на лоб и виски. Она медленно, почти механически, размешивала сахар в своей чашке кофе. Ложка ритмично позвякивала о фарфор, и этот звук казался невероятно громким в утренней тишине. Такая тишина была редкостью в этом доме, обычно наполненном голосами, шагами и гулом бытовой техники. Грейс сделала небольшой глоток, обжигая губы, но не подав вида, и поставила чашку на блюдце с отчетливым, твердым стуком. Ее взгляд, усталый, с темными тенями под глазами, упал на Лиама. — Ты вчера снова вернулся домой очень поздно, — произнесла она ровным, сухим тоном, глядя куда-то мимо него. Она отломила небольшой кусок хлеба, тщательно его прожевала, и несколько крошек упали на скатерть. — И я проверяла расписание в кафе. У тебя не было смены. Лиам замер. Вилка в его руке остановилась на полпути ко рту, и кусок омлета с тихим шлепком упал обратно на тарелку. Сердце его забилось часто и громко, он почувствовал, как ладони моментально стали влажными. Он знал, что мать контролирует его, но не ожидал, что она пойдет на такие тщательные проверки. Внутри него все сжалось от мысли, что она просто устала от его постоянных выходок, и эта усталость читалась в каждом ее взгляде. Он сглотнул ком в горле, пытаясь сохранить внешнее спокойствие. — Мы с Реми готовились к контрольной по истории, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но его пальцы так сильно сжали ручку вилки, что суставы побелели. Он уставился в свою тарелку, где омлет превращался в холодную, неприглядную массу. Запах яиц и ветчины теперь казался ему отталкивающим. Грейс медленно кивнула, ее голова слегка покачивалась. Она отложила недоеденный кусок хлеба и, запив его глотком кофе, снова посмотрела на сына. Ее взгляд был лишен какого-либо выражения — ни одобрения, ни осуждения, только глубокая, хроническая усталость. — Это хорошо, — произнесла она тем же ровным, бесцветным голосом. Ложка снова звякнула о край чашки. — Парень из хорошей, состоятельной семьи, с правильными манерами. Я рада, что ты наконец-то начал общаться с достойными людьми. Его отец — очень уважаемый в городе человек. Такие связи могут открыть для тебя многие двери в будущем. Лиам кивнул, чувствуя, как у него в животе все сжимается в тугой, болезненный узел. Он знал, что семья Реми богата, и мать всегда акцентировала на этом внимание, словно финансовое положение могло служить индульгенцией для всех его прошлых и будущих проступков. Он наконец поднес вилку ко рту и откусил кусок омлета. Еда была холодной, соленой от ветчины, и жевалась с трудом, словно вата. В этот момент Эйден оторвался от экрана своего телефона. Он с силой положил устройство на стол экраном вниз, и стекло глухо стукнуло о деревянную поверхность. Он откинулся на спинку стула, которая громко и пронзительно заскрипела под его весом, и скрестил руки на груди. Его взгляд, узкий и колючий, уставился на брата. — Достойными? — его голос прозвучал громко, пропитанный едким сарказмом. — Ну конечно. Словно этот Реми — твой личный спасательный круг от всех драк и неприятностей. Лиам, ты действительно думаешь, мы поверим, что вы всю ночь корпели над учебниками? — Он покачал головой, и его темные волосы упали на лоб. Он схватил свою чашку, сделал большой глоток холодного чая и с отвращением поморщился. — Мама, ты что, серьезно? Он же врет тебе прямо в глаза. И ты снова сделаешь вид, что все в полном порядке? Грейс тяжело вздохнула. Ее плечи опустились, словно под невидимой тяжестью. Она поставила свою чашку на стол, и несколько капель кофе пролилось на скатерть. Она посмотрела на Эйдена, и в ее глазах читалась не злость, а бесконечная, накопленная усталость. Она не стала его резко одергивать, а просто сидела и наблюдала, будто это была очередная сцена из затянувшейся семейной драмы. Ее пальцы сжали край скатерти, сминая ткань в плотный комок. — Эйден, — произнесла она тихо, без всякой энергии. — Хватит. Просто закончи свой завтрак. Но Эйден уже поднимался со стула. Ножки стула с громким, пронзительным скрежетом отъехали по полу. Он бросил на Лиама короткий, уничтожающий взгляд — в нем не было злобы, скорее, горькое разочарование и усталость, будто он видел эту сцену уже в сотый раз. Его глаза были красными от недосыпа. Он резко сунул телефон в карман брюк, ткань грубо зашуршала, и развернулся к выходу. — Надеюсь, тот разговор с отцом все-таки пошел тебе на пользу, — он язвительно фыркнул. — Хотя, стоп, о чем это я? Ты ведь не из тех, кто учится на чужих словах. С нетерпением жду твоего следующего «подвига». — Последнее слово он произнес с особой, ядовитой интонацией и, уже выходя из кухни, бросил через плечо: — И не забудь, мама, в прошлый раз он пришел домой с разбитым носом. Очень достойная компания, нечего сказать. — Его шаги, тяжелые и громкие, затихли в коридоре, и дверь с глухим щелчком захлопнулась. Лиам сидел, не двигаясь. Он так сильно сжал вилку в руке, что металл впивался в его ладонь. Он смотрел в тарелку с остывшим, неаппетитным омлетом. Внутри него все кипело — злость на Эйдена, на мать, горечь от собственной беспомощности и страх, что правда может всплыть наружу. Ему хотелось крикнуть: «Заткнись! Ты ничего не понимаешь!» или «Это не твое дело!», но слова застряли в горле, задушенные грузом вины и необходимости сохранять хрупкое перемирие. Он глубоко, с усилием вдохнул, его плечи бессильно опустились. Он отложил вилку на тарелку. Звук металла о фарфор прозвучал сухо и резко. Кофе Грейс уже не дымился. Она допила его до дна и поставила пустую чашку на стол с твердым, финальным стуком. Она сидела неподвижно, глядя в окно на серое утро. Ее взгляд был пустым и отрешенным, будто она просто пережидала время, пока это неприятное утро не закончится. Тишина снова воцарилась на кухне, нарушаемая лишь монотонным тиканьем часов в прихожей и приглушенным гулом города за окном. Лиам чувствовал, как воздух в комнате стал густым и тяжелым, словно сироп. Он понимал, что любое его слово или движение сейчас может стать последней каплей. Эйден ушел, но его ядовитые слова продолжали висеть в воздухе, настойчиво напоминая, что хрупкое равновесие в семье висит на волоске. Грейс снова вздохнула, ее пальцы принялись бесцельно барабанить по поверхности стола. Она посмотрела на Лиама долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказала. Она просто ждала.

***

Лиам с силой толкнул тяжелую дубовую дверь главного входа академии. Холодный воздух раннего утра ударил ему в лицо, резкий и обжигающий, словно ледяная вода. Дверь с громким, жалобным скрипом откинулась на массивных чугунных петлях, а затем с глухим, оглушительным стуком захлопнулась за его спиной. Он непроизвольно поежился, его плечи поднялись к ушам, а кожа на запястьях и шее моментально покрылась гусиной кожей. Подошвы его зимних ботинок гулко и отчетливо стучали по полированной кафельной плитке главного холла. Этот звук эхом отражался от высоких потолков, смешиваясь с нестройным гомоном десятков учеников, перекликающихся, смеющихся и шаркающих ногами. В воздухе витал морозный, промозглый туман — предвестник надвигающейся зимы. Он оседал на огромных витражных окнах, покрывая их причудливым матовым узором из кристаллов льда. Лиам поправил ремень своего рюкзака, который врезался в плечо под тяжестью учебников, и ускорил шаг, направляясь к рядам шкафчиков. Его дыхание вырывалось короткими, частыми клубами белого пара. Он сразу заметил Реми, который уже стоял у своего шкафчика, непринужденно прислонившись к холодной металлической дверце. На Реми был накинут длинный, толстый шерстяной шарф темно-бордового цвета. От него исходил стойкий, пряный запах одеколона с нотами корицы, сандала и чего-то еще древесного — аромат, который щекотал ноздри Лиама и стал для него знакомым и привычным. Реми держал в руках раскрытый учебник по астрономии, его пальцы быстро и ловко перелистывали страницы, производя легкий, шелестящий звук. Услышав знакомые шаги, он поднял голову, и его лицо озарилось широкой, открытой улыбкой. — Доброе утро, соня, — голос Реми был низким, бархатистым, с той самой легкой хрипотцой, которую Лиам уже научился узнавать. Он поправил шарф, ткань с мягким шуршанием скользнула по его куртке, и потянулся к кодовому замку на своей дверце. — Привет, — ответил Лиам, и в этом одном коротком слове, прозвучавшем чуть хрипло от утреннего холода, было больше настоящего тепла, чем во всем этом огромном, промерзшем здании. Он улыбнулся в ответ, чувствуя, как привычное напряжение в трапециевидных мышцах наконец-то начинает ослабевать. Они больше не скрывались. Их совместное появление в коридорах стало естественным, как сам факт прихода в академию. Лиам повернул комбинацию на своем замке, дверца с скрипом отскочила, и он начал выгружать книги и тетради, аккуратно сложенные на внутренней полке. Одна из тетрадей, по физике, выскользнула у него из рук, но он успел подхватить ее в воздухе, его пальцы рефлекторно сжались вокруг картонной обложки. Они двинулись по коридору к аудиториям, их шаги невольно попадали в унисон. Реми, переложив учебник под мышку, оживленно рассказывал о сложной задаче по квантовой механике, которую они задали на дом. Его голос был ровным и спокойным, а Лиам кивал, впитывая информацию. Они вошли в кабинет астрономии, притворив за собой тяжелую дверь. Воздух в классе был спертым и теплым, пах мелом, старой бумагой и пылью. Аудитория была заполнена наполовину, ученики перешептывались, отодвигая стулья с громким скрипом. Учитель, мистер Тайсон, стоял у большой грифельной доски, поправляя манжеты своей белой рубашки. Линзы его очков поймали свет люминесцентных ламп и на мгновение вспыхнули, скрывая его глаза. — Итак, ученики, — его голос, громкий и поставленный, легко перекрыл остаточный гул в классе. Он взял между пальцев длинный белый мел. — Сегодня наш разговор пойдет о фундаментальной силе, которая скрепляет саму ткань нашей реальности. О гравитации. — Он начал рисовать на доске схематичное изображение Солнечной системы: круг в центре и эллипсы орбит вокруг. — Это та сила, что удерживает планеты на их вечном пути вокруг звезд, что заставляет упавшее с дерева яблоко лететь именно к центру Земли. Представьте: любое тело, обладающее массой, искривляет пространство-время вокруг себя, создавая гравитационное поле. Земля, с ее колоссальной массой, создает такое поле, которое и прижимает вас к полу этого кабинета. Именно поэтому вы не улетаете в открытый космос, вращаясь вместе с планетой со скоростью в сотни метров в секунду. Лиам сидел, развернувшись к большому окну, за которым в медленном, гипнотическом танце кружились первые хлопья снега. Они лениво оседали на наружном подоконнике, тут же тая от исходящего из класса тепла, превращаясь в мокрые, темные пятна. Стекло было слегка запотевшим. Лиам поднял руку и провел указательным пальцем по холодной поверхности, оставляя за собой четкий, прозрачный след. Его мысли блуждали далеко от урока: он думал о Реми, сидящем в сантиметре от него, о том, как их разговоры стали легче и глубже, и о том, как гравитация в его собственной жизни всегда ощущалась как вязкая, тянущая вниз трясина. Внезапно он почувствовал легкий, но ощутимый толчок в бок. Это был локоть Реми. — Эй, звездочет, не засыпай, — прошептал Реми, наклонившись так близко, что его дыхание, пахнущее мятной жвачкой, обожгло ухо Лиама. — Старина Тайсон уже пялится на нас в упор. Лови момент. Лиам моргнул, заставив себя вернуться в реальность, и встретился взглядом с учителем. Мистер Тайсон смотрел на него поверх очков, его брови были вопросительно подняты. — Мистер Харрис, — произнес учитель, и в классе наступила тишина. — Не соблаговолите ли вы просветить нас? Что, согласно современным научным представлениям, является черной дырой? Лиам сглотнул, чувствуя, как кровь приливает к его щекам. Он выпрямился на стуле, откашлялся. Реми под столом незаметно сжал его запястье в ободряющем жесте, и это придало ему уверенности. — Черная дыра, — начал Лиам, заставляя свой голос звучать ровно и четко, — это область в пространстве-времени, гравитационное притяжение которой настолько велико, что покинуть ее не могут даже объекты, движущиеся со скоростью света, включая, собственно, сам свет. Она возникает, когда массивная звезда завершает свой жизненный цикл и происходит гравитационный коллапс ее ядра. Вещество сжимается в сингулярность — точку с бесконечной плотностью. Мистер Тайсон кивнул с одобрением и развернулся к доске. Мел с резким скрипом вывел схему: черный круг в центре и концентрические линии вокруг, обозначавшие горизонт событий. — Прекрасно, Харрис. А теперь давайте представим этот процесс в деталях, — учитель начал рисовать стрелки, входящие в черный круг и не выходящие обратно. — Черная дыра — это ультимативный хищник Вселенной. Представьте звезду, в десятки раз массивнее нашего Солнца. Она проживает свою жизнь, сжигая термоядерное топливо, но рано или поздно оно заканчивается. Равновесие нарушается. Давление излучения изнутри больше не может противостоять чудовищной силе гравитации, сжимающей звезду. И она обрушивается внутрь себя. Происходит колоссальный взрыв — сверхновая. А на месте звезды остается либо сверхплотная нейтронная звезда, либо, если масса была достаточной, — вот он, монстр. Точка, где классические законы физики перестают работать. Радиус, на котором вторая космическая скорость равна скорости света, называется радиусом Шварцшильда. Это и есть горизонт событий. Билет в один конец. Пересек его — и обратной дороги нет. Пространство и время меняются местами. Свет закручивается по спирали и исчезает в сингулярности. Он нарисовал несколько световых лучей, искривленных вокруг черного круга. В классе стояла полная тишина, прерываемая лишь скрипом мела и шелестом переворачиваемых страниц. Один из учеников, парень с рыжими волосами с задней парты, поднял руку. — Мистер Тайсон, а что там, внутри? За горизонтом? Учитель улыбнулся, снял очки и начал протирать их платком. — Отличный вопрос, на который у науки пока нет окончательного ответа. Мы не можем заглянуть внутрь, ибо никакая информация оттуда не поступает. Теория предсказывает сингулярность — точку, где плотность и кривизна пространства-времени становятся бесконечными. Это словно край, обрыв мироздания. Но есть гипотезы. Некоторые, как, например, покойный Стивен Хокинг, считали, что информация в черной дыре безвозвратно теряется. Другие, следуя теории струн, предполагают, что информация сохраняется на горизонте событий, как голограмма. А есть и совсем фантастические предположения — что черные дыры являются «кротовыми норами», туннелями в другие вселенные или иные точки нашей собственной. Это одна из величайших интеллектуальных битв современной теоретической физики. Пока учитель говорил, Реми снова наклонился к Лиаму, его губы почти касались уха друга. — Напоминает тебе кого-то? — прошептал он, и в его глазах плясали озорные искорки. — Гравитационное поле Итана. Та же черная дыра, только в человеческом обличье. Все затягивал, всасывал в себя. Людей, их волю, их мысли... И тебя в том числе. Лиам кивнул, его горло внезапно сжалось, но на его губах появилась горьковатая улыбка. Намек был ясен и болезненно точен. Он наклонился в ответ, чтобы его не услышали. — Да уж, — тихо прошептал он. — Только представь: «Итанова сингулярность». Область пространства, где перестают работать все законы логики и здравого смысла. Горизонт событий — это когда ты уже не можешь вырваться из его круга общения. А внутри — бесконечная плотность самомнения и жажды контроля. Уголки губ Реми задрожали. Он прикрыл рот ладонью, но сдержанный смех вырвался наружи в виде короткого, фыркающего звука. Его плечи затряслись. Шарф снова сполз, и он, давясь смехом, попытался его поправить. Им удалось остаться незамеченными. Мистер Тайсон, увлеченный своей лекцией, уже объяснял, как сверхмассивные черные дыры в центрах галактик влияют на движение звезд и форму самих галактик. За окном снег кружился все медленнее, словно устав от собственного танца. Лиам почувствовал странное, легкое освобождение. Эта простая, почти детская шутка, рожденная среди формул и звездных карт, стала для него глотком свежего воздуха. Реми снова толкнул его под столом коленом, и они обменялись долгим, понимающим взглядом. Урок астрономии продолжался, но для них обоих он превратился во что-то большее — в тихую, личную победу над прошлым, которое наконец-то начало терять свою разрушительную силу.

***

Последний звонок прозвенел, оглушительно возвещая конец учебного дня. Лиам и Реми неторопливо собрали свои вещи. Молнии на рюкзаках застегнулись с серией четких, металлических щелчков. Лиам поправил шерстяной шарф на шее; грубая ткань вызывала легкое покалывание на коже его пальцев. Класс быстро пустел. Стулья отодвигались с резким скрипом, сливаясь с грохотом захлопывающихся учебников и быстрыми шагами одноклассников, спешащих на выход. Они с Реми остались одни в опустевшем кабинете, воздух которого был наполнен запахом мела и уходящего дня. Реми потянулся, закинув руки за голову, и его локоть случайно коснулся плеча Лиама. Через толстую ткань куртки передалось кратковременное, но отчетливое тепло. — Ну что, пробиваемся сквозь городские джунгли? — спросил Реми, и в его голосе звенела энергия. Он накинул рюкзак на одно плечо, лямки с треском натянулись, и распахнул дверь класса, жестом приглашая Лиама выйти первым. — Я знаю одно местечко, идеальное, чтобы убить время. Не против составить компанию? Лиам кивнул, на его лице расплылась улыбка, хотя внутри шевельнулось знакомое легкое беспокойство. Выходить куда-то после уроков стало привычкой, но с Реми каждая такая вылазка ощущалась как новое, небольшое приключение. Они спустились по широкой лестнице, их шаги гулко отдавались в почти пустом коридоре. Тяжелая входная дверь академии поддалась с натужным скрипом, выпуская их на улицу. Холодный воздух ударил им в лица, как физическая стена. Моросящий весь день дождь превратился в мелкую, колючую снежную крупу. Крошечные ледяные кристаллы танцевали в воздухе, цепляясь за волосы и воротники курток. Дыхание вырывалось густыми белыми облачками, которые тут же таяли в промозглом воздухе. Лиам ежился, чувствуя, как щеки немеют и краснеют от холода. — Бррр, зима стучится в дверь, и стучит очень настойчиво, — проворчал Реми, засунув руки глубоко в карманы куртки. Он ускорил шаг, его ботинки громко хлюпали по покрытой слякотью мостовой, и обернулся к Лиаму: — Ты не превращаешься в сосульку? Давай двигаться быстрее, там, куда мы идем, должно быть теплее. Лиам шел рядом, его дыхание сбивалось от холода. Он кивнул, чувствуя, как снежинки тают на его коже, оставляя мокрые холодные капли. Они прошли несколько кварталов, мимо ярко освещенных витрин магазинов, мимо спешащих прохожих, поднимающих воротники, мимо машин, сигналящих в вечерней пробке. Реми свернул в узкий переулок, где стояло невзрачное здание с мигающей неоновой вывеской, которая выписывала в темноте слова «Игровая зона» алыми и синими буквами. Они толкнули тяжелую стеклянную дверь. Внутри на них обрушился поток теплого воздуха, насыщенного запахами свежего попкорна, жарящегося где-то в глубине зала, сладкого пластика от игровых автоматов и пота. Зал гудел, как улей: звенели монеты, грохотали падающие шары, из динамиков лилась бодрая электронная музыка, перемежаемая криками игроков и взрывами смеха. — Добро пожаловать в мой скромный храм развлечений, — с торжествующей ухмылкой произнес Реми, его глаза загорелись азартным огоньком. Он схватил Лиама за рукав и потащил за собой вглубь зала. — Сейчас я покажу тебе, где рождаются легенды. Лиам огляделся. Зал был полон народу: подростки, столпившись у автоматов, яростно били по кнопкам, взрослые с сосредоточенными лицами следили за бегущими строками слотов. Автоматы мигали, гудели и периодически с шипением выплевывали длинные бумажные ленты — выигрышные билеты. Лиам почувствовал, как по его телу разливается волна возбуждения. Сердце забилось чаще, а мышцы плеч, до этого скованные холодом, наконец расслабились. Реми подвел его к большому, ярко раскрашенному автомату с мягкими игрушками. Внутри, за стеклом, лежала груда плюшевых зверей. Механическая клешня безжизненно висела над ними. Реми выудил из кармана джинсов пригоршню монет. Металл весело зазвенел у него в ладони. Он бросил одну монету в щель для приема денег. Раздался удовлетворяющий щелчок, и панель управления замигала. — Видишь того розового мишку с идиотским бантом? — Реми ткнул пальцем в стекло. — Он будет твоим. Считай это моим скромным подарком. Он нажал на большую красную кнопку. Клешня с громким жужжанием пришла в движение, опустилась, неуверенно захватила за лапу выбранного мишку, подняла его на несколько сантиметров, но затем разжалась. Игрушка упала обратно в кучу. Несколько человек рядом тихо засмеялись. — О, да ладно! — взорвался Реми, его голос был полон фальшивого возмущения и азарта. Он тут же сунул в автомат следующую монету. — Я был так близко! Ты видел? Он уже почти был у меня! Лиам стоял рядом, и его плечи начали вздрагивать. Сначала это была тихая улыбка, потом сдержанный смех, который нарастал, поднимаясь из глубины живота. Вскоре он уже смеялся так, что у него навернулись слезы на глаза. Он не мог вспомнить, когда последний раз смеялся так искренне и бесконтрольно. Он наблюдал, как Реми, с сосредоточенным и серьезным лицом, сдвинув брови, снова и снова бросал монеты и яростно тыкал в кнопку. — «Почти» — не считается! — выдавил Лиам сквозь смех, вытирая пальцами слезы. — Ты спускаешь все свои деньги! Сколько уже ушло? Десять? Двадцать? Реми обернулся. Его щеки пылали от волнения, а на губах играла упрямая ухмылка. — Да брось, я же не для себя стараюсь! — парировал он, загружая очередную монету. — Представь его у себя на полке. Или мы его подарим кому-нибудь, кто в нем нуждается. Но я ДОЛЖЕН его выиграть! Это дело принципа! Лиам покачал головой, его смех пошел на убыль, но теплая, широкая улыбка не сходила с его лица. Он наблюдал, как клешня снова и снова безуспешно пыталась ухватить злополучного мишку. — Ты самый упрямый человек из всех, кого я знаю, — сказал Лиам, делая шаг ближе и кладя руку на плечо Реми. — Но это... это мило с твоей стороны. Никто еще не тратил на меня целое состояние в игровом автомате. Реми наконец остановился, когда монеты в его кармане иссякли. Он тяжело вздохнул, и его плечи бессильно опустились. — Ладно, сегодня не мой день, — с преувеличенной трагедией в голосе объявил он, поворачиваясь к Лиаму. — Но ради тебя я готов разорить хоть все банки города. Однажды ты поймешь, что ты этого стоишь. Лиам почувствовал, как у него перехватило дыхание. Эта простая, казалось бы, шутка заставила его сердце сделать непроизвольный, громкий удар где-то в районе горла. По щекам разлилось тепло, на этот раз не от мороза. Он отвел взгляд, сжав пальцы в карманах, и тихо, почти шепотом, пробормотал: — Спасибо. Они провели в зале еще около часа, переходя от автомата к автомату. Кто-то из знакомых Реми предложил сыграть в симулятор гонок, и они, усевшись в пилотские кресла, яростно жали на педали и крутили виртуальный руль, смеясь над своими неуклюжими авариями. Время пролетело незаметно. Наконец, они вышли на улицу. Дверь с гулким стуком захлопнулась за их спинами, и холод снова окутал их, но теперь он ощущался не так остро. Снежная крупа почти прекратилась. Они молча дошли до небольшого сквера неподалеку. По дороге Реми оживленно рассказывал о своей любимой видеоигре, жестикулируя руками, а Лиам слушал, чувствуя, как остатки внутреннего напряжения растворяются в ночном воздухе. Они устроились на холодной деревянной скамейке. Сиденье было влажным, и холод сразу же начал просачиваться сквозь ткань джинсов. Фонари отбрасывали на землю длинные желтые пятна света, которые мерцали в лужах, оставшихся после дождя. Вокруг стояла почти звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом голых ветвей на ветру и приглушенным гулом города. — Знаешь, сегодня было действительно здорово, — нарушил молчание Реми. Его голос в тишине парка прозвучал особенно мягко. Он повернулся к Лиаму, и их плечи соприкоснулись. — Ты редко так смеешься. Я имею в виду, вот так, по-настоящему. Я рад, что ты согласился пойти. Лиам кивнул. Его дыхание снова превращалось в пар, уплывающий в темноту. — Да, — сказал он просто. — Спасибо. Ты всегда знаешь, как поднять настроение. Реми улыбнулся. Свет фонаря отразился в его глазах, делая их яркими и живыми. — А помнишь того розового мишку? — спросил он, и они оба снова тихо рассмеялись. — В следующий раз он будет наш. Обязательно. Или, может, махнем в другое место? Что думаешь? Лиам почувствовал, как его сердце снова сделало тот же предательский толчок. Он кивнул, глядя на темный силуэт Реми на фоне мерцающих огней. — Конечно, — ответил он. — Но давай в следующий раз установим лимит на монеты. А то я буду чувствовать себя виноватым за твое разорение. Они просидели на скамейке еще долго, болтая о пустяках: о сложной задаче по алгебре, о том, как быстро темнеет теперь, о планах на предстоящие каникулы. Реми рассказал, что сочиняет новую мелодию на гитаре, а Лиам, к своему удивлению, рассказал, как любит тихие, снежные вечера, когда город затихает. Холод становился все ощутимее, пробираясь под одежду, но они не торопились уходить, наслаждаясь этим простым, теплым моментом человеческого общения, который согревал их лучше любой куртки. Лиам сидел и думал о том, что рядом с Реми он снова учится чувствовать себя живым, и тихая, спокойная улыбка не сходила с его лица, пока он смотрел на искаженные отражения фонарей в темной воде луж.

***

До фестиваля оставалось всего несколько дней. Эти предпраздничные дни тянулись медленно, густые и насыщенные, как мед. Каждое утро начиналось с резкого, пронзительного писка будильника, который в шесть утра врезался в тишину комнаты, заставляя Лима вздрагивать. Он просыпался, его тело было теплым и мягким под тяжестью одеяла, и нехотя потягивался, чувствуя, как мышцы спины и плеч приходят в движение. Затем он спускал ноги с кровати, и подошвы его босых ступней касались холодного, почти ледяного пола. Мурашки пробегали по коже, заставляя его торопиться. Он шел в ванную, включал свет, который болезненно резал глаза, и умывался. Струя воды из-под крана была прохладной, он набирал полные ладони и брызгал себе в лицо, чувствуя, как капли стекают по щекам и шее. Потом брал зубную щетку, она тихо жужжала у него во рту, распространяя мятную свежесть. Одевался он быстро: надевал джинсы, ткань которых с легким шуршанием скользила по коже, и натягивал теплый, пушистый свитер, в котором сразу становилось уютно. И все это лишь для того, чтобы спуститься вниз и окунуться в гнетущую атмосферу «идеального» семейного завтрака, которая с каждым днем становилась все тяжелее и невыносимее. Реми звонил почти всегда без пяти семь. Его голос в трубке звучал бодро и громко, словно он уже успел переделать кучу дел: — Эй, Лиам, ты уже в строю? Не проспал? Встречаемся у главного входа, как всегда? Они встречались у массивных дубовых дверей академии. Высокое здание с огромными, почти церковными окнами стояло молчаливым исполином. Ветер, гуляя между корпусами, завывал в пустых углах, создавая жутковатую музыку. По утрам они успевали прогуляться по соседнему парку. Листья, мокрые и пожухлые, громко хрустели и шуршали под подошвами их ботинок. Воздух был холодным, свежим и пах остывшей за ночь землей, первыми заморозками и дымком из далеких труб. Реми, как правило, шел впереди, его портфель подпрыгивал на спине в такт шагам. Он без умолку говорил о фестивале: — Ты только представь, говорят, в конце будет сумасшедший фейерверк! Ничего себе, руководство не поскупилось! И музыка, кажется, до самого утра. Ты же не сбежишь, правда? Останешься со мной до самого конца, до последней песни? Лиам кивал, его дыхание вырывалось густыми белыми облачками, растворяющимися в морозном воздухе. Улыбка сама появлялась на его лице, и он чувствовал, как по телу разливается приятная, бодрящая энергия. — Конечно, останусь, — отвечал он, и его голос звучал твердо. Они смеялись, и Реми дружески толкал его плечом. Лиам отвечал ему тем же, и их шаги невольно попадали в один ритм, создавая свой собственный, негромкий стук по замерзшей земле. Потом они шли на занятия. Они специально подстроили свои расписания, чтобы иметь больше общих уроков. Класс всегда был полон шума: стулья противно скрипели, когда тридцать человек одновременно усаживались за парты, учитель писал на доске, и мел издавал тот самый, знакомый каждому, визгливый скрип. Лиам делал пометки в тетради, его ручка быстро царапала бумагу, и он старался не упустить ни слова из лекции, хотя иногда они с Реми перебрасывались записками. «Как тебе это задание?» — писал Реми на клочке бумаги, незаметно просовывая его Лиму под столешницей. «Сложновато, но интересно, — отвечал Лиам, стараясь писать разборчиво. — Поможешь разобраться вечером?» Реми в ответ лишь кивал, его глаза блестели от предвкушения, и они тут же мысленно начинали строить планы на послеурочное время. Занятия длились до самого обеда, а в перерыве они, кутаясь в куртки, выбегали на улицу и, сидя на холодной скамейке, ели принесенные из дома бутерброды. Ветер трепал их волосы, а редкое зимнее солнце, пробиваясь сквозь толщу облаков, на несколько минут согревало им лица. После уроков они часто задерживались в библиотеке. Это было огромное помещение с бесконечными стеллажами, уходящими под потолок. Воздух здесь всегда был наполнен запахом старой бумаги, переплетенного картона и легкой, благородной пыли. Они выбирали свой привычный стол у высокого окна, и солнечный свет, пусть и зимний, падал на раскрытые страницы учебников. Лиам открывал тяжелый том, и страницы с тихим шелестом поддавались его пальцам. Реми устраивался рядом, его стул неизменно издавал короткий скрип, когда он наклонялся вперед, и они начинали работать вместе. — Смотри сюда, — Реми тыкал пальцем в сложную формулу. — Мы это проходили на прошлой неделе. Вспоминаешь? Лиам кивал, его глаза быстро пробегали по строчкам, пытаясь уловить логику. — Да, но я запутался в этих производных. Покажи, с чего ты начинаешь решение. Они склонялись над книгой так близко, что их волосы почти соприкасались. Реми тихим, но четким голосом начинал объяснять, шаг за шагом, стараясь не мешать другим посетителям библиотеки. Иногда они отвлекались, и разговор снова возвращался к фестивалю. — Как думаешь, что купим на память? — спрашивал Реми, понижая голос до конспиративного шепота. — Может, те самые светящиеся браслеты? Или накупим кучу сладостей? Лиам тихо смеялся, прикрывая рот ладонью: — Браслеты, конечно. А вкусняшки мы съедим по дороге домой, еще до того, как дойдем до выхода. В библиотеке царила почти монастырская тишина, нарушаемая лишь шелестом перелистываемых страниц, редким, сдержанным кашлем и монотонным стуком клавиш на компьютере у библиотекаря. Они могли просидеть так несколько часов, пока за окном не начинало смеркаться, и тогда, нагруженные книгами, выходили на улицу. По вечерам они иногда заходили в небольшие кафе. Их любимое находилось на углу, его витрина была всегда запотевшей от тепла внутри. Деревянные столы и стулья скрипели и постанывали, когда они садились. Воздух был густым и вкусным — пахло свежесмолотым кофе, только что испеченными круассанами и сладкой корицей от яблочных штруделей. Они заказывали по большому латте, чашки были такими горячими, что к ним нельзя было прикоснуться, а над ними поднимался густой, ароматный пар. Они устраивались у окна и наблюдали за спешащими по своим делам прохожими. Реми дул на свою чашку, стараясь остудить напиток. Они смеялись, Реми сыпал в кофе три ложки сахара, и металл ложки громко звенел о фарфор. Их разговор всегда возвращался к планам на фестиваль. — Так, продумаем маршрут, — говорил Реми, его глаза весело блестели. — Сначала на главную сцену глянем или сразу штурмуем торговые ряды? — Ты что, забыл? — Лиам делал вид, что возмущен. — Сначала мне надо отбыть повинность на той дурацкой сценке в спектакле. Только после этого я становлюсь свободным человеком. Так что первым делом — к палаткам! Хочу все и сразу попробовать. В кафе было уютно и тепло. Из колонок тихо лилась приятная, ненавязчивая музыка. Они могли просидеть там до самого вечера, пока за окном не сгущались сумерки, и только тогда, наконец, собирались домой. Ветер, встретивший их на улице, бил в лица, заставляя щуриться и закутываться глубже в шарфы. В эти дни Лиам по-настоящему чувствовал себя живым. Почти счастливым. С Реми все было удивительно просто и легко: утренние прогулки заряжали энергией на весь день, учеба превращалась в увлекательное совместное приключение, библиотека становилась тихим убежищем от всего мира, а вечерний кофе — теплым, дружеским ритуалом. Его смех был громким и искренним, шутки сыпались как из рога изобилия, и он забывал о времени, полностью погружаясь в текущий момент. Реми заставлял его двигаться вперед, думать, спорить, говорить, и внутри все казаться наполненным смыслом и светом. Но вечерами, когда он возвращался домой, на его сердце опускалась невидимая, но ощутимая тяжесть. Дверь дома с глухим, окончательным стуком захлопывалась за его спиной. Он поворачивал ключ в замке, металл громко звякал в тишине прихожей. Он наклонялся, чтобы снять ботинки, и они с глухим стуком падали на пол. Его комната встречала его пустотой и тишиной. Он включал свет, и лампа отбрасывала на стены длинные, искаженные тени. Он садился на край кровати, и пружины матраца жалобно скрипели под его весом. Пальцы сами нащупывали в кармане телефон. Он доставал его, и экран вспыхивал ярким светом в полумраке комнаты. Он проверял сообщения. Уильям не писал. Иногда там висело одно-два коротких сообщения, пришедших несколько часов назад: «Прости, дорогой, аврал на работе. Никак не могу вырваться. Скоро наверстаем упущенное, обещаю. Держись там, мой маленький писатель.» Лиам перечитывал эти строки снова и снова. Он сидел на краю кровати, его пальцы медленно водили по холодному стеклу экрана, и слова отпечатывались в его сознании. «Прости, работа.» Он представлял себе Уильяма в его просторном, но бездушном кабинете, заваленном бумагами, и тяжело вздыхал. «Скоро наверстаем.» Но когда? Ответа не было, и эта неизвестность тихо разъедала его изнутри. «Держись, мой маленький писатель.» Фраза была ласковой, но сейчас она казалась такой далекой и формальной, словно отговоркой. Иногда он набирал короткий ответ: «Хорошо. Я жду.» Но ответа, как правило, не приходило. Он откладывал телефон на тумбочку, экран гас, погружая комнату в почти полную темноту, и эта темнота казалась символом пустоты внутри него. Он не мог понять, отчего становилось так грустно. Просто внутри, в самой глубине, образовалась пустота, и даже Реми со всей своей безудержной энергией не мог ее заполнить. Реми был лучшим другом, самым верным и понимающим. Но эта пустота была другого рода — она тянулась к Уильяму, к его голосу, к его взгляду, к его твердому, уверенному присутствию. Лиам ложился на спину, уставившись в темноту потолка, и прокручивал в голове прошедший день: смех с Реми, совместные прогулки, споры над учебниками. Но ночь приносила с собой тишину, и в этой тишине пустота росла, становясь почти осязаемой. Он засыпал поздно, положив телефон рядом с подушкой в слабой надежде на вибрацию, но ее не было, и сон приходил беспокойным и прерывистым. А утром он снова вставал под писк будильника, и цикл повторялся, но тихая грусть оставалась с ним, как верная, неотступная тень.

***

В один из тех промозглых, серых дней, когда холод, казалось, проникал даже внутрь зданий, Лиам шагал по длинному, пустынному коридору академии. Люминесцентные лампы над головой мерцали, отбрасывая неровные блики на отполированный до блеска кафельный пол. Воздух был густым и спертым, в нем смешались запахи старых бумажных учебников, свежей влажной краски на стенах и едва уловимого, но стойкого аромата кофе, доносившегося из учительской. Его собственные шаги гулко отдавались в каменном мешке коридора, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Внезапно его слуха достигли приглушенные, но резкие голоса. Он узнал их мгновенно. Его сердце резко и болезненно сжалось, как будто его обдали ледяной водой. Он инстинктивно замедлил шаг, крадучись подошел к повороту и прижался спиной к холодной, шершавой поверхности стены, стараясь дышать как можно тише. Прямо за углом, в нише между шкафчиками, стояли Реми и Итан. Они стояли так близко, что почти соприкасались. Реми, обычно такой сдержанный, сейчас говорил сквозь зубы, его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Я просто не могу понять, что в тебе случилось! — его слова были отрывистыми, в них слышалась не только злость, но и неподдельная боль. — Он тебе ничего плохого не сделал! Ничего! — Ты совсем ебанулся, что ли? — парировал Итан, и в его голосе сквозило ледяное, высокомерное раздражение. — Ты теперь водишься с отбросами? С теми, кто тебя в грязи растоптать готов? Забыл, кто тебя прикрывал, когда все остальные на тебя плевали? Лиам невольно сжал кулаки. Его пальцы впились в ладони так сильно, что суставы побелели, а под ногтями проступила краснота. Он прильнул ухом к стене, стараясь уловить каждое слово, каждый оттенок интонации. — И ты называешь это дружбой? — голос Реми становился все громче и резче. — Ты не дружил, Итан. Ты давил. Всегда давил. И теперь удивляешься, почему от тебя шарахаются? — А, я понял… — перебил его Итан, и его голос стал ниже, опаснее, наполненным ядовитой злобой. — Это тот сопливый омега тебе мозги промыл? Это его гениальный план — использовать тебя, чтобы ко мне подобраться? Дерьмо под кожей, вот кто он. Хотел внимания, да? Наверное, мечтает, чтобы я его трахнул, и тогда почувствует себя нужным! — Заткнись! — выкрикнул Реми. Его дыхание стало частым и прерывистым, грудь сильно вздымалась. В его тоне впервые прозвучала откровенная угроза. — Что, правду не хочешь слышать? — Итан язвительно рассмеялся. — Или он тебя уже научил, как надо прикидываться, чтобы вызывать жалость? Ха! А я-то думал, ты хоть чуть-чуть выше этого. В коридоре на несколько секунд воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь скрипом подошвы Итана о кафель и нервным шуршанием куртки Реми, когда тот переминался с ноги на ногу. Лиам чувствовал, как воздух вокруг сгущается, становясь тяжелым и трудным для дыхания. — Скажешь еще одно слово — и... — начал Реми, его пальцы снова сомкнулись в белые от напряжения кулаки. — И что? — голос Итана стал абсолютно плоским, ледяным и безэмоциональным. — Будешь защищать свою шлюху? Он же просто нашел себе новую игрушку. Тебя. — ЗАТКНИСЬ! — взревел Реми, и его крик громым эхом прокатился по пустому коридору. Лиам больше не мог этого выносить. Он резко, почти выпрыгнул из-за угла. Его шаги были быстрыми и твердыми, каблуки громко стучали по плитке. Он встал между ними, широко расставив ноги, создавая физический барьер, и его плечи были напряжены, готовые к толчку. — ХВАТИТ! — его голос прозвучал не как крик, а как низкий, сдавленный рык, полный неоспоримой решимости. Итан медленно повернул к нему голову. Его глаза сузились до двух злых щелочек, а губы изогнулись в кривой, презрительной усмешке. Он окинул Лиама оценивающим взглядом, полным такого отвращения, будто видел перед собой не человека, а нечто неприятное и липкое. — О, наш герой пожаловал, — прошипел он лениво, растягивая слова. — Не трусь, я твоего новоиспеченного щенка пальцем не трону. Пусть подавится своей преданностью тебе. Он сделал шаг вперед и намеренно резко толкнул Лиама плечом, проходя мимо. И уже удаляясь, бросил через плечо, вонзив слова, как отравленные иглы: — Новая сучка в его своре. Реми стоял, тяжело дыша. Его грудная клетка ходила ходуном, а руки дрожали так сильно, что он с силой сжал их в кулаки, пытаясь скрыть тремор. — Он... этот ублюдок... — начал он, задыхаясь, но Лиам резко поднял руку, останавливая его. — Не надо, — произнес Лиам, и его голос, в отличие от тела, был теперь удивительно мягким, но непреклонным. — Не трать силы. Просто уйдем отсюда. Они молча вышли через тяжелые входные двери. На улице на них обрушился порывистый, холодный ветер. Он трепал их волосы, заставляя пряди липнуть к влажным от волнения лицам. Снег превратился в противную моросящую изморось, которая мелкими холодными каплями стекала за воротники курток и насквозь промочила плечи. Первым заговорил Реми. Его голос был тихим и смущенным. — Прости. Я... я просто не смог промолчать. Не смог слушать, как он говорит о тебе... — И не должен был молчать, — ответил Лиам, не поднимая глаз от мокрого, покрытого слякотью асфальта. — Но, возможно, это я должен был вмешаться раньше. Не позволять ему говорить все это тебе. Он горько усмехнулся, и в его усталом взгляде, устремленном в пустоту, читалась горечь. — Похоже, у нас талант превращать простые вещи в настоящий ад. Реми улыбнулся. Это была первая улыбка за весь этот вечер, слабая, но искренняя. Уголки его губ дрогнули, а в глазах вспыхнули знакомые искорки. — Зато с нами точно не соскучишься, — сказал он, и в его голосе послышалась слабая, но живущая надежда. Они не сговариваясь направились к небольшой кофейне на соседнем углу. Дверь, толкнутая плечом Реми, жалобно скрипнула. Внутри на них пахнуло теплом и уютом. Воздух был насыщен ароматами свежемолотого кофе, сладкой корицы и парного молока. За стойкой бариста тихо шипела кофемашина, а из колонок доносились приглушенные звуки джаза. Лиам посмотрел на Реми, который, оттаивая после ссоры, понемногу возвращался к своему обычному «я» — к тому, кто умел шутить и улыбаться, даже когда мир рушился. Он взял свою чашку с дымящимся напитком, обхватил ее ладонями, и тепло медленно стало растекаться по его замерзшим пальцам, проникая глубоко внутрь. И в этот самый момент, глядя на друга, Лиам с предельной ясностью осознал: мир вокруг, возможно, все еще продолжал рушиться на части, но рядом с ним был кто-то, кто помогал собирать эти осколки воедино. Кто-то, кто оставался с ним, даже когда все казалось безнадежным. И в этом знании была тихая, непоколебимая сила.

***

Поздним вечером дом погрузился в гнетущую тишину, нарушаемую лишь монотонным, навязчивым тиканьем часов в гостиной. Они отсчитывали секунды, приближающиеся к полуночи. Внезапно эту тишину взорвал грохот распахнувшейся входной двери. В коридор ворвался Эйден. Его тяжелые зимние ботинки, покрытые мокрым снегом, оставили на светлом ковре грязные, тающие следы. Он с силой швырнул свой переполненный рюкзак на пол. Удар был таким громким, что эхо прокатилось по всем комнатам. Не сбавляя шага, он резко, почти выбивая дверь, распахнул створку в комнату Лиама. Яркий свет из коридора резким лучом упал на кровать, где Лиам сидел, уткнувшись в книгу. Он даже не пошевелился. Эйден замер на пороге, его лицо было красно не только от уличного холода, но и от закипающей внутри ярости. Кулаки были сжаты так сильно, что ногти впивались в ладони. Он дышал тяжело и прерывисто, его грудная клетка ходила ходуном, словно он только что пробежал многокилометровый спринт. — Тебе весело, да?! — заорал Эйден, и его голос сорвался на визгливый, истеричный крик, от которого задребезжало стекло в оконной раме. — Пока отец срывает зло на всех из-за своего проклятого проекта, ты тут устроил себе каникулы! Сидишь в своей берлоге, развалясь, как будто тебя ничего не касается! Лиам очень медленно поднял голову. Его глаза сузились от яркого света, но он не сделал ни одного движения, чтобы встать. Он аккуратно положил раскрытую книгу на колени, его пальцы с такой силой впились в картонную обложку, что под ногтями побелела бумага. Воздух в комнате был спертым, пахнущим пылью с книжных полок и старой бумагой. На столе в хаотичном порядке валялись острые карандаши, исписанные черновики и конспекты. — Я просто живу своей жизнью, Эйден, — ответил Лиам с подчеркнутой, но явно натянутой спокойной интонацией. Он уставился прямо в глаза брату, не отводя взгляда. Эйден сделал резкий шаг внутрь комнаты. Его мокрые ботинки противно заскрипели по полу. Он выбросил руку вперед и ткнул указательным пальцем в направлении Лиама, почти касаясь его грудины. — Просто живёшь?! — передразнил он с ядовитым сарказмом, его голос снова взлетел до крика. — А ты в курсе, что творится внизу? Ты же прекрасно знаешь, в каком состоянии отец из-за работы, из-за твоих постоянных косяков! Он только что в ярости разбил тарелку об стену на кухне, потому что ты снова не смог нормально помочь с ужином! Он орет на маму, а ты тут строишь из себя невинную овечку! Твои «друзья» и «учеба» — это просто удобная ширма, чтобы отлынивать от всего! Тебя же просили! По-хорошему! Нихера вообще не делаешь! Лиам сглотнул. Во рту пересохло. Он заставил себя не повышать голос, медленно поднимаясь с кровати. Книга соскользнула с его колен и упала на пол с мягким шлепком. Он сделал шаг навстречу брату, сокращая дистанцию до минимума. — Эйден, я делаю то, что могу. Сегодня у меня был важный тест, я готовился к нему весь день. Ты думаешь, мне легче, чем тебе? — Его руки мелко дрожали, и он быстрым движением засунул их в карманы джинсов. Эйден фыркнул, и его глаза вспыхнули чистой, неконтролируемой ненавистью. Он с размаху ударил кулаком по дверному косяку. Дерево с треском поддалось, и в нем осталась вмятина. Из коридора донеслись тяжелые, быстрые шаги отца, но Эйдена это уже не останавливало. — Легче? Тебе, наверное, очень легко, потому что ты всегда прячешься в свою раковину! — Он подошел вплотную, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Дыхание Эйдена было горячим и частым, он говорил, брызгая слюной. — А я вот вынужден разгребать последствия его гнева каждый божий день! Он сказал, что если ты не возьмешься, наконец, за ум, он вышвырнет тебя из этого дома! И знаешь что? Я не стану тебя покрывать! Ни капли! Понял?! Лиам инстинктивно отступил на шаг. Его поясница уперлась в острый край стола, и что-то — похоже, ручка — с грохотом упало на пол. Комната внезапно показалась ему крошечной, будто стены сходились. За окном ветер выл, швыряя в стекло колючие снежинки. — Почему ты всегда всё сваливаешь на меня? — голос Лиама, наконец, дрогнул. Он стал тише, но в нем впервые прорвалась ответная злость. — Я не виноват, что отец срывается на всех. Я не виноват, что ты решил стать его точной, озлобленной копией! Эйден застыл. Его лицо исказила уродливая гримаса. Он сжал челюсти с такой силой, что раздался отчетливый хруст. Он поднял руку, будто для удара, но вместо этого схватил с кровати подушку и с силой швырнул ее на пол. Подушка мягко плюхнулась, подняв маленькое облачко пыли. — Его копией?! Да ты ничего не понимаешь! — заревел он, и его голос сорвался на хрип. — Ты просто конченный эгоист, который видит только самого себя! Твои «друзья» — это никчемный мусор, они тебя используют, а ты, слепой, рад этому! Хоть перестал шляеться по ночам! Ха! Неужели просто избавились от тебя? Лиам стиснул зубы до боли. Щеки его пылали. Он резко, с неожиданной силой, толкнул брата в плечо, заставив того отшатнуться и сделать шаг назад. — Убирайся из моей комнаты! — крикнул Лиам, и это был первый по-настоящему громкий звук, который он издал. Его голос гулко отозвался от стен маленькой комнаты. — Ты не имеешь ни малейшего права судить о моей жизни! Эйден грубо оттолкнул его руку. Его глаза налились кровью. Он резко развернулся, схватился за ручку двери. — Да? Ну что ж, не удивляйся потом, если для тебя все это кончится очень плохо, — бросил он через плечо. Его голос стал низким, зловещим и полным неподдельной угрозы. — Отец не будет вечно терпеть твое поведение. И я тоже. Он с такой силой хлопнул дверью, что замок с громким лязгом захлопнулся. Грохот от удара прокатился по всему коридору. Шаги Эйдена, тяжелые и яростные, удалились. Через мгновение донесся новый оглушительный хлопок — это он влетел в свою комнату и тоже захлопнул дверь, отчего по всему этажу прошла легкая вибрация. Лиам остался стоять в центре комнаты, теперь погруженной в полумрак. Его дыхание было тяжелым и хрипящим, сердце бешено колотилось в грудной клетке, отдаваясь в висках. Он опустился на край кровати, его руки бессильно упали на колени. Он уставился в пол, где в беспорядке лежали его вещи, сброшенные во время ссоры. В комнате было холодно, батареи едва теплились, и ледяной воздух проникал сквозь открытое окно. За окном снег валил густой, почти непроницаемой стеной. Крупные белые хлопья кружились в желтом свете уличного фонаря, быстро укутывая землю толстым однородным одеялом. Ветер свистел, а издалека, сквозь шум метели, доносились приглушенные, нетерпеливые гудки машин. Он поднялся, подошел к окну и прижал раскрытую ладонь к холодной поверхности стекла. Ледяной холод мгновенно проник в кожу. Снегопад не утихал. Ветки деревьев за окном гнулись под тяжестью снежных шапок, а тротуар уже полностью исчез под белой пеленой. Весь мир снаружи казался застывшим, улицы — пустынными. Лишь изредка мелькали темные силуэты людей, кутающихся в пальто и спешащих укрыться от разбушевавшейся стихии. Внутри у Лиама все сжалось в тугой, болезненный ком. Дыхание сбилось. Он опустился на подоконник, обхватив себя руками, пытаясь согреться и успокоиться. Зима вступала в свои права стремительно и неумолимо. Температура за окном падала буквально на глазах, а снегопад лишь усиливался, предвещая еще большие морозы. А вместе с этой физической стужей надвигалась и другая буря — он слышал, как ветер за окном набирает мощь, его завывания становились громче и пронзительнее. На небе, несмотря на ночь, угадывались тяжелые, свинцовые тучи, готовые обрушить на город всю свою ярость. Лиам закрыл глаза, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь, но в ушах стоял голос Эйдена, а из-за двери доносились приглушенные, но отчетливые голоса родителей — их спор в гостиной только начинался. Эта ночь тянулась мучительно долго, и каждая ее минута была наполнена гнетущим напряжением и тревожными предчувствиями.