Сильнее, чем желания

Лиам вышел из дома затемно, когда небо на востоке только-только начинало светлеть свинцово-серым светом. Дверь захлопнулась за ним с громким, оглушительным щелчком замка, окончательно отделяя его от душной, напряженной атмосферы дома. Он тут же почувствовал, как холодный утренний воздух ударил ему в лицо — свежий, резкий, с чистым, почти металлическим привкусом ночного мороза. Снег, шедший не переставая всю ночь, превратил знакомый город в безмолвное белое царство. Крыши домов утонули под толстыми шапками, голые ветви деревьев в сквере напротив сгибались в причудливых белых арках, а улицы лежали под ровным, нетронутым одеялом, искрящимся в свете редких фонарей. Крупные, тяжелые снежинки все еще кружились в воздухе, лениво опускаясь на его темную куртку, где они тут же таяли, оставляя мокрые темные пятна. Он с силой застегнул молнию куртки до самого горла, сунул озябшие руки в глубокие карманы и сделал первый шаг по свежевыпавшему снегу. Тротуар был уже слегка утоптан редкими прохожими и расчищенной полосой для машин, но стоило ему свернуть в сквер, как его ботинки с глухим хрустом утонули по щиколотку в рыхлой, пушистой массе. Холод мгновенно пробрался сквозь тонкую ткань джинсов и носки, заставив его всем телом содрогнуться от ледяного прикосновения. Он шел медленно, с усилием вытаскивая ноги из глубокого снега. Каждый его шаг сопровождался громким, отчетливым скрипом, который был единственным звуком, нарушавшим утреннюю тишину. Он оглядывался по сторонам, его дыхание вырывалось густыми, белыми клубами пара, которые смешивались с падающими снежинками и медленно таяли в воздухе. Воздух был необычайно тих и прозрачен; лишь изредка доносился приглушенный гул машин с главной улицы да карканье ворон, устраивавших перепалку на заснеженных вершинах старых дубов. На душе у него было непривычно спокойно и светло, будто этот чистый, белый покров укрыл не только город, но и все его тревоги и тягостные мысли. Он остановился, достал из кармана телефон. Корпус устройства был холодным, почти ледяным на ощупь. Он разблокировал экран, провел пальцем по иконке камеры и поднес его к глазам, выбирая кадр. Сначала он сфокусировался на низко склонившейся под тяжестью снега ветке рябины. Алые, замерзшие ягоды ярко выделялись на фоне белоснежного покрывала. Он нажал на виртуальную кнопку спуска, и тихий, имитированный щелчок нарушил тишину. Затем он повернулся к ровному, нетронутому полю снега, где виднелась причудливая цепочка птичьих следов — крошечные, изящные отпечатки, похожие на веточки. Он осторожно присел на корточки, стараясь не упасть, и его колени мгновенно утонули в снегу, посылая новый импульс холода сквозь ткань джинсов. Он сделал еще один снимок, почти в упор. Наконец, его объектив поймал старую деревянную скамейку, полностью покрытую слоем пушистого инея, который искрился в тусклом утреннем свете. Снимки получились удивительно четкими и атмосферными, и на его губах сама собой появилась легкая, искренняя улыбка. Он открыл мессенджер, нашел чат с Уильямом. Его пальцы, почти онемевшие от холода, с трудом вывели на экране: «Посмотри, какая сегодня сказка...». Но вдруг его щеки вспыхнули густым румянцем, по лицу разлилось волна жара. Он замер, уставившись на светящийся экран. Пальцы сами потянулись к его губам, и он коснулся их, словно пытаясь заново ощутить то самое прикосновение. Перед его глазами всплыло воспоминание о вчерашнем вечере: темнота салона машины, тепло руки Уильяма, сжимающей его пальцы, его низкий, грудной голос, горячее дыхание, от которого по спине бежали мурашки... и то смущение, что накатило после, когда он остался один. Он с силой провел пальцем по экрану, стирая ненаписанное сообщение, и сунул телефон обратно в карман. Руки его слегка дрожали. Сердце принялось биться часто и громко, отдаваясь в ушах навязчивым стуком. Он глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе самообладание, но воспоминание было слишком ярким, слишком живым. И в этот момент он с предельной ясностью осознал, что носит этот секрет в себе одном, и тяжесть его стала почти невыносимой, давя на грудь и мешая дышать. Ему отчаянно нужно было выговориться, иначе он просто взорвется. И он знал только одного человека, кому мог довериться. Он поднял голову и увидел его. Реми сидел на скамейке у самого входа в сквер, засыпанный снегом, как новогодняя игрушка. Его ярко-оранжевая куртка с поднятым капюшоном была самым ярким пятном в этом белом мире. Реми, заметив его, широко и размашисто замахал рукой в толстой перчатке, его улыбка сияла во всю ширину лица. — Лиам! Тащись сюда быстрее, а то я тут сейчас превращусь в ледяную статую! — крикнул он, и его голос, громкий и бодрый, гулко разнесся в утренней тишине, спугивая с ветки стаю воробьев. Лиам, ускорив шаг, подошел ближе. Его ботинки с хрустом проваливались в снег. Они двинулись по направлению к Академии, прокладывая первую тропу в девственном снегу. Идти было тяжело; снег местами доходил им почти до колен, и они медленно, с усилием переставляли ноги. Реми, шедший впереди, своей оранжевой курткой напоминал снегопроходчик, его одежда громко шуршала при каждом движении. — Ну что, заключим пари? — начал Реми, обернувшись к Лиаму. Его глаза блестели от азарта. — Кто, по-твоему, сегодня возьмет верх в турнире? Я слышал, «Элирион» припас какую-то новую тактику. Говорят, у них новый игрок, специально привезенный из другого города. Настоящее секретное оружие! Лиам кивнул, но его взгляд был рассеянным, он смотрел куда-то вдаль, на бесконечную вереницу падающих хлопьев. — Не знаю, Реми. Возможно, «Элирион». Они всегда были сильны. Они вышли на широкую центральную аллею, ведущую прямиком к величественному зданию Академии. Аллея, обычно заполненная людьми, сейчас лежала под толстым, нетронутым слоем снега, и их двойная цепочка следов была единственным нарушением ее идеальной белизны. Дойдя до прямого, открытого участка, Лиам вдруг остановился. Его дыхание участилось от ходьбы по сугробам. Он повернулся к Реми, глядя ему прямо в глаза, и его собственный взгляд стал серьезным и сосредоточенным. — Реми... — он сделал паузу, подбирая слова. — Мне нужно кое-что тебе сказать. Но это... очень личное. Ты должен поклясться. Поклясться, что никому и никогда об этом не расскажешь. Ни единой душе. Реми замер на месте так резко, что с его капюшона слетела небольшая шапка снега. Его глаза расширились от изумления, брови поползли вверх. Он выпрямился во весь рост, отряхнул с плеч снег и с торжественной важностью прижал руку в перчатке к груди. — Клянусь своей собственной тайной! — провозгласил он с пафосом. — Ну же, томить так нельзя! Выкладывай! Лиам глубоко вздохнул, и густое белое облако пара вырвалось из его губ. Он смотрел на бесконечно падающий снег, словно ища в нем силы. — Я... я встречаюсь с одним альфой. Тайно. Реми остолбенел. Его рот буквально раскрылся от изумления. Он инстинктивно схватил Лиама за рукав куртки, сминая ткань в своем кулаке. — ЧТО?! — его возглас был настолько громким, что эхо от него покатилось по заснеженной аллее. — Серьезно?! Да кто он такой?! Откуда вы знаете друг друга? Как все началось? Боги, да ты же весь красный! Это должно быть нечто невероятное! Лиам почувствовал, как жар заливает его лицо, шею, уши. Он смущенно улыбнулся, опустив глаза и рассматривая узоры на своих промокших ботинках. — Он... старше меня. Очень занятой. Мы встречаемся тайком, в разных местах... иногда он провожает меня домой. Он умолчал о вчерашних поцелуях в машине, но его щеки горели так сильно, что, казалось, могли растопить снег у его ног. — О, боги! — Реми зашагал рядом, размахивая руками так энергично, что с него во все стороны летели брызги снега. — Да это же готовая сюжетная линия для романтического сериала! Тайные свидания, загадочный взрослый альфа... А он... он к тебе хорошо относится? Нежен? Говорит приятные вещи? — Да... — тихо прошептал Лиам, и его улыбка стала мягче, теплее. Он посмотрел на Реми. — Он говорит, что у меня... красивые глаза. Реми издал восторженный, почти визжащий звук и подпрыгнул на месте, взбивая снег. — О, это безумно мило! А какой он внешне? Вы целуетесь? Он дарит тебе подарки? Лиам, ну нельзя же бросать на полпути! Рассказывай все, я же клятву дал! Ты знаешь, я умею держать язык за зубами! Лиам, подбадриваемый его реакцией, продолжал идти, и слова потекли легче. Он рассказал о их первой случайной встрече в кофейне, о том, как Уильям сам подошел к нему, о их последующих тайных прогулках. Он описал, как Уильям берет его за руку, когда они идут по безлюдным улицам, и его ладонь всегда сухая, теплая и удивительно сильная. Как они сидят в самых темных уголках кафе, и Уильям смотрит на него таким внимательным, изучающим взглядом, словно каждое его слово бесценно. Лиам опустил самые сокровенные, интимные детали, но щедро делился самим ощущением счастья — о том, как бешено стучит сердце, когда на телефон приходит сообщение от Уильяма, и как он по ночам смотрит в окно на звезды, думая о нем. Реми слушал, затаив дыхание, кивая и постоянно поддакивая. Его вопросы сыпались один за другим, не давая истории прерваться: — А он ревнивый? Вы ссоритесь? Он защищает тебя? О, Лиам, это звучит просто идеально! Тебе, конечно, нужно быть осторожным, но это так романтично! Лиам отвечал, и с каждым словом груз на его душе становился все легче. Доверие к другу и возможность, наконец, выговориться согревали его изнутри куда лучше любой куртки. Они шли все дальше, а снег продолжал беззвучно падать, заметая их следы новыми слоями белого пуха. Аллея вела их прямиком к зданию Академии, которое выросло впереди огромным, монументальным силуэтом. Его многочисленные окна уже светились яркими прямоугольниками огней, а у главного входа клубилась и гудела толпа учеников. Подойдя ближе, они увидели, что у входа в павильон выстроилась длинная, шумная очередь. Все хотели занять лучшие места на трибунах перед началом турнира. Стадион постепенно заполнялся зрителями, воздух вибрировал от возбужденных голосов, смеха и криков. Поле было украшено огромными, яркими баннерами с гербами команд, повсюду стояли лотки с едой, откуда тянуло аппетитными запахами горячего шоколада, корицы и свежей выпечки. Члены команд в спортивной форме уже разминались, их фигуры резко выделялись на безупречно белом фоне. Общий гул нарастал, сливаясь в единый мощный гул ожидания. Реми, не теряя ни секунды, схватил Лиама за рукав и потащил за собой в гущу событий. И Лиам, наконец, позволил себе широко, по-настоящему улыбнуться, с надеждой глядя на это море огней и лиц, с предчувствием, что этот день, несмотря ни на что, может оказаться по-настоящему хорошим.

***

Территория павильона гудела. Сотни учеников метались между рядами палаток, их плечи сталкивались, пятки мелькали в такт бегу. Воздух сотрясали звуки: резкие, высокие взрывы смеха девушек тут же перекрывались низким, грудным хохотом альф, толпившихся у лотков с едой. Голоса сталкивались в спорах, перекрикивая друг друга. Один ученик, доказывая преимущество своей команды, рубил воздух ребром ладони. Другой, подшучивая над соперниками, тыкал указательным пальцем в плакат, оставляя вмятину на бумаге. Из черных динамиков на металлических столбах хлестала музыка. Барабанные удары отдавались вибрацией в бетонном полу, бас-гитара гудела глубоко в животе, заставляя ноги непроизвольно притопывать. Воздух был густым и слоистым. Сладкий, приторный запах сахарной ваты накладывался на едкий дым от гриля, где на решетках шипели и подрумянивались куриные крылышки, с которых капал жир, вспыхивая на углях. Отдельной струйкой пробивался горьковатый аромат свежесваренного кофе. Палатки были завешаны яркими баннерами. Красные и синие полотнища колыхались от толчков толпы. Электрические гирлянды мигали: резко вспыхивали оранжевым, гасли, затем зажигались синим, отбрасывая на лица проходящих учеников цветные пятна. Рядом группа учеников из «Элириона» стояла сомкнутой стеной. Их спины были выпрямлены, подбородки подняты так, что были видны ноздри. На попытки ребят из «Веридиона» заговорить они отвечали одинаково: резко отворачивались, скрещивая руки на груди так, что мышцы на плечах напрягались, или устремляли взгляд в пространство, изучая трещинки на потолке. В других местах, подальше, ученики уже доставали из карманов джинсов телефоны, быстрыми движениями больших пальцев пролистывали контакты, обменивались номерами. Они хлопали друг друга по плечам открытыми ладонями, смеялись, запрокидывая головы. Лиам стоял в стороне, прислонившись спиной к холодной бетонной колонне. Его сердце колотилось о ребра частыми, неровными ударами. Ладони внутри рукавов куртки были влажными и липкими. Он только что спустился со сцены. Под софитами, свет которых был физически горячим и заставлял щуриться, он чувствовал себя обнаженным. Толпа перед сценой терялась в полумраке, но он видел десятки блестящих глаз, устремленных на него. Ему казалось, все видят, как напряжены его скулы, как дрожит нижняя губа. Он произнес первую реплику, и его голос сломался на высокой ноте, сорвавшись в писк. Кто-то в первом ряду коротко фыркнул. Вторая реплика прозвучала громче, но ноги под ним стали ватными, а кисти рук, когда он пытался жестикулировать, тряслись мелкой дрожью. Спускаясь по скрипучим деревянным ступенькам, он смотрел только вниз, чувствуя, как щеки горят огнем. Его взгляд уткнулся в собственные ботинки, которые шаркали по полу. Он прикусил нижнюю губу до боли, сжимая веки, чтобы удержать влагу, выступившую в уголках глаз. Но Реми был уже рядом. Его пальцы крепко обхватили запястье Лиама, кожа под ними сжалась. Он дернул его за собой, не давая остановиться. — Да ты был великолепен! — голос Реми был громким, нарочито восторженным. Он размахивал свободной рукой, описывая в воздухе широкие круги. — Такой стоический и... ну, просто АКТЁРИЩЕ! Ни капли стеснения! Хватит трястись, сейчас главное событие! Реми с силой хлопнул Лиама ладонью по спине. Куртка громко шлепнула, и ткань прогибнулась от удара. Он потащил его сквозь толпу, ловко лавируя между спинами и локтями. Лиам спотыкался, его дыхание сбивалось, но он позволял вести себя, чувствуя, как железная хватка на его запястье и напор Реми пробивают брешь в его оцепенении. Они пробирались к трибунам. Здесь толпа была плотнее. Люди вставали на цыпочки, вытягивали шеи. Реми работал локтями, как рычагами, расталкивая людей, бормоча короткие «прости» и «пропусти». Им удалось втиснуться на два свободных места на жесткой деревянной скамье. Лиам тяжело плюхнулся, скамья скрипнула и прогнулась. Он вытер влажные ладони о коленки джинс, оставляя темные следы. Реми уселся рядом, его колено уперлось Лиаму в бедро. Он дышал часто, ртом, от быстрого бега. Внизу поле сияло под прожекторами. Трава была неестественно зеленой, изумрудной, каждая травинка отбрасывала четкую тень. Белоснежная разметка линий блестела, как свежая краска. Динамики взорвались мощными аккордами. Басовые ноты врезались в уши, заставляя перепонки вибрировать. Голоса комментаторов прокатились по стадиону, громкие, раскатистые, эхо повторяло их слова. — Команда академии «Элирион» — «Регия»! Могучие и непобедимые! Скорость, точность, безупречная тактика! — прокричал первый комментатор, его голос сорвался на визгливой ноте. Толпа взорвалась. Хлопки тысяч ладоней слились в сплошной грохот, топот ног по деревянным настилам трибун отдавался вибрацией в костях. Игроки «Элириона» выбежали на поле. Их синие формы отливали глянцем под светом прожекторов. Они вздымали руки, сжатые в кулаки, пробегая по кругу, их ноги легко касались упругого газона. — И их вечные соперники! Команда академии «Веридион» — «Фортис»! Невероятная сила и несгибаемый дух! Поприветствуем! На поле выскочили атлеты в красном. Мышцы играли под обтягивающей тканью их форм. Они тоже подняли руки, крича что-то хриплое и неразборчивое, и трибуны ответили им таким же оглушительным ревом, смешанным со свистом. Лиам забыл о смущении. Он замер, его дыхание остановилось. Глаза расширились, впитывая каждое движение. Он наклонился вперед, упершись локтями в колени. Воздух на стадионе стал густым, наэлектризованным. Мурашки побежали по его спине. Он почувствовал, как кровь ударила в виски, отбивая частый ритм. Резкий, пронзительный свисток арбитра разрезал гул. Игра началась. С первой же секунды тела игроков начали сталкиваться с глухими, мягкими ударами. «Веридион», используя массу, прорывался вперед, снося на пути синих. Игроки падали на траву, катились по инерции, поднимались, отряхивая руками комья грязи на форме. Атака развивалась стремительно: короткий, резкий пас — мяч летел по дуге, шипя в разреженном воздухе; мощный бросок — и снаряд уже мчался к зачетной зоне, быстро вращаясь. Но защита «Элириона» была твердой. Их капитан, парень с неподвижным лицом и прищуренными глазами, в последний момент выносил ногу вперед, его бутс с глухим стуком встречал мяч, отправляя его обратно. Он тут же строил контратаку, и синие игроки не бежали, а неслись по полю, их ноги были частой мельницей, трава рвалась под шипами. Их пасы были выверены до миллиметра, мяч летел точно в руки партнеру. — Давай, давай! ОБОРОНА! — орал Реми, вскакивая с места. Его голос превратился в хриплый крик. Он размахивал сжатыми кулаками перед собой. Толпа вокруг подхватила, и их скандования слились в единый ритмичный рев. Лиам не отрывал взгляда от поля. Его зрачки метались, следуя за мячом. Пальцы впились в край сиденья, ногти вдавливались в крашеное дерево, оставляя белые царапины. Когда полузащитник «Веридиона», прозванный «Гора», пошел на прорыв, его огромное тело, работая как таран, смело троих защитников. Мышцы на его шее налились кровью, пот струился по вискам. Но защитник «Элириона», уступавший ему вдвое, сделал резкий выпад. Его нога, будто пружина, выстрелила вверх, подсекая «Гору» точно под коленом. Тот рухнул на газон с тяжелым стуком, выпустив мяч из рук. Трибуны взревели. Крики, свист, топот слились в оглушительный гул, который ударил в уши. Игра шла на износ. Дыхание игроков стало хриплым и прерывистым, их груди ходили ходуном. Пот заливал глаза, они вытирали лица тыльной стороной ладоней, оставляя грязные полосы. На табло мигали красные и синие цифры: 14:14. Последние две минуты тянулись мучительно. Секундная стрелка на часах двигалась рывками. «Элирион» занес мяч, но судья резко свистнул, поднимая руку с желтой карточкой. Игроки синих окружили его, размахивая руками, их лица были искажены. «Веридион» пошел в ответ, но их квотербек был атакован, не успев сделать пас. Защитник вцепился ему в ноги, повалив на колени. Мяч выкатился на газон. Финальная сирена прорезала воздух — долгий, оглушительный гудок, который повис на несколько секунд. Наступила тишина, в которой было слышно только тяжелое, хриплое дыхание игроков и свист ветра в вентиляционных решетках. А потом трибуны снова взорвались — теперь смесью восторженных криков и разочарованных стонов. Объявление из динамиков было спокойным, но слова заставили толпу зашуметь. — В связи с ничьей, объявляется реванш! Завтра, в это же время, новые составы! Победитель выйдет в финал! Напряжение спало, сменившись всеобщим возбуждением. Люди поднимались с мест, громко переговаривались, хлопали друг друга по спинам. Смех снова начал разноситься под сводами. Лиам и Реми, с горящими глазами и пересохшими, охрипшими горлами, выбрались с трибун. Они проталкивались сквозь расходящуюся толпу, их локти цеплялись за чужие сумки. Всё волнение выплеснулось наружу. Они бродили по павильону, их ноги шаркали по бетону. Реми тащил Лиама за рукав куртки, показывая на разные палатки. Сначала они остановились у лотка с сахарной ватой. Розовый, воздушный ком на палочке таял на языке, оставляя липкую сладость на губах и пальцах. Потом перешли к грилю. Они купили по порции куриных крылышек. Горячий жир и острый соус текли по пальцам, они облизывали их, жуя хрустящую кожу. Запивали всё ледяной газировкой из пластиковых стаканчиков. Пузырьки щипали язык, лед звенел, когда они его перемешивали. Они смеялись над кривыми глиняными фигурками в соседней палатке. Реми ткнул пальцем в фигурку игрока с тремя руками, и они залились хриплым смехом, держась за животы. Реми передразнил сердитого преподавателя у выхода: надул щеки, сдвинул брови и начал размахивать руками, рыча на воображаемых учеников. Лиам фыркнул, и смех снова вырвался из него легко и свободно. Они просто шли, поглощенные шумом, движением и запахами праздника. Музыка не умолкала, смех эхом разносился под потолком. Лиам чувствовал, как тяжесть уходит с его плеч. Он улыбался, шагая рядом с Реми, их беседа была легкой, а вечер, наполненный гулом, светом и движением, казался бесконечным.

***

Веселье в павильоне не утихало, а нарастало, звуковая волна становилась выше и гуще. Смех взрывался теперь громче и резче, хлопки ладоней по спинам и плечам учащались, превращаясь в сплошной дробный стук. Музыка из динамиков набирала мощность, басовые ноты били так низко, что вибрация проходила через подошвы ботинок и отдавалась в костях. Бетонный пол под ногами слегка дрожал. Воздух стал еще гуще от смешения запахов: приторная сладость сахарной ваты въедалась в одежду, перемешиваясь с едким, жирным дымом от грилей, где мясо непрерывно шипело, а сок, капая на раскаленные угли, вздымал в воздух новые клубы ароматного дыма. Студенты толкались, их локти задевали бока, голоса, перекрикивая друг друга, сливались в сплошной гул. Один что-то яростно объяснял, рубя воздух раскрытой ладонью, другой, закинув голову, хохотал, обнажая зубы. Реми, его щеки пылали пятнами, а глаза лихорадочно блестели, резко остановился, заставив Лиама споткнуться о его пятку. Он сунул руку в карман куртки. Пальцы нащупали холодный, гладкий корпус телефона. Он выдернул его, и яркий свет экрана ослепительно вспыхнул в полумраке, выхватив из темноты их лица. — Такой день нельзя просто так забыть! — прокричал Реми, его голос легко перекрыл общий шум. Он повернулся к Лиаму и поднял телефон, вытянув руку. Объектив камеры сфокусировался с почти неслышным щелчком. — Давай, позируй, звезда! Покажи, как ты тут всех очаровываешь. Лиам, на лице у которого все еще держалась расслабленная улыбка, кивнул. Он сделал шаг вперед, пальцами поправил воротник своей куртки, ткань зашуршала. Он повернулся к камере, пытаясь расправить плечи. Реми нажал на кнопку. Белая вспышка ослепила их на долю секунды, отбросила резкие тени на стены. И тут же они начали дурачиться. Реми скорчил гримасу: высунул язык, закатил глаза так, что видны были только белки, его брови поползли вверх. Лиам, фыркая от смеха, повторил движение, его щеки налились румянцем. Они строили одну рожу за другой: Реми надул щеки, растянув кожу, Лиам скосил глаза к переносице, сморщил нос, вытянул губы в узкую трубочку. Азарт полностью захватил Реми. Его пальцы быстро забегали по экрану, переключая режимы. Экран мигнул, и в углу загорелся красный индикатор записи. — Итак, добро пожаловать в эксклюзивный влог о выживании на фестивале! — провозгласил он, нарочито понизив голос и придав ему драматичные вибрации. Он направил камеру на свое лицо, потом резко развернул ее на Лиама. Тот смущенно улыбнулся, его зубы блеснули в свете экрана, а взгляд опустился в пол. — Мы исследуем аномалии школьного питания и... — Реми резко замолк. Его рот остался приоткрытым. Взгляд, скользнув за поворот, уткнулся в группу фигур в глубине узкого прохода между палатками, где бетонная стена образовывала тупик. Они замерли на месте. Подошвы их ботинок скрипнули по полу. Дыхание вырвалось из груди резким, коротким выдохом. Прямо перед ними, прислонившись к стене, стояла кучка из пяти-шести парней. Их позы были расслабленными, но в наклоненных головах, в сдвинутых плечах читалось напряжение. Впереди всех был Итан. Его высокая фигура возвышалась над остальными, широкие плечи были отведены назад, руки скрещены на груди. Они о чем-то оживленно говорили, голоса звучали приглушенно и серьезно. Один из парней тыкал указательным пальцем в планшет. Экран светился, показывая схемы с тактикой «Элириона» — стрелки, круги, линии перемещений. Они кивали, их губы шевелились, бормоча что-то неразборчивое. Реми немедленно смолк. Все выражение веселья слетело с его лица, сменившись каменной маской. Губы сжались в белую узкую линию, глаза сузились, становясь всего лишь щелочками. Он схватил Лиама за рукав куртки. Ткань смялась в его кулаке. Пальцы впились так сильно, что костяшки побелели. Он попытался бесшумно отступить, сделать шаг назад, увлекая Лиама за собой. Их ноги шаркали по бетону. Но они не успели отойти и на два шага, как чья-то рука с железной хваткой сдавила запястье Лиама. Его резко развернуло вокруг своей оси. Он оказался нос к носу с Итаном. Тот стоял слишком близко. Его дыхание было горячим и тяжелым, пахло мятой и чем-то металлическим. Лицо Итана выглядело неестественным: зрачки были неестественно расширены, кожа бледная, но на скулах горели яркие красные пятна. В нос Лиаму ударила волна запаха. Тяжелого, густого, мускусного. Запаха доминантного альфы. Он был настолько сильным и подавляющим, что у Лиама потемнело в глазах. В висках застучало, в животе все сжалось в тугой, болезненный комок. Воздух вокруг стал плотным, давящим на грудную клетку, вытесняя кислород. Все это длилось мгновение. Само касание прекратилось. Пальцы Итана резко разжались, будто он дотронулся до чего-то раскаленного. Он отшатнулся назад, проводя ладонью по своему лицу, смахивая капельки пота с лба. — Эй, ты чего вообще?! — взорвался Реми. Он мгновенно шагнул вперед, встав между Лиамом и Итаном. Все его тело напряглось, кулаки сжались так, что пальцы впились в ладони. Голос дрожал от сдерживаемой ярости, сорвавшись на высокий, почти визгливый тон. — Он тебе ничего не сделал! Лучше копи силы на матч, а не на всякие идиотские выходки! Итан медленно опустил руку. Ладонь скользнула с щеки на шею. На его лице расползлась кривая, однобокая ухмылка. Уголки губ подрагивали. Теперь он казался собранным, но напряжение не покидало его тело: плечи были подняты к ушам, мышцы на шее напряжены, как тросы, ноги стояли устойчиво, словно готовясь к столкновению. Его друзья тихо захихикали. Кто-то фыркнул, другой хлопнул Итана по плечу, отчего ткань его рубашки смялась. — Расслабься, просто пошутил, — произнес Итан хрипло. Его голос был низким, в нем слышалось рычание, которое он с трудом сдерживал. Он вновь скрестил руки на груди, глядя на них сверху вниз. — Твой хозяин выглядел таким потерянным, что я решил вернуть его в реальность. Реми не стал ничего отвечать. Он с силой рванул за собой онемевшего Лиама. Его рука мертвой хваткой вцепилась в запястье друга, пальцы вдавились в кожу, оставляя красные отметины. Они быстро растворились в толпе. Их шаги стали частыми и резкими, они лавировали между спинами и плечами, локти больно задевали окружающих. Дыхание их было прерывистым и громким. Только когда они свернули в пустой коридор рядом с гардеробной, Лиам почувствовал, как ноги подкашиваются. Стены здесь были выкрашены в серый цвет, пол покрыт линолеумом, который скрипел и прогибался под ногами. Колени Лиама задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Он прислонился спиной к стене. Бетон был шершавым и ледяным, холод проникал даже через толстую ткань куртки. Он делал короткие, судорожные глотки воздуха. Грудь вздымалась резко и неравномерно, рот был широко открыт. — Лиам? — голос Реми стал немедленно тихим и настороженным. Он повернулся к другу, его глаза расширились от тревоги. Он положил руку на плечо Лиама, пальцы сжали мышцы, ощущая, как те дрожат. — Что с тобой? Ты белый как эта стена. — В туалет... — прошептал Лиам. Он сжал горло рукой, пальцы впились в кожу на шее, где под ними отчаянно стучала пульсирующая артерия. Голос его был слабым и хриплым. — Меня... тошнит. Реми, не говоря ни слова, подхватил его под руку. Его ладонь плотно обхватила талию Лиама, принимая на себя часть его веса. Он почти потащил его к ближайшей уборной. Металлическая дверь с скрипом открылась. Лиам едва успел добежать до кабинки. Его ноги заплетались, он толкнул дверь плечом, та с грохотом ударилась о перегородку. Его вырвало в унитаз. Желудок сжался болезненными спазмами, выворачивая наружу все содержимое. В воздухе повис кислый, резкий запах. Когда он вышел, его тело била мелкая дрожь. Лицо было покрыто липким, холодным потом, губы побелели и пересохли. Руки тряслись. Реми смотрел на него с нескрываемым ужасом. Его глаза были круглыми, брови сдвинуты, рот приоткрыт. — Это из-за него? Из-за Итана? — спросил Реми, его голос был тихим, но в нем слышалось напряжение. Он протянул руку, чтобы помочь Лиаму выпрямиться, пальцы коснулись его спины. — Его феромоны... — Лиам сглотнул ком в горле. Он отворачивался, не в силах встретиться взглядом. Его глаза уперлись в грязный пол. Голос был слабым, беззвучным. — Истинного альфы. Мой омега... среагировал на подавление. Паника. — Он потянул за воротник своего свитера. Шерстяная ткань растянулась, обнажая влажную от пота кожу шеи. — Рем, мне нужно на улицу. Вся моя одежда... она пропахла им. Мне нечем дышать. Реми кивнул. Понимание мелькнуло в его глазах. Его лицо стало серьезным и сосредоточенным. Он снова обхватил друга за талию, и они медленно, мелкими шагами, двинулись к боковому выходу. Дверь с скрипом открылась, и морозный воздух ударил им в лица. Он был холодным, острым, обжигающим. Кожа на щеках и лбе сразу же заныла от холода. Но тошнота и головокружение не отступали. В голове плыло, ноги были ватными и непослушными. — Аптека, — твердо сказал Реми. Его глаза быстро осмотрели улицу. Снег лежал толстым, пушистым одеялом. Фонари бросали на него желтые, размытые круги света. — Нужен нейтрализатор. Сейчас. Они нашли аптеку через дорогу. Пересекали улицу быстрыми, почти беговыми шагами. Снег громко хрустел и скрипел под подошвами. Ветер трепал их волосы и забирался под одежду. Внутри аптеки было неестественно ярко и тепло. Полки, заставленные коробками и флаконами, тянулись вдоль стен. В воздухе витал резкий запах дезинфекции и сладковатый аромат мятных жвачек у кассы. Лиам, его руки все еще тряслись, взял с полки первый попавшийся спрей-блокатор. Пластиковый флакон был холодным в его пальцах. Он подошел к кассе, быстрыми движениями достал деньги, монеты звякнули, упав в ладонь продавца. Отойдя в сторону, он с силой нажал на распылитель. Холодная, липкая струя оросила его шею. Капли скатились за воротник. Он побрызгал на запястья, где кожа была тонкой и пульсировала, затем на свитер. Ткань моментально потемнела, впитывая жидкость. Резкий химический запах ударил в нос, перебивая остатки тяжелого, давящего аромата Итана. Стало легче дышать. Свинцовая тяжесть в груди понемногу начала отступать. — Может, пройдемся? — осторожно предложил Реми. Он смотрел на заснеженную улицу. Снег падал большими, пушистыми хлопьями, медленно опускаясь в свете фонарей. Сумерки сгущались, окрашивая небо в темно-синий цвет. — Снег такой красивый... Воздух свежий. — Нет... — тихо ответил Лиам. Он все еще чувствовал, как под коленями подкашивается слабость. Мышцы ног ныли, а легкое подташнивание все еще сводило желудок. — Я не могу. Мне нужно домой. Реми не стал настаивать. Тень грусти скользнула по его лицу. Он проводил Лиама до поворота на его улицу. Они шли по снегу, который глухо шуршал под ногами. Ветер шелестел голыми ветками деревьев. На повороте Реми крепко сжал плечо Лиама. Его пальцы впились в ткань куртки, передавая тепло и поддержку. — Держись. Если что, звони в любое время. Лиам кивнул. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и уставшей. Уголки его губ лишь слегка дрогнули. Он развернулся и побрел по утоптанной снежной тропинке к своему дому. Его ботинки глубоко проваливались в снег. Руки были засунуты в карманы. Он не чувствовал себя вернувшимся с праздника. Он чувствовал себя изможденным и испуганным. Сердце стучало медленно и тяжело. Мысли крутились вокруг одного: вокруг тяжелого, мускусного запаха, который, казалось, все еще прилип к его коже и одежде. Снег вокруг больше не казался красивым. Хлопья падали молча и безрадостно. Ветер выл на низкой ноте, завывая в ушах. Дойдя до двери, он вставил ключ в замок. Щелчок раздался оглушительно громко в тишине. Он вошел внутрь, в тепло и тишину. Снял куртку, от которой все еще тянуло химическим запахом блокатора, и опустился на первый попавшийся стул. Он сидел, уставившись в пустоту, а его тело время от времени вздрагивало от холода и пережитого потрясения.

***

Лиам не осознал момент, когда провалился в сон. Его сознание просто отключилось, пока он сидел, вдавленный в диванные подушки, всем телом ощущая тяжесть прожитого дня. Тело бессильно обмякло, голова откинулась на спинку дивана, ноги в ботинках были неудобно вытянуты вперед. Снег, приставший к подошвам, таял, и с темного материала на светлый ковер падали редкие грязные капли, образуя влажные пятна. В гостиной царил полумрак, лишь одинокая настольная лампа отбрасывала желтоватый круг света на кофейный столик, где стояли пустые чашки с темным осадком на дне. Их дно оставило мокрые кольца на деревянной поверхности. Воздух в комнате был спертым, пахнущим его собственным потом и резкой, химической отдушкой нейтрализатора, которым он так обильно обрызгался в аптеке. За окном завывал ветер, снежинки с сухим стуком бились о стекло, а ледяной воздух просачивался сквозь щели в старых рамах, заставляя кожу на его незакрытых руках покрываться мурашками. Его вырвало из сна резкий, отточенный голос, врезавшийся в сознание как удар. Глаза Лиама широко распахнулись, сердце екнуло и заколотилось где-то в горле. Он судорожно глотнул воздух, моргая, пытаясь привыкнуть к тусклому свету. Над ним стояла мать. — Лиам. Проснись. Неприлично спать в гостиной, как последнему бродяге. Грейс стояла, заслоняя собой свет лампы, и ее высокая, прямая фигура отбрасывала на него длинную тень. На ней был темно-серый свитер с высоким воротником и черные брюки. Волосы были убраны в тугой, безупречный пучок. Ее лицо, с тонкими плотно сжатыми губами, было строгим, а глаза холодно и методично сканировали его с ног до головы: растрепанные волосы, помятую куртку, бледное, невыспавшееся лицо. — Забери свои вещи и переоденься. Хочешь спать — иди в свою комнату. Лиам молча кивнул. Голова была тяжелой и пустой, в висках пульсировала тупая боль. Он медленно, с усилием поднялся с дивана, пружины под ним скрипнули. Ноги были ватными, ступни затекли и кололись иголками. Тошнота отступила, но ее сменила разбитость, будто его все тело кто-то отлупил. Во рту пересохло, оставляя горьковатый привкус. Он нащупал на подлокотнике свой шарф, скомканный и холодный от растаявшего снега, сжал его в руке и накинул на шею. Грубая шерсть неприятно зацарапала кожу. — Лиам. — Его имя снова прозвучало, коротко и резко, как щелчок. Он вздрогнул, плечи инстинктивно поднялись к ушам, спина напряглась. — Прими подавители. И прекрати распространять этот запах. Скоро придут Эйден и твой отец. Грейс резко подошла к окну. Каблуки ее туфель отчеканили по полу. Она схватила ручку и рывком распахнула створку. В комнату ворвалась струя ледяного воздуха. Занавески взметнулись и затрепетали. Холод ударил Лиаму в лицо, кожа на щеках и лбу моментально загорелась. Мурашки побежали вниз по спине, волосы на руках встали дыбом. Он почувствовал, как его легкие судорожно сжались, пытаясь вдохнуть этот морозный, колкий воздух. — А потом спустись и помоги мне накрыть на стол, — это прозвучало как приказ, ровным, не допускающим возражений тоном. Она стояла у окна, глядя на кружащийся в свете фонарей снег. Лиам что-то невнятно пробормотал в ответ, его голос был хриплым и слабым. Он снова кивнул и поплелся наверх. Ноги шаркали по деревянным ступеням, каждая из которых жалобно скрипела под его весом. Он держался за холодные перила, опасаясь, что ноги подкосятся. С каждой ступенькой голова кружилась все сильнее. Добравшись до своей комнаты, он плечом толкнул приоткрытую дверь, та с скрипом ударилась о стену. В комнате было темно, лишь полосы света от уличных фонарей пробивались сквозь зановески, ложась на пол и кровать. Лиам щелкнул выключателем. Лампа на потолке зажужжала и залила комнату резким светом. Он подошел к шкафу, скрипнул дверцей и достал чистую одежду — мягкий свитер и джинсы. Ткань была прохладной. Он скинул с себя помятую, пропахшую потом и химией одежду, ботинки с глухим стуком упали на пол, и направился в ванную. Теплые струи душа немного привели его в чувство. Горячая вода обжигала кожу, смывая пот, остатки стресса и… да, тот чужой, навязчивый запах. Мускусный, тяжелый шлейф Итана, который, казалось, въелся в самые поры. Лиам стоял, закрыв глаза, пока мыльная пена стекала по телу. Он тер кожу мочалкой, чувствуя, как мышцы понемногу расслабляются. Но мысли возвращались, навязчивые и тревожные: почему реакция была такой яростной? Раньше его омега-природа просто затихала, съеживалась в присутствии сильного альфы. Но сегодня… это было похоже на сбой, на животный, первобытный ужас. Его тело среагировало на уровне инстинктов: желудок сжался, сердце заколотилось, как будто эти феромоны проникли прямо в мозг, включив древние программы страха и подчинения. Он вышел из душа, оставляя на кафельном полу мокрые следы. Вытерся жестким полотенцем, которое обдирало кожу, и оделся. Свитер натянулся на влажное тело. В комнате он на автомате подошел к письменному столу, отодвинул стул, тот жалобно скрипнул. Открыл потайной ящик — маленький замок щелкнул — и достал флакон с маленькими белыми таблетками. Подавители. Он глотал их во время течки, и они запирали его природу глубоко внутри, делая «удобным», незаметным. Его рука дрожала, когда он вытряхнул одну таблетку на ладонь. Она была маленькой и белой. Он запил ее водой из стакана, стоявшего на столе. Вода была тепловатой, а во рту остался горький привкус. Спустившись на кухню, он молча включился в работу: расставлял тарелки, которые с глухим стуком вставали на деревянную поверхность, раскладывал столовые приборы, звеня вилками и ножами. Помогал матери нарезать овощи для салата. Нож с хрустом разрезал морковь, лук на сковороде шипел, выбрасывая в воздух едкие пары. Он старался двигаться бесшумно, быть тенью. Его руки работали автоматически, но сердце громко стучало в ушах, а под свитером по спине струился пот. Но Грейс, с ее холодной проницательностью, не могла не заметить его состояния. Она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Деревянная ложка с скребущим звуком водила по дну. — Что с тобой происходит? — ее голос был ровным, будто она спрашивала о расписании. — Твой цикл всегда был стабильным. Что случилось на этот раз? — Она отложила нож на разделочную доску с тихим стуком и повернулась к нему. Ее взгляд стал пристальным, острым. — Ты что, ослушался отца и связался с каким-то альфой? Лиам замер. Нож в его руке остановился на полпути, кусок моркови с мягким шлепком упал на доску. Кровь отхлынула от лица, сердце пропустило удар, а затем забилось с бешеной силой. Он почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. В памяти вспыхнули образы: губы Уильяма на его шее, тепло его тела, его феромоны, от которых когда-то трепетало все его естество. Теперь же эти воспоминания смешались с ужасом. Грейс, увидев его реакцию, сделала свой вывод. Ее губы сжались в тонкую белую ниточку, скулы напряглись. — Если это так, я немедленно все расскажу твоему отцу. Такое поведение непозволительно. Угроза висела в воздухе, тяжелая и реальная. Лиам знал, что за этим последует: крики отца, унизительные допросы, жесткие ограничения. Паника, слепая и удушающая, сдавила ему горло. Дыхание перехватило, в глазах помутнело. — Нет! Мама, нет, я не... это не так... — он запинался, слова вырывались хриплым шепотом, против его воли. Руки задрожали, он инстинктивно прикрыл рот ладонью, но было поздно. — Это Итан... он... он мой истинный альфа... Он сам не поверил тому, что только что сказал. Ладонь прилипла к губам, но слова уже повисли в воздухе, отравляя все вокруг. Лицо Грейс исказилось. Холодная маска слетела, сменяясь шоком, а затем — едким, ядовитым презрением. Ее глаза расширились, ноздри затрепетали. — Замолчи! — ее голос стал тихим и шипящим, как у змеи. Она шагнула к нему вплотную, ее дыхание, пахнущее крепким кофе, обожгло его щеку. — Чтобы я больше не слышала этого бреда! Ты все это выдумал! Влюбился в недоступного альфу и начал фантазировать! Это болезнь! Она стояла над ним, ее рука сжалась в кулак, но удара не последовало. Только тяжелое, яростное дыхание. — Тебя давно пора лечить. И чтобы я ни слова больше об этом не слышала. Никогда. И никому. Ты меня понял? Никому! Лиам смотрел на нее, и слезы, которые он отчаянно пытался сдержать, застилали ему взгляд. Они текли по щекам, горячие и соленые. Он знал, что поддержки здесь не найдет, но каждое ее слово ранило глубже любого ножа. — Поднимись наверх, — холодно отрезала Грейс, отворачиваясь. Она схватила нож и с силой воткнула его в разделочную доску. — Приведи себя в порядок. Остуди голову и прими еще таблеток. И займись уроками, раз у тебя есть время на фантазии. Ужин прошел в гнетущем молчании. Лиам сидел, уставившись в свою тарелку. Он не слышал болтовни Эйдена о школьных делах, не реагировал на рассуждения отца о работе. Он был прозрачным. Стеклянная стена отделяла его от остальных, а по его сторону царили лишь ледяное одиночество и страх. Поднявшись в комнату, он закрыл дверь, щелкнул замком. Прижался горячим лбом к прохладной поверхности двери. И тогда, в полной тишине, позволил слезам течь. Они текли беззвучно, капая с подбородка на пол. Плечи его вздрагивали, дыхание срывалось. Он сполз по двери на пол, обхватил колени руками и сидел так, пока не выплакал все, что мог, оставшись пустым и разбитым.