Сильнее, чем желания

Огромный актовый зал академии «Лэнгфорд» гудел, как разворошённый улей. Воздух дрожал от спёртого тепла, выдыхаемого сотнями лёгких, и гула перекрывающих друг друга голосов. Он был тяжёлым, влажным, пахшим старым деревом, воском для паркета, лаком для волос, сладковатой пудрой и резкой нотой подросткового пота, смешанного с феромонами. Сотни учеников втиснулись в ряды мягких кресел с высокими спинками. Тёмно-красный бархат обивки был матовым, въевшийся жир с тысяч ладоней и спин сгладил его первоначальный блеск до состояния бархатистой затёртости. Сквозь высокие арочные окна лился холодный, белый утренний свет. Он резал зал длинными пыльными лучами, в которых кружились миллионы мельчайших пылинок, поднятых движением толпы. Этот свет не охлаждал, а лишь подсвечивал накаляющуюся атмосферу. Ученики ёрзали на сиденьях, отчего кожа сидений поскрипывала. Они перешёптывались, слова терялись в общем гуле, превращаясь в шипящий фон. Смешки взрывались короткими всплесками и так же быстро гасли. В первом ряду, у самого подиума, сидела группа девушек из выпускных классов. Их платья с золотым львом на груди были безупречно отглажены, но одна из них, с тёмными волнами волос, собраными в тугой пучок, нервно теребила пальцами крахмальный воротник, сминая ткань и расправляя её снова. Её ногти, покрытые бесцветным лаком, постукивали по воротнику. Рядом с ними кучка парней из младших классов толкалась локтями. Один, русоволосый и веснушчатый, надувал пузырь из жвачки, который с треском лопался, и он снова закатывал резинку за щёку. Другой, сутулый, с длинными пальцами, яростно крутил в руках чёрный графитовый карандаш. Грифель стучал по деревянному подлокотнику кресла, отбивая нервную дробь. В середине зала царил хаос смешения. Ученики из разных классов сидели вперемешку. Одна девушка, уткнувшись в раскрытый учебник по истории, быстро перелистывала страницы, её глаза бегали по строчкам. Парень рядом с ней выводил на полях тетради геометрические фигуры, угловатые и резкие. Ещё один просто сидел, запрокинув голову, и смотрел в потолок, где висели массивные бронзовые люстры с пыльными стеклянными абажурами. Воздух вибрировал. Девчонки хихикали, прикрывая рот ладонями, их плечи подрагивали. Парни наперебой обсуждали вчерашнюю игру, жестикулируя, их голоса взвивались до крика. Где-то в стороне вспыхнул короткий спор, два парня встали, упираясь лбами, но их тут же растащили соседи. На сцене, за массивным дубовым подиумом с резными, похожими на львиные лапы, ножками, появилась высокая, подтянутая фигура директора — мистера Торна. Его шаги отдавались глухими, чёткими ударами по деревянным половицам сцены. Он вышел из-за кулис, поправляя манжеты белой рубашки, выглядывавшие из-под рукавов тёмно-синего пиджака с гербом академии. Он подошёл к микрофону на гибкой металлической стойке, пальцами с коротко подстриженными ногтями наклонил чёрную головку микрофона к себе. Раздался короткий, пронзительный визг акустической обратной связи, заставивший всех вздрогнуть. Десятки рук рефлекторно взметнулись к ушам. В заднем ряду парень в зелёной толстовке подпрыгнул на месте, стукнув коленом о спинку кресла впереди. Девушка рядом с ним фыркнула и толкнула его локтем в бок. Мистер Торн откашлялся в кулак, и его голос, низкий, с металлическим оттенком, без усилия перекрыл гам, эхом разнесясь по залу из динамиков, висящих под потолком. — Ученики академии «Лэнгфорд», — начал он. Слова, усиленные техникой, прокатились волной. Голоса в первых рядах стихли, головы повернулись к сцене. Кто-то отложил тетрадь на сиденье. В задних рядах шёпот ещё продолжался, но стал тише, приглушённее. — А также наши уважаемые гости из академий «Веридион», «Арканум» и «Элирион». При этих словах гул снова нарастал, как морской прилив. В толпе чётко проступали островки чужаков. Они сидели скученно, по пять-шесть человек. Их форма резко отличалась: тёмно-синие блейзеры с серебряными пуговицами у «Веридион», бордовые жилеты с вышитыми гербами у «Арканум», строгие серые платья с высокими воротниками и юбками в складку до колен у «Элирион». «Веридионцы» сидели слева, выпрямив спины. Их волосы были безупречно уложены. Они оглядывали зал с холодным любопытством, перешёптывались, один, высокий парень с острым подбородком, указал пальцем на резной герб на стене, его сосед, в очках с тонкой металлической оправой, кивнул и что-то пробормотал в ответ. Группа из «Арканум» казалась расслабленной. Они развалились в креслах, один парень с чёлкой, падающей на глаза, неспеша разворачивал конфету, шурша фольгой. Девушка с рыжими волосами крутила на указательном пальце массивное кольцо с гербом их академии, её взгляд скользил по лэнгфордским ученикам с отстранённым, почти скучающим высокомерием. «Элирионцы» в центре держались своей стайкой. Они болтали ногами в чёрных туфлях, смеялись громче других, но их глаза, быстрые и внимательные, постоянно метались по залу, сканируя, оценивая. Они были на чужой территории, и это знание висело в воздухе невидимым электрическим зарядом, делая его ещё гуще. Разговоры стали громче, в них проскальзывали обрывки фраз, оттенённые вызовом. — Внимание, пожалуйста! — мистер Торн повысил голос. Его рука, с широкой ладонью, взметнулась вверх, пальцы растопырены. Зал снова притих, как по команде. На обычно каменном лице директора появилась редкая, почти неуловимая улыбка — лишь уголки губ дрогнули и поползли вверх. Он постучал костяшками пальцев по полированной поверхности подиума. Стук отдался в тишине. — Имею честь объявить, что с данного момента все академические занятия в стенах «Лэнгфорда» отменяются. На неделю. Он сделал паузу. Короткую, рассчитанную. Сначала — тишина, зал переваривал информацию. А потом волна звука прокатилась от первых рядов к задним: возглас, взрыв смеха, хлопки. В первом ряду девушки захлопали в ладоши, одна, та самая, что теребила воротник, подскочила на месте, её лицо расплылось в широкой улыбке. Парни рядом с ними свистнули, затопали ногами по полу, грохот сливался в один гул. В середине зала кто-то, сорвавшись на крик, выкрикнул «Ура!». Сзади донёсся чей-то визгливый возглас: «Наконец-то!». Гости отреагировали сдержаннее. Кто-то улыбнулся вежливо, кто-то кивнул, но их аплодисменты были краткими, ладонь об ладонь хлопали без энтузиазма. — Да, вы не ослышались. На целую неделю. Потому что сегодня, прямо сейчас, начинается то, чего мы все ждали с начала учебного года. Начинается наше феноменальное, грандиозное событие — межакадемический спортивный и культурный фестиваль! Сдержать этот рев было невозможно. Зал взорвался. Крики, топот, свист. Ученики вскакивали с кресел, скрип отодвигаемых сидений потонул в общем грохоте. Они хлопали друг друга по спинам, по плечам. Кто-то размахивал над головой скомканной кепкой. В углу зала группа парней, сцепившись плечами, начала скандировать, выкрикивая название академии, их голоса сливались в рёв. Девушки визжали, обнимались, хватая друг друга за руки. Один парень, недолго думая, швырнул вверх свой учебник; он перевернулся в воздухе и шлёпнулся на пол, страницы разлетелись веером. Мистер Торн терпеливо ждал, сложив руки на подиуме. Он слегка наклонил голову, и в его глазах, обычно холодных, плясали блики от света софитов, отражая бурлящий внизу хаос. — Как вы можете видеть, — его голос снова перекрыл шум, заставив его отступить на шаг, — к нам присоединились лучшие учебные заведения всего округа. Для наших гостей подготовлены все условия в нашем академическом общежитии. Мы рады приветствовать их здесь и надеемся на честную и яркую борьбу. Ещё одна пауза. Его взгляд стал жёстче, стальным. Он медленно обвёл зал, задерживаясь на группах гостей. «Веридионцы» выпрямились ещё больше, подбородки поднялись. Кто-то из «Элирион» кивнул, но пальцы его нервно барабанили по колену. — Теперь что касается правил. Фестиваль — это не повод забывать о дисциплине и достоинстве. Любые проявления неуважения к соперникам, судьям или друг к другу будут караться немедленной дисквалификацией и серьёзными взысканиями. Мы ждем от вас спортивного духа, а не дикарских выходок. Помните, вы представляете не только себя, но и честь своего учебного заведения. Шум снова начал нарастать, превращаясь в сплошной, густой гул. Ученики поворачивались друг к другу, кивали, спорили. Парень в центре, с коротко стриженными волосами, толкнул соседа в плечо: «Слышал? Никаких подстав!». Сосед, худой и долговязый, усмехнулся в ответ: «Да, но это будет жарко». Девушки в первом ряду, наклонившись голова к голове, быстро шептались, их глаза блестели, они строили планы, жестикулируя. Гости из «Арканум» перестали жевать конфеты. Они обменивались короткими, ничего не выражающими взглядами, их расслабленные позы сменились собранностью, мышцы напряглись. — Сегодняшний день, — объявил мистер Торн, — считается разгрузочным. Команды могут отдохнуть с дороги, освоиться, пройти в спортивный павильон для ознакомления с ареной и проведения лёгких тренировок перед завтрашними официальными матчами. Что касается порядка игр… Он взял со стола, стоявшего сбоку от подиума, лист бумаги. Его пальцы, обычно такие твёрдые, слегка дрожали. Бумага зашелестела. Зал замер. Дыхание сотен человек стало тише. Кто-то наклонился вперёд, упираясь руками в колени. Сзади донёсся чей-то сдавленный шёпот: «Кто первый?». — Первыми на поле завтра выйдут команды «Элирион» и «Веридион». Начало в десять ноль-ноль. Наша же команда, гордость «Лэнгфорда», вступит в борьбу только на второй день фестиваля. Я не сомневаюсь, что вы подарите нам незабываемые впечатления. Он отложил бумагу. Выпрямился. Поправил узел галстука, привычным, отточенным движением. — На этом всё. Всем удачи. Наслаждайтесь праздником. Вольно! Словно прорвало плотину. Единый гул взорвался, рассыпавшись на тысячу отдельных звуков. Грохот отодвигаемых кресел потонул в топоте сотен ног по деревянному полу. Смех, крики, возгласы. Толпа хлынула к выходам, превращаясь в бурлящий, разноцветный, шумящий поток. Лэнгфордцы шли впереди, громче всех, толкаясь, хлопая друг друга по спинам, выкрикивая имена. Кто-то шёл, обнявшись по трое, кто-то от души пихал в бок приятеля. Гости вставали медленнее, с достоинством. Парень из «Веридион» наклонился, поднял с пола упавшую кем-то ручку, осмотрел её и сунул в карман. Девушка из «Элирион» поймала своё отражение в тёмном стекле аварийного огня, поправила прядь волос. В дверях сразу образовалась давка. Парни протискивались вперёд, расталкивая локтями. Девушки вскрикивали: «Эй, осторожнее!». Кто-то уронил рюкзак, из него высыпались учебники, все вокруг засмеялись. Воздух, и без того спёртый, наполнился густым букетом — парфюм, пот, пыль, запах кожи и ткани. Шумная река людей выплеснулась в коридоры, ведущие к спортивному павильону и общежитию. Даже за стенами зала гул не стихал, он лишь менял тональность, распадаясь на обрывки фраз, обсуждения, планы на тренировки и вечер. Мистер Торн остался на сцене. Он стоял неподвижно, наблюдая за отступающим хаосом. Его лицо было невозмутимо, но в уголках глаз застыла та самая, редкая, почти неуловимая улыбка.

***

В этом потоке, у самого края, стояли Реми и Лиам, прижатые к стене нахлынувшей волной учащихся. Толпа двигалась бурно и неуклонно, как река после дождя, неся с собой смесь звуков — топот сотен ног по полу, смех, который отражался от стен, возгласы вроде «Эй, подождите!» и «Смотри, куда прешься!», скрип отодвигаемых кресел и грохот рюкзаков, которые ученики тащили за спиной. Воздух был густым от запахов — пота, духов, свежей еды из столовой, которую кто-то нёс в пакете, и лёгкого аромата пыли, поднятой с пола. Ученики толкались, перешагивали через сумки, оставленные на полу, и обменивались быстрыми взглядами, кто-то махал руками, чтобы привлечь внимание друга, а кто-то просто шёл вперёд, не глядя по сторонам. Реми и Лиам были зажаты между стеной и этим человеческим потоком, их плечи касались холодной штукатурки, а ноги приходилось переставлять, чтобы не упасть. Реми стоял чуть впереди, его тело напряглось от возбуждения, а Лиам держался позади, его спина прижималась к стене, как будто он пытался слиться с ней. Реми, сияя, смотрел на проходящих мимо чужих учеников, его глаза бегали от одного лица к другому, следя за каждым движением. Его щёки вспыхнули румянцем, а губы слегка приоткрылись в улыбке, полной восторга. Он наклонялся вперёд, чтобы лучше разглядеть, и его пальцы сжимали край своей куртки, теребя ткань. В толпе мелькали группы гостей — парни и девушки из других академий, их форма отличалась от лэнгфордской: тёмные жилеты с гербами, аккуратные галстуки и юбки. Один парень из «Веридион» прошёл мимо, высокий и широкоплечий альфа, с короткими волосами и уверенной походкой, и Реми проследил за ним взглядом, его брови приподнялись в восхищении. — Смотри-ка, сколько народу подвезли, — проговорил он громко, чтобы перекрыть шум, его голос поднялся над гулом толпы, но тут же притих, когда он повернулся к Лиаму и шепнул ему на ухо, его дыхание коснулось кожи друга. — И ведь все такие... яркие. Смотри, вон те альфы из «Веридион», видишь? Такие, мммм, симпотные. И беты там, кажется, вполне себе ничего. Он вздохнул глубоко, его грудь поднялась и опустилась, и в его голосе прозвучала неподдельная, театральная грусть, с ноткой преувеличенного страдания, как будто он играл роль в спектакле. Его рука махнула в сторону толпы, указывая на группу альф, которые шли рука об руку, смеясь вместе с девочками. — И все они такие доступные... и все они такие недоступные для меня. Проклятая необходимость скрываться. Иногда так хочется просто подойти, познакомиться, флиртнуть... как все нормальные люди. Он замолчал на мгновение, его глаза потускнели, и он опустил голову, уставившись в пол, где валялась обёртка от конфеты. Его пальцы продолжали теребить край куртки, а плечи слегка опустились. Лиам стоял рядом, его спина была чуть ссутулена, а руки глубоко засунуты в карманы штанов, пальцы сжимали ткань внутри. На его лице держалась старательная, натянутая улыбка, которая не добиралась до глаз — уголки губ были приподняты, но глаза оставались усталыми, с лёгкой тенью под ними, как будто он не спал несколько ночей. Его дыхание было ровным, но плечи слегка дрожали от напряжения, и он переминался с ноги на ногу, стараясь не привлекать внимания. — Ничего, — сказал он, заставляя свой голос звучать бодро, с наигранной энергией, но слова вышли чуть тише шума толпы. Он кивнул головой, пытаясь придать веса своим словам, и его рука вылезла из кармана, чтобы хлопнуть Реми по плечу, но жест вышел неуклюжим. — Не нужно расстраиваться. Фестиваль только начинается. Мы обязательно повеселимся, забудь про грусть. Омега старательно перевёл тему, ведь знал, насколько Реми страдает от этого. Он попытался рассмеяться, но звук вышел каким-то плоским, неестественным, как будто он кашлянул вместо смеха, и его глаза быстро моргнули, скрывая усталость. Внутри всё было тяжело и пусто — давление со стороны отца, который в последние дни был похож на пороховую бочку, с резкими словами и громкими криками, и постоянные, изматывающие стычки с Эйденом вытягивали из него все силы. Мысль о доме, о предстоящем вечере, вызывала в груди тупую, ноющую боль, которая распространялась на живот, заставляя его слегка сжаться. Но он не смел об этом говорить. Не смел нагружать Реми своими проблемами. Они казались ему такими мелкими, такими ничтожными на фоне всеобщего веселья, таким лишним грузом, который он не имел права взвалить на плечи друга. Он глубоко вздохнул, стараясь успокоиться, и его взгляд скользнул по толпе, чтобы отвлечься. Реми повернул голову и пристально посмотрел на него, его собственный азарт немного поутих. Его глаза сузились, брови слегка сдвинулись, и он наклонился ближе, его лицо оказалось на расстоянии ладони от лица Лиама. Он заметил, как друг избегает взгляда, и его рука поднялась, чтобы коснуться плеча Лиама, но остановилась в воздухе. — А с тобой всё в порядке? — спросил он, его голос стал мягче, с ноткой беспокойства, и он сделал паузу, чтобы дать Лиаму ответить. — Ты какой-то... тихий. Обычно, когда вокруг такой ажиотаж, ты хоть что-то язвительное бормочешь. А сегодня молчишь, будто воду рот набрал. Семья опять? Слово «семья» прозвучало резко, заставив Лиама вздрогнуть, его плечи дёрнулись, и он быстро моргнул, стараясь скрыть реакцию. Его натянутая улыбка на мгновение сползла с лица, губы сжались в тонкую линию, и он отвёл взгляд, делая вид, что с огромным интересом рассматривает герб «Арканум» на плече проходящего мимо парня — золотой щит с мечом, вышитый на тёмной ткани. Его пальцы в карманах сжались сильнее, ногти впились в ладони. — Да какая разница, — отмахнулся он, и его голос прозвучал нарочито легко, почти небрежно, с лёгким смешком, который не достиг глаз. Он пожал плечами, его рука вылезла из кармана и махнула в сторону, указывая на выход, чтобы сменить тему. — Вечные придирки, ничего нового. Не стоит это обсуждения. Давай лучше подумаем, куда двинем. В павильон? Чтобы посмотреть поближе. Или в кафешку? Уж что-то очень кофе и пирожных захотелось! Его ответ был уклончивым, гладким, как отполированный камень. В нём чувствовалось чёткое, почти осязаемое нежелание идти вглубь темы. Он буквально отгородился ею, выставив перед собой стену из ложного безразличия. Он шагнул вперёд, пытаясь влиться в поток, его ноги переставлялись быстро, чтобы не отставать. Реми задержал на нём взгляд на секунду дольше, его глаза изучали лицо друга — напряжение в уголках губ, в том, как тот избегает прямого взгляда, и в том, как его пальцы нервно постукивают по бедру. Он всё понял. Но, уважая его молчание, лишь кивнул, снова позволяя на своём лице расцвести привычной, солнечной улыбке, которая осветила его черты. Его плечи распрямились, и он шагнул вперёд, его рука потянулась к руке Лиама, чтобы взять его за локоть и подтянуть ближе. — Конечно, в павильон! — согласился он, снова заряжаясь энергией толпы, его голос стал громче, с энтузиазмом. — Надо же оценить обстановку. А потом и в кафе заскочим. Только блин, сегодня не получится надолго. Он замолчал на мгновение, его улыбка немного потускнела, и он вздохнул, его грудь опустилась. — Родители наконец-то соизволили вернуться. Они ждут меня дома к ужину, и, знаешь, после всех этих поездок они будут в настроении поговорить. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по толпе, и он добавил, понижая голос: — Но давай не будем об этом сейчас. Фестиваль же только начинается! Мы успеем и посмотреть, и поесть. Эй, смотри, вон та девушка из «Элирион» — она мне подмигнула, или мне показалось? И они, подхваченные общим потоком, двинулись к выходу из зала. Толпа несла их вперёд, заставляя переставлять ноги быстрее, чтобы не упасть. Реми шёл первым, его шаги были лёгкими и быстрыми, он оглядывался по сторонам, улыбаясь и кивая знакомым, а его рука всё ещё держала локоть Лиама. Лиам шёл рядом, его улыбка снова застыла на лице, как маска, скрывая под собой бурю усталости, страха и невысказанной боли, которая бушевала у него внутри, пока вокруг него начинался праздник. Его ноги двигались механически, а взгляд был направлен вперёд, на широкие двери выхода, где свет коридора смешивался с гулом голосов. Они протискивались сквозь толпу, Реми иногда толкал кого-то локтем, чтобы пройти, и смеялся, когда кто-то ворчал в ответ, а Лиам просто шёл, его плечи оставались ссутуленными, и он глубоко дышал, стараясь сосредоточиться на шуме и движении, чтобы заглушить свои мысли. В коридоре шум стал ещё громче — ученики собирались в группы, болтая и смеясь, а кто-то уже бежал к павильону, их голоса эхом отдавались от стен. Реми повернулся к Лиаму и сказал: — Слушай, а давай поспорим, кто первый увидит что-то крутое в павильоне? — но его слова утонули в общем гаме, и он рассмеялся, ускоряя шаг. Лиам кивнул, его улыбка не дрогнула, но внутри он чувствовал, как боль в груди усиливается, и он сжал зубы, чтобы не показать этого. Праздник вокруг них кипел, но для него он казался далёким, как шум за окном.

***

После того как они с Реми разошлись, Лиам ещё несколько минут шёл по улице, его шаги были лёгкими, но мысли путались, возвращаясь к их разговору. Он только собрался с духом, чтобы углубиться в свои тревоги, как в кармане джинсов резко и настойчиво завибрировал телефон. Вибрация отозвалась глухим эхом где-то под рёбрами, заставив сердце на секунду замереть, а потом забиться чаще. Он резко остановился посреди тротуара, заставив идущего за ним пешехода отскочить в сторону. Пальцы, внезапно ставшие непослушными и влажными, с трудом нашли прорезь кармана. Он вытащил смартфон. Экран вспыхнул холодным светом, и на нём чётко и безраздельно горело имя — «Уильям». Вся кровь разом прилила к лицу Лиама, согревая кожу жарким румянцем. Уголки его губ сами собой потянулись вверх, складываясь в широкую, беззащитную улыбку, которая мгновенно сделала его глаза бездонными и сияющими. Он судорожно, почти с паникой, глотнул прохладный вечерний воздух, пытаясь унять бешеный стук в висках, и поднёс телефон к уху. Голос его сорвался на первом же слоге, выдавая всё внутреннее напряжение. — Уильям... — прошептал он, и это одно имя прозвучало как целое признание — тихое, переполненное нежностью и безудержной радостью. — Привет, Лиам. — Голос на том конце провода был тёплым, густым, как бархат, с той самой лёгкой, знакомой хрипотцой, от которой по спине Лиама пробежали мурашки. Щёки его пылали, тепло разливалось по шее, опускалось ниже. Он опустил голову, уставившись на потёртые носки своих кед, лишь бы скрыть охвативший его восторг. — Как давно я не слышал твой голос. Он такой... прекрасный. — Ты так неожиданно позвонил, — проговорил Лиам, и его собственный голос показался ему слишком тихим, срывающимся. Он переступил с ноги на ногу, крепче сжав корпус телефона в потной ладони. — Всё... всё в порядке? Ничего не случилось? — Вопрос прозвучал с лёгкой тревогой, но сквозь неё явно проступала надежда, яркая и навязчивая. — Можно сказать, случилось чудо, — Уильям рассмеялся, и этот низкий, грудной смех эхом отозвался где-то глубоко внутри Лиама. — У меня внезапно образовалось окошко. Пару часов. И я подумал... нет, я очень захотел провести их с тобой. Сердце Лиама ёкнуло и заколотилось с новой силой. Он прикусил нижнюю губу, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. — П-прямо сейчас? — вырвалось у него срывающимся, почти детским шепотом. Он замер, вслушиваясь в тишину на том конце провода, ловя каждое дыхание. — Прости мою наглость, — голос Уильяма стал мягче, извиняющимся, но от этого не менее тёплым. — Я должен был сначала спросить, свободен ли ты. Прости за эгоизм. «Я бы бросил всё. Все дела, всех людей. Просто чтобы увидеть тебя», — пронеслось в голове у Лиама. Он мысленно увидел его — эти сильные, уверенные руки, спокойные глаза, ту самую улыбку, которая согревала лучше любого солнца. Он молча кивнул, словно Уильям мог это видеть. — Нет, нет, всё в порядке! — поспешно выдохнул он, и слова вдруг полились рекой, быстрые, счастливые, полные нетерпения. — Я как раз свободен. Очень свободен! Я буду безумно рад встретиться. Когда? Где? Во сколько? — Мне безумно нравится твой энтузиазм, — снова рассмеялся Уильям, и Лиам невольно представил, как дрогнули уголки его глаз. — Я сейчас сброшу тебе адрес. Встречаемся через полчаса. Договорились? — Да! Конечно, да! — Лиам почти выкрикнул эти слова, не в силах сдержать переполнявшие его чувства. Он закончил звонок и ещё секунду стоял, прижимая горячий телефон к груди, прежде чем опустить взгляд на экран в ожидании заветного сообщения. Внутри всё пело и трепетало. Ровно через тридцать минут Лиам замер у дверей небольшой, утопающей в искусственной зелени кофейни. Его дыхание выровнялось после быстрой ходьбы, но внутри всё трепетало, как натянутая струна. Он вошел внутрь, и его обволокло тёплое, густое марево ароматов: горьковатый запах свежесмолотого кофе, сладкая ваниль, пряная корица и сливочный дух свежей выпечки. Воздух был наполнен приглушённым гулом — негромким перезвоном чашек, сдержанными обрывками разговоров, мягкими аккордами джаза, льющимися из скрытых динамиков. Он выбрал столик в самом дальнем углу, затенённый высоким растением в кадке. Сев на бархатный диванчик, он положил руки на стол и тут же убрал их, чувствуя, как они дрожат. Его пальцы принялись бесцельно теребить бумажную салфетку, складывая её в мелкие, всё уменьшающиеся квадратики, а потом снова разворачивая. Ноги под столом беспокойно переминались. Каждый раз, когда над входом звенел колокольчик, он вздрагивал и поднимал взгляд, а в его глазах вспыхивала и гасла надежда. И вот дверь открылась, впустив с улицы полосу вечернего света, и в проёме возникла высокая, мощная, до боли знакомая фигура. Уильям. Он вошёл, не спеша, его взгляд, тяжёлый и спокойный, медленно скользнул по залу и почти мгновенно нашёл Лиама в полумраке угла. Лицо омеги озарила такая ослепительная, сияющая улыбка, что Уильям на мгновение застыл, а потом его собственные губы дрогнули, сложившись в лёгкое, почти невидимое, но оттого не менее настоящее подобие улыбки. Он направился к столику, его движения были плавными и заполняющими всё пространство вокруг. Он отодвинул стул и сел напротив. Его колени под столом ненароком коснулись коленей Лиама. От этого мимолётного, случайного прикосновения по телу омеги пробежали разряды тока, заставив его едва заметно вздрогнуть. — Привет, — сказал Уильям. Его голос был тихим, глубоким, предназначенным только для него одного. Он наклонился вперёд, поставив локти на стол, и его взгляд приковался к Лиаму, излучая такое тепло, что от него таял лёд внутри. — Привет, — прошептал Лиам в ответ. Щёки его снова залились густым румянцем. Он опустил глаза на стол, но сила, исходившая от Уильяма, была магнитной, и он снова поднял взгляд, боясь упустить хоть мгновение. Его пальцы сплелись в тугой узел на коленях. Следующие два часа пролетели как одно мгновение, окутанное золотистой дымкой счастья. Лиам, воодушевлённый, говорил почти без остановки. Слова лились из него легко и стремительно. Он рассказывал о новом проекте на курсах, о книге, которая потрясла его до глубины души, о забавном случае в метро, когда он по ошибке уехал в противоположную сторону. Он тщательно, словно сапёр, обходил любые упоминания о семье, о доме, о тревогах, оставляя в повествовании только свет и воздух. — И представляешь, — говорил он, его глаза сияли, а руки взлетали в воздух, иллюстрируя рассказ, — я сижу, смотрю в окно, и думаю: «Что-то знакомые места кончились, а новые не начинаются». А потом смотрю на схему — а я еду в совершенно другую сторону! — Он рассмеялся, чистым, звонким смехом, и его пальцы коснулись края стола, бессознательно ища опору. Уильям слушал, откинувшись на спинку стула. Его поза была расслабленной, но взгляд — острым и абсолютно сосредоточенным. Он не сводил глаз с Лиама, ловя каждое его движение, каждую перемену в выражении лица. Он вставлял короткие реплики: «Это захватывающе» или «Звучит очень живо», — но главным был его взгляд. О себе он говорил мало и скупо, отделываясь общими фразами: «Работа. Всё как обычно». Но его внимание было безраздельно отдано омеге. — Мне очень нравится на тебе этот свитер, — тихо сказал Уильям, его взгляд скользнул по плечам Лиама, задержавшись на линии ключицы. — Этот цвет... он подчёркивает твои глаза. — Твои глаза сегодня сияют, как два драгоценных камня, — добавил он позже, наклоняясь чуть ближе через стол. Расстояние между ними сократилось, и Лиам почувствовал исходящее от него тепло, уловил лёгкий, дорогой аромат его парфюма. От этих слов дыхание у Лиама перехватило. — Спасибо... — пробормотал он, глядя в свою чашку. — Я просто... — Он не нашёл слов, только чувствовал, как бешено стучит сердце, а кровь гудит в ушах. Он теребил край свитера, но внутри всё наполнялось лёгким, почти головокружительным счастьем. Время от времени Уильям протягивал руку через стол. Его большая, тёплая ладонь накрывала тыльную сторону руки Лиама на несколько секунд. Это было мимолётное, лёгкое прикосновение, но от него по всему телу омеги разбегались волны жара. Они заказали ещё по кружке — крепкий эспрессо для Уильяма, ароматный травяной чай для Лиама. Они пробовали кусочки одного пирожного на двоих, и их вилки иногда встречались на тарелке, а пальцы — в воздухе, и каждый раз это рождало новую маленькую искру. — Расскажи мне о своей любимой книге, — мягко попросил Уильям, подперев голову рукой. Его взгляд был тёплым и заинтересованным. — Ты так увлечённо говоришь, это завораживает. И Лиам, краснея и запинаясь, начал рассказывать. Сначала сбивчиво, потом всё увлечённее, его глаза загорались, голос креп, жесты становились шире. Он рассказывал о характерах героев, о поворотах сюжета, и всё это — глядя в глаза Уильяму. — Ты так это переживаешь, так чувствуешь, — тихо сказал Уильям, когда Лиам замолчал, переведя дух. — Это невероятно.... — Его пальцы снова нашли руку Лиама под столом и мягко сжали её. На этот раз Лиам не отнял руку, позволив тому теплу, что шло от этого прикосновения, заполнить его всего. И тогда, когда чашки были уже пусты, а вечер за окном окончательно потемнел, Уильям произнёс то, о чём Лиам боялся даже мечтать. — Позволь мне отвезти тебя домой, — сказал он. Его голос был твёрдым, но в нём звучала такая нежность и забота, что у Лиама перехватило дыхание. «Только не до самого дома, конечно», — тут же пронеслось в голове тревожной мыслью. Но даже эта осторожная, разумная оговорка не могла погасить внезапную волну чистой, ослепительной эйфории. Он сиял, его улыбка была такой яркой, что, казалось, освещала весь угол. Он молча кивнул. Уильям поднялся, обошёл стол и протянул ему руку, чтобы помочь встать. Его пальцы крепко обхватили ладонь Лиама, сильные и надёжные. Они вышли из кофейни вместе, их плечи соприкасались при каждом шаге. Уильям открыл перед ним дверь пассажирского сидения своей машины, и его рука на мгновение легла на спину Лиама, между лопаток, — лёгкое, почти невесомое, но бесконечно значимое прикосновение. Садясь в салон, Лиам чувствовал, как счастье переполняет его, делая мир вокруг лёгким, ярким и бесконечно прекрасным. Салон дорогой машины был герметично запечатан от внешнего мира. Воздух здесь был густым, обжигающе-тёплым, пропитанным запахом дорогой кожи салона и стойким, древесно-мускусным шлейфом парфюма Уильяма, в который вплетался его собственный, естественный и мощный запах — чистый, доминирующий аромат альфы. Двери закрылись с глухим, основательным щелчком, отсекая последние звуки города, и машина бесшумно тронулась с места, лишь низкое, ровное урчание двигателя отдавалось вибрацией в полу. Лиам сидел на пассажирском сиденье, вжавшись в спинку. Его колени были плотно сжаты, пальцы с такой силой вцепились в ремень безопасности, что суставы побелели. В груди стоял холодный ком неловкости, дыхание стало частым и поверхностным. Щёки пылали жарким огнём, а сердце колотилось где-то в горле, яростно напоминая о том, как крупная ладонь Уильяма коснулась его спины у кофейни — коротко, но властно. Тишина в салоне была плотной, звенящей, и Лиам физически ощущал, как феромоны альфы наполняют маленькое пространство, вызывая лёгкое головокружение и тёплый, настойчивый спазм в самом низу живота. Уильям сидел за рулём, его сильные руки лежали на руле расслабленно, но взгляд, тяжёлый и пристальный, снова и снова скользил в сторону Лиама, задерживаясь на нём всё дольше. Он медленно, глубоко вдохнул, его грудная клетка расширилась, и он повернулся к омеге всем корпусом, отрываясь от дороги, останавливая машину. Его тело наклонилось вперёд, заполняя собой всё пространство между сиденьями. Глаза горели тёмным, почти чёрным огнём. Голос, когда он заговорил, был низким, обволакивающим, с той самой хрипотцой, что заставляла ноги Лиама подкашиваться. — Лиам... — произнёс он, и это имя прозвучало не как обращение, а как приказ, как сокровенное признание. Его губы приоткрылись, дыхание стало горячим и влажным. Лиам повернул к нему голову, его взгляд столкнулся с горящим взглядом Уильяма, и по телу омеги прокатилась волна такого жара, что его кожа покрылась мурашками. Губы задрожали, но он не успел ничего сказать, потому что Уильям уже навис над ним. Его рука поднялась, и тёплые, шершавые подушечки пальцев коснулись пылающей щеки Лиама. Пальцы были уверенными, властными. Их губы встретились в поцелуе, который начался как нежное прикосновение, но в секунду превратился в нечто голодное, животное. Губы Уильяма прижались к его губам с такой силой, что тот откинулся на подголовник. Тёплый, влажный язык альфы скользнул вперёд, властно исследуя каждый уголок его рта, и Лиам ответил с той же дикой силой, его руки взметнулись вверх и вцепились в плотную ткань рубашки на плечах Уильяма, сминая её. Поцелуй был мокрым, глубоким, их языки сплетались в жарком танце, и Лиам чувствовал на языке солоноватый, возбуждающий вкус Уильяма, от которого сознание уплывало, а в висках стучало. Крупная ладонь мужчины соскользнула с его плеча вниз, на талию, пальцы на мгновение сжали ткань свитера, а затем переместились ниже, на внутреннюю поверхность бедра, и принялись гладить её через грубую джинсу. Движение было медленным, но неумолимым, давление усиливалось, и Лиам от нахлынувшего шквала ощущений резко вздрогнул всем телом, его бёдра инстинктивно сжались. Из его горла вырвался короткий, прерывистый стон, прямо в губы Уильяма, и он отпрянул, его глаза широко распахнулись от шока, а щёки залились густым багрянцем. Уильям мгновенно отстранился. Его лицо стало строгим, брови сдвинулись. Он убрал руку, и его пальцы сжались в тугой кулак на собственном колене. Его дыхание было тяжёлым, грудь вздымалась, и он смотрел на Лиама с выражением внезапной трезвости и сожаления. — Прости. Я зашёл слишком далеко. Это непростительно с моей стороны, — произнёс он, его голос был низким и хриплым, но в нём сквозила искренняя забота. Он отвернулся и уставился на дорогу, его руки так крепко сжали руль, что кожа на костяшках натянулась. Лиаму стало до тошноты неловко. Щёки горели, словно их опалили огнём. Он опустил голову, уставившись в свои колени, его пальцы нервно теребили и скручивали край джинсовой ткани. Воздух в салоне сгустился до состояния сиропа, он был тяжёлым и густым от феромонов альфы, которые опьяняли, кружили голову и заставляли кровь бешено пульсировать в венах. Его тело всё ещё горело изнутри, тепло растекалось по бёдрам навязчивой волной, а в паху стояла тугая, налитая тяжесть, и джинсы стали тесны и неудобны. Собрав всю свою волю, он прошептал, не поднимая глаз, его голос дрожал, но в нём слышалась сталь: — Я... я не против. Чтобы ты трогал. Просто я... я не знаю, как. Что делать. У меня... такого не было, — выдохнул он, слова вырывались торопливо, путаясь. Он рискнул поднять взгляд на секунду — его глаза были огромными, тёмными, полными животного страха и такого же животного желания. Уильям развернулся к нему. Его черты смягчились, а в уголках губ дрогнула короткая, почти хищная ухмылка — добрая, но с нескрываемым оттенком собственнического торжества, которое горело в его глазах. Он мягко, но не оставляя выбора, снова притянул Лиама к себе. Одна его рука обхватила затылок омеги, пальцы впились в волосы, и он возобновил поцелуй, который с первого мгновения был влажным, требовательным, глубоким. Его язык снова проник внутрь, уже не исследуя, а завоевывая, и Лиам ответил ему, его руки обвились вокруг сильной шеи Уильяма, притягивая их тела так близко, как позволяли сиденья. Затем сильные руки альфы обхватили его под бёдрами. Мускулы напряглись, и Уильям легко, почти без усилий, приподнял омегу и усадил его к себе на колени, спиной к рулю. Лиам ахнул, его дыхание спёрлось, но он не сопротивлялся. Его ноги инстинктивно раздвинулись, чтобы удобнее устроиться на твёрдых бёдрах альфы, и он почувствовал под собой мощную, напряжённую плоть, что заставило его всё тело содрогнуться в предвкушении. Поцелуй продолжался, становясь ещё более жарким, почти удушающим. Языки сплетались, их дыхание смешалось. Руки Уильяма заскользили по его спине, ладони скользнули под свитер, касаясь горячей кожи, затем переместились на грудь, сжимая её через тонкую ткань майки, и снова вниз, на бёдра, срывая с места и комкая свитер. Его прикосновения были точными, уверенными, и Лиам извивался, его бёдра сами по себе начали совершать мелкие, потирающие движения о твёрдые мышцы ног Уильяма. — Мы не будем заходить до конца, — тяжело дышал Уильям ему в самые губы, его голос был сдавленным от собственного возбуждения. Он оторвался на мгновение, чтобы посмотреть Лиаму в глаза. Его зрачки были огромными, чёрными. — Здесь не место. Одной рукой он крепко прижимал Лиама к своей груди, его пальцы впились в его спину, а другой рукой нашел тугую выпуклость в узких джинсах омеги и накрыл её своей широкой ладонью. Он начал ритмично, без суеты, но с непререкаемой уверенностью, давить на неё, создавая интенсивное трение через несколько слоёв ткани. Ощущение было грубым, почти болезненным, и от этого невероятно возбуждающим. Лиам почувствовал, как жар нарастает внутри, его бёдра задрожали, а дыхание превратилось в серию коротких, хриплых выдохов. — Расслабься, — прошептал Уильям ему в самое ухо, его губы коснулись раковины, а низкий, грудной голос прорвался прямо в мозг, завершая начатое. Лиам застонал — громко, бессознательно, его тело выгнулось в мощном спазме, мышцы живота напряглись до предела, а затем волна оргазма накрыла его с такой силой, что в глазах потемнело. Его пальцы впились в плечи Уильяма, ногти впились в ткань рубашки, всё его тело билось в мелкой дрожи, пока волны удовольствия перекатывались через него одна за другой, вымывая все мысли. Его бёдра судорожно дёргались, прижимаясь к руке альфы, разум на мгновение отключился, оставив только слепящую белизну чистого ощущения. Сознание возвращалось медленно, а вместе с ним — дикая, всепоглощающая неловкость. Он только что... вот так, здесь, в машине, на коленях у Уильяма... Его щёки горели огнём, дыхание сбивалось, и он вжался лицом в плечо альфы, чувствуя, как его тело всё ещё пульсирует в остаточных конвульсиях. Уильям, не отпуская его, свободной рукой достал из бардачка небольшую капсулу. Его движения были выверенными и спокойными. Он поднёс её к шее Лиама и нажал. — Дыши. Это нейтрализатор. Нужно скрыть твой запах, — сказал он тихо, его голос был ровным и заботливым. Лиам машинально вдохнул лёгкий, свежий аромат, который тут же начал растворять густой, сладкий и пряный запах его собственного возбуждения, витавший в воздухе. Они сидели так несколько минут, их дыхание постепенно выравнивалось, тела всё ещё были прижаты друг к другу. Уильям медленно гладил спину Лиама плавными, успокаивающими движениями. Машина остановилась в паре кварталов от его дома. Уильям снова наклонился и страстно, коротко поцеловал его — властно, без возможности сопротивления, его язык на мгновение снова скользнул в его рот, ставя точку. — До скорого, — сказал он, и в его глазах горел тот самый огонь, что сводил Лиама с ума, — Очень скорого. Лиам вышел из машины на ватных, подкашивающихся ногах. Колени дрожали, а по коже всё ещё бегали разряды невыносимого удовольствия, смешанного со стыдом. Каждая клетка тела помнила прикосновения Уильяма. Он перешёл какую-то грань. И теперь он был бесконечно счастлив и до смерти напуган одновременно. Сердце колотилось в груди, выбивая безумный ритм, а в голове крутилось только одно имя, одно лицо, делая каждый его шаг по направлению к дому шагом в новую, пугающую и манящую реальность.

***

Лиам толкнул входную дверь плечом, и она захлопнулась за ним с глухим, резким щелчком, который эхом разнёсся по коридору. Холодный вечерний воздух снаружи сменился теплом дома, и он сразу почувствовал знакомые запахи: слабый аромат воска для мебели, которым мать натирала деревянные полки в прихожей, смешанный с более сильным, насыщенным ароматом варёной картошки, доносящимся из кухни. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоить своё сердце, которое всё ещё колотилось после встречи с Уильямом, и произнёс громко, но не слишком уверенно: — Я дома! Был у Реми, готовились к контрольной по химии. Его голос прозвучал в пустом коридоре, и он наклонился, чтобы развязать шнурки на ботинках. Пальцы слегка дрожали, и он с первого раза не попал в петлю узла, пришлось потянуть сильнее, чтобы развязать. Шнурки были мокрыми от вечерней росы, и он почувствовал, как они скользят между пальцами. Скинув ботинки, он поставил их рядом с обувной полкой, где стояли туфли отца, и прошёл по холодному полу в носках — пол был прохладным, как всегда зимой, и его ступни слегка прилипли к поверхности. Он направился в сторону кухни, его шаги были мягкими, но слышными. На кухне мать, Грейс, стояла у плиты, спиной к нему. Она была в простом хлопковом фартуке, завязанном вокруг талии, поверх строгой блузки с длинными рукавами, которые она закатала до локтей. Её волосы были собраны в аккуратный пучок на затылке, и она помешивала что-то деревянной ложкой в большой металлической кастрюле, от которой поднимался густой пар, пахнущий лавровым листом, луком и чем-то мясным, возможно, курицей. Пар окутывал её фигуру, делая воздух кухни влажным и тяжёлым. — Убери вещи и мой руки, — сказала она, не оборачиваясь. Её голос был ровным, без приветствия, просто констатация факта, как будто она продолжала разговор, который начался давно. Она не повернулась, продолжая помешивать, ложка стучала о дно кастрюли с мягким, ритмичным звуком. Лиам кивнул, хотя она этого не видела, пошел к себе, там бросил свой рюкзак в углу— тот с глухим стуком ударился о деревянную ножку стула. Рюкзак был тяжёлым от книг и тетрадей, и он почувствовал облегчение, скинув его. Взяв сменные вещи — чистую футболку, штаны и нижнее белье, — он зашёл в ванную. Щелчок выключателя был громким в тишине, и яркий свет люминесцентной лампы ослепил его на секунду, заставив прищуриться. Он подошёл к раковине, повернул кран, и прохладная вода полилась сильной струёй. Он тщательно намылил руки жидким мылом с ароматом лимона, следя, чтобы пена попала под ногти и между пальцами, растирая ладони друг о друга с тихим шуршанием. Затем смыл пену, чувствуя, как вода стекает по запястьям, и насухо вытер ладони жёстким полотенцем, которое висело на крючке — оно было шершавым и слегка влажным от предыдущего использования. Его руки всё ещё пахли мылом, и он вышел обратно на кухню, его шаги были осторожными. Вернувшись, он подошёл к посудному шкафу у стены. Дверца с лёгким скрипом поддалась его руке — петли были старыми, и скрип всегда был одним и тем же, высоким и жалобным. Он начал доставать тарелки — тяжёлые, фарфоровые, с простым синим ободком по краю. Каждая тарелка была гладкой и прохладной на ощупь, и он поставил небольшую стопку на стол, аккуратно, чтобы они не звякнули друг о друга. Затем потянулся за стаканами, стоящими на верхней полке — ему пришлось встать на цыпочки, его пальцы коснулись стекла, и он взял четыре стакана, прозрачных и тонких, чувствуя их лёгкость в руках. — Салат нужно переложить из миски в салатник, — сказала Грейс, наконец повернувшись к нему. Её взгляд скользнул по нему, быстрый и оценивающий, от головы до ног, как будто проверяя, всё ли в порядке. Её лицо было спокойным, но глаза были усталыми, с лёгкими морщинками вокруг них. — Да, сейчас, — торопливо ответил Лиам, его голос был чуть выше обычного, и он направился к холодильнику. Дверца холодильника открылась с тихим гудением, и холодный воздух пахнул молоком и сыром. Он взял большую стеклянную миску с салатом — она была тяжёлой, наполненной нарезанными овощами: огурцами, помидорами, зеленью, и заправкой, которая слегка качнулась внутри. Его влажные от мытья пальцы скользнули по гладкой поверхности миски, и она вырвалась из рук, упав вниз. Миска с громким, оглушительным звонком разбилась о кафельный пол, осколки стекла и кусочки овощей разлетелись во все стороны — зелень упала на пол, огурцы покатились, а заправка разлилась лужицей, пахнущей уксусом и маслом. Лиам замер, его сердце упало и замерло в груди, как будто остановилось. Он смотрел на осколки, чувствуя, как кровь приливает к его лицу, делая щёки горячими. Его дыхание стало прерывистым, и он сглотнул, не в силах пошевелиться. Грейс медленно положила ложку на стол. Звук металла о столешницу был негромким, но очень чётким, как удар. Она повернулась и посмотрела на него. Её лицо не выражало гнева — лишь холодное, утомлённое раздражение, губы были сжаты в тонкую линию, а брови чуть приподняты. — Лиам, — произнесла она, и его имя прозвучало как обвинение, растянутое и тяжёлое. — Соберись. Я сказала — будь внимательнее. Убери это. Сейчас же. — Прости, — пробормотал он, голос его дрогнул, стал тихим и виноватым. — Я... я нечаянно. Он бросился к шкафу под раковиной, где хранились веник и совок. Его движения были резкими, паническими, он дёрнул дверцу, и она скрипнула громче обычного. Веник был старым, с жёсткой щетиной, и он начал сметать осколки, стараясь не наступить на них — мелкие кусочки стекла звякали о металл совка, как маленькие колокольчики. Он наклонился ниже, собирая зелень и овощи, его колени коснулись холодного пола, и он почувствовал запах разлитого уксуса из заправки, который смешался с едким чувством стыда, жгущим внутри. Совок наполнился быстро, и он высыпал всё в мусорное ведро, затем взял тряпку и начал мыть пол, поливая его водой из-под крана, смывая остатки заправки и крошки. Тряпка была мокрой и тяжёлой, и он тер пол тщательно, чтобы не осталось следов, чувствуя на себе тяжёлый, молчаливый взгляд матери — она стояла неподалёку, скрестив руки на груди, и наблюдала, не говоря ни слова. Когда пол был вымыт и вытерт насухо, он молча достал новый салатник из шкафа — тот был керамическим, с ручками, и переложил салат из холодильника, где остался запасной. Его руки всё ещё слегка дрожали, и он старался не спешить, перекладывая овощи ложкой, чтобы ничего не пролить. Затем закончил накрывать на стол, расставляя ножи и вилки с преувеличенной осторожностью — каждый прибор он клал ровно, проверяя, чтобы они были параллельны тарелкам. Он добавил хлебницу с нарезанным хлебом, который мать испекла утром, и соль и перец в маленьких баночках. Стол был накрыт для четверых: для него, матери, отца и брата. Ужин начался, когда все сели за стол. Отец пришёл первым, его шаги были тяжёлыми, он сел во главе стола и посмотрел на Лиама, но не сказал ни слова. Эйден, пришел следом, его волосы были влажными от душа, и он плюхнулся на стул, не глядя на Лиама. Мать принесла кастрюлю с супом и разложила еду по тарелкам — картофельное пюре, курицу, салат. Лиам сидел сгорбившись над своей тарелкой, его спина была напряжённой, и он механически взял вилку, накалывая кусок курицы. Еда была горячей, пар поднимался от тарелки, и он пережёвывал медленно, почти не чувствуя вкуса — соль, мясо, но всё казалось безвкусным из-за кома в горле. Было слышно, как тикают часы в коридоре — тик-так, тик-так, громко в тишине. Эйден стучал вилкой о тарелку, звук был резким и повторяющимся, как будто он делал это нарочно. Отец отхлебнул воду из стакана, и глоток был громким, булькающим. Никто не говорил. Мать ела молча, её ложка скребла по тарелке с пюре. Отец жевал хлеб, его зубы скрипели слегка. Лиам не решался поднять глаз, его взгляд был прикован к тарелке, и он чувствовал, как напряжение в воздухе сгущается, становясь почти осязаемым — оно давило на плечи, делало дыхание тяжёлым. Каждый вздох, каждый скрип стула отзывался в этой звенящей тишине, словно упрек, и он доел всё, что было на тарелке, не поднимая головы. Когда мать встала, чтобы унести свою посуду, её стул скрипнул по полу, и она собрала тарелки, неся их к раковине, где они звякнули о край. Лиам почувствовал не облегчение, а лишь смену одной формы давления на другую, ещё неведомую, и он остался сидеть, уставившись в пустоту, его руки лежали на коленях, пальцы сжаты в кулаки. Ужин закончился, но напряжение осталось висеть в воздухе, как неотвязный запах.

***

Позже… Горячие струи воды из душа хлестнули по его коже, обжигая плечи и спину, смывая с тела остатки нервного пота и тот чужой, нейтральный запах нейтрализатора, который Уильям заставил его вдохнуть перед прощанием. Вода капала с волос, стекала по лицу, и Лиам закрыл глаза, чувствуя, как напряжение дня уходит в канализацию вместе с пеной. Но воспоминания о вечере не исчезли — они вернулись с новой силой, как только его веки сомкнулись, наполняя голову яркими, живыми образами, которые заставляли сердце биться чаще и кожу гореть. Он взял бутылку шампуня с полки, выдавил густую пену в ладонь и начал втирать её в волосы, его пальцы массировали кожу головы, вода смывала мыло, стекая по спине, по ягодицам и ногам. Запах шампуня — свежий, ванильный — смешался с паром, но не мог заглушить мысленный аромат феромонов Уильяма, который всё ещё витал в его памяти, делая тело чувствительным, возбуждённым. Лиам прислонился лбом к прохладной кафельной стене душевой кабины, его дыхание стало глубже, и он сжал в кулаке свой член, который уже начал твердеть от одних только мыслей. Рука скользнула легко вверх-вниз, вода и остатки шампуня делали движения скользкими, и он почувствовал, как тепло накапливается внизу живота, пульсируя с каждым толчком. В его голове был не он сам. В его голове был Уильям — его сильные руки, которые сжимали бедра Лиама в машине, притягивая ближе, его горячее дыхание на шее, которое щекотало кожу, и влажный, требовательный рот, который поглощал стоны омеги. Лиам ускорил движения рукой, его пальцы сжались крепче, и он представил, как Уильям смотрит на него своими тёмными, сосредоточенными глазами, полными желания, как его пальцы врезаются в таз Лиама, удерживая его на месте. Воспоминания стали ярче, детальнее: он видел, как рука Уильяма скользит под свитер, касаясь кожи, как губы альфы прижимаются к его шее, оставляя следы зубов, которые заставляют Лиама извиваться и стонать. «Я не против... чтобы ты трогал...» — его собственная робкая фраза отдалась в ушах жарким эхом, и стыд смешался с пьянящим возбуждением, подстегивая его сильнее. Лиам выпустил член из кулака, его рука дрожала, и он скользнул ею вниз, между ягодиц, пальцы коснулись чувствительного места. Он провёл одним пальцем по кругу, осторожно, и по телу пробежала судорога, мышцы сжались, дыхание вырвалось прерывисто. Он представил, что это не его палец, а палец Уильяма — большой, уверенный, намыленный скользкой пеной. Вода продолжала литься, стекая по его спине, и он вошёл пальцем глубже, медленно, растягивая, чувствуя смесь боли и неожиданного удовольствия, которое заставило его бедра задрожать. Фантазия унесла его дальше. Он представил, что Уильям не остановился в машине. Что они пошли до конца. Что альфа сейчас прижимает его к стене душевой, его мощные бедра врезаются в ягодицы Лиама, сначала медленно, растягивая, заполняя его полностью, а потом всё быстрее, жестче, с каждым толчком ударяясь о стену. Лиам тихо застонал, его голос эхом отразился от кафеля, и он добавил второй палец, двигая ими глубже, представляя, как член Уильяма скользит внутрь, горячий и твёрдый, растягивая его, наполняя полностью. В его воображении Уильям шептал ему в ухо, его дыхание было тяжёлым, хриплым: «Ты мой, Лиам. Я возьму тебя целиком.» Рука Лиама работала над его возбуждённым членом, сжимая и отпуская, синхронно с движениями пальцев сзади, и он почувствовал, как волны удовольствия нарастают, тело напрягается, кожа покрывается мурашками под струями воды. — Уильям... — его имя сорвалось с губ Лиама сдавленным, разбитым стоном, и он ускорил движения, его пальцы входили глубже, быстрее, представляя, как альфа хватает его за волосы, прижимая к себе, его бедра двигаются рывками, заполняя его полностью. Это было слишком — тело сжалось в тугой пружине и разрядилось ослепительной волной, которая выбила из-под ног почву. Сперма вырвалась толчками, смешиваясь с водой, стекая по животу и руке, и Лиам судорожно оперся о стену, тяжело дыша, его колени подкосились, мышцы дрожали от спазмов. Он стоял так ещё несколько минут, придя в себя, вода продолжала литься, смывая следы оргазма с его тела. Стыд вернулся, но теперь он был приглушённым, почти сладким, как лёгкое тепло в груди. Лиам представил, что Уильям где-то сейчас, возможно, думает о нём, может быть, тоже мастурбирует, вспоминая их поцелуи и прикосновения. Эта мысль заставила его сердце биться чаще, кожу гореть, и он улыбнулся сам себе под струями воды. Он был готов. Готов к большему. Готов встретиться с Уильямом снова и позволить фантазии стать реальностью. Его тело всё ещё пульсировало от удовольствия, и он выключил воду, выходя из душа, его шаги были уверенными, полными ожидания.